Единственная Планета

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Нас преследуют неудачи На Планете лето подошло к концу и наступила осень. Осень бывает разной на Раттуке, и на Планете она разнится, эта осень оказалась не очень-то красивой, но дождливой, тусклой, и мы сообща ждали начала зимы. Недавно от нас на Раттук обратно отправился Крин, — его срок пребывания на Планете истек, и хотя он сожалел о том, что покидает нас, так было решено заранее, и он соскучился по своим лорсам и своему отцу, — Лорси. Крину мы отдали массу слитков золота и алмазов, а также всякие разные приспособления для мастерства, — и он был этому очень рад. Еще бы чуть чуть, — и Крина на Планете никогда бы не отпустили обратно, а приковали силой тяжести золота планетянки, для которых он мастерил кое-что, и у нас за эти безделушки было выручено все, что только бы мы не пожелали для привольной жизни. Крин и сам не мог понять, в чем секрет его успеха, а я понял, — где бы не появлялась Анита в его украшениях, все планетянки поголовно хотели походить на нее. Но и Анита никогда не носила бы некрасивого, и даже ничего не понимающие в красоте были потрясены, настолько работа Крина была выдающейся. Маленький размер его лап позволял делать воистину удивительно тонкие работы. И это всех волновало в предвестии катастрофы! Представить сложно, однако это было так. Природа, — очень странная штука. Нам пришлось уговорить Крина взять с собой на Раттук несколько способных бигритов в обучение, и он так и сделал. Конус Лео отправился с ним в сопровождение в путь, чтобы затем вернуться, и я передал подарки для Гроси, Ирдо, Лорси, — и для всех, кого я таммало-мальски знал. Передал привет. Я заказал обратное видеописьмо от Конуса с распаковкой, и печально — в который раз, — посмотрел на свое прошлое. Но я точно знал, где сейчас мой дом, и впрочем, где мой дом был всегда. Затем Шакро неожиданно забеременела. Этой неожиданности, конечно, следовало ожидать, и она тоже отправилась на Раттук, но одна, без Эху. Эху ни в коем случае не мог прерывать работы, тут у них было полное согласие. И вот наши ряды поредели, но Алвин Уфий оставался уверенно с нами, и Конус Лео тоже, — двое гениев из планетян, загоревшихся новыми идеями, — исключительная удача. Трое бигритов, включая Алгейму, и трое планетян, — вот был новый, маленький состав. И Илма. Эху и Алвин в основном были заняты чистыми расчетами. Их нельзя было оторвать от доски, на которой они спорили, и я даже был свидетелем, как Эху сильно рычал, что-то царапая лапой, применяя старинный МЕЛ, а не электронику, а Алвин стоял у окна, и кажется, пил какой-то не вполне законный напиток. В крайнем случае, детей им не поят. Эти двое, изо всех наших, на самом деле были абсолютно счастливы. Абсолютно. Я спросил как-то Эху, что они обдумывают сейчас, и попросил не говорить ничего сугубо математического, а примерно рассказать, простыми словами. — Это сложная задача, я отвык говорить просто, — честно признался мне Эху, — но вот смотри. Вы ищете преобразователь мыслеволны. В ряд логических символов. Или в цепочку нейронов в мозгу, или сходное устройство, подобное нейросети. Но нам надо описать сперва сами мыслеволны, понять их природу. И то, почему, вступая в контакт с органом чувств бигрита, они расшифровываются. Что такое мысль до того момента, как она превратится в слова. И, кажется я могу сказать, на что более всего похожа мыслеволна — на музыку. На логику перетекающих звуков, которые дают смысл. Но вы извлекаете из этого потока вербальную логику. И вот где -то там мы и крутимся пока. Чистая математика. Вероятности. Абстракции, — понимаешь? — Давай представим, что я примерно чувствую смысл. Но что вы поняли? — Видимо, для современных планетян понимать биологически мысли, — невозможно. Это факт. Значит, речь идет об устройстве, хорошо. Но как выделить механизм реакции на мыслеволну, если его, этого механизма, нет у планетянина? В крайнем случае, он не работает,если отчасти потенциально существует. С чего начать, потому что это пока, — глухой лабиринт. Ведь и механизм восприятия бигрита мы так же не улавливаем. Легче было бы обнаружить что-то такое с планетянином, но… Я высчитал, что если иметь исходные данные, то результат возможен. Но этих данных нет. Даже я так скажу, — если были бы опеределенные реакции в момент восприятия мыслей, — все сложилось бы довольно быстро и просто. Но планетянский мозг, — не реагирует. Однако…. — Что однако? — Я высчитал, что если мозг был бы нестандартен, — да, именно так, то есть или был бы построен искусственно, в нем чего-то было больше или меньше, — я не буду вдаваться в детали, то вот такой мозг мог бы реагировать. Поэтому надо искать… необычных планетян, лучше в среде иллюзорных, но ты понимаешь, что в наших ресурсах имеется брешь, которую не покроет даже талант Крина. Наш проект никому не нужен. Кому сейчас нужно копаться в мыслях отсталых бигритов? Да никому. Поэтому разыскивать придется опытным путем. А как, — я понятия не имею. Я поговорил с Илмой, и мы стали придумывать план, но шло дело тухло. Бигритов было еще очень много на Планете, — так как же заставить незнакомых планетян опознавать присутствие мыслеполя бигритов? Приглашать кого-то в дом? Опрашивать? Мы не могли придумать ничего, кроме как приглашать друзей Алвина и Конуса заезжать к нам и честно спрашивать, «есть ли бигриты в комнате и сколько их», или примерно что-то такое. Такой наивной деятельностью мы только привели в замешательство хозяев соседних домов. Они не могли понять, почему к нам стекается поток наземного и воздушного транспорта и наши тихие, отшельнические места превращаются в малоприятный проходной двор? Это все, к большому сожалению, пришлось заканчивать. Пошли дожди, и я все с большей тревогой посматривал на Илму. Я понимал, что без меня у него прошел большой кусок жизни, что он изменился, и что, возможно, ему бы надо заниматься более важными делами. Возможно, и личными делами. Однако Илма умудрялся совмещать наш проект с преподаванием, которое он сократил, но не оставил совершенно , и почти каждый день он отправлялся в путь в школу на своем небольшом и побитом красном эплане, представляющим острый контраст с его фешенебельным кораблем, зато гармонирующим с его одеждой, и возвращался после обеда, и мы приступали как ни в чем не бывало к своим экспериментам. Я не замечал на его лице, или при нашей работе, ни капли сомнения или усталости от наших дел, хотя пока ничего не клеилось и упиралось уже в конкретную проблему, которую решить никак не удавалось. Конус и его товарищи делали нам одну за другой экспериментальные установки, и мы пользовались ими. Идти так глубоко, чтобы моделировать искусственно организмы новых планетян, более годных для чтения мыслеволн, мы пока не собирались, для этого нужен был больший штат. Но мне казалось, что еще чуть-чуть — и Илма начнет пробовать делать и такие исследования,но сколько времени они займут? Надо сказать, создание планетянских иллюзорных детей и к тому моменту находилось на высоком уровне. Илма постоянно повторял мне, что он хотел бы иметь только иллюзорное потомство. Это значило то, что у тебя будут дети, практически единые с тобой по биологическому материалу, ты будешь ими заниматься, когда сможешь, общаться, дружить, но в реальности они родятся без второй половины, и возможно, будут усыновлены другими планетянами — или, как альтернатива, вырастут без родителя, в коллективном воспитании, что не считалось неправильным на Планете. То есть, если родитель был пилотом, или вообще был так занят, что не мог воспитывать детей, возможность оставить генетический след в истории у него оставалась всегда. И более того, иллюзорные дети, явно являясь потомством планетян, признанных незаурядными, — для этого надо было проходить проверки и тесты, — пользовались в обществе уважением от рождения и особенным статусом. А некоторые приобретали его из-за заслуг. Особенно прочно такая практика возникла в эпоху длинных перелетов, когда родители приезжали — и их встречали уже взрослые дети. И здоровые: что тоже очень важно, потому что сам биологический материал пилотов-странников под космическими излучениями мог породить в себе нечто опасное. Поэтому весь материал собирался гораздо раньше, чем начинались полетные риски и облучения. Это только потом станет ясно, что пилоты в полетах достаточно защищены. Никто не отнимал у родителей иллюзорных детей никаких родительских прав, и так же считалось что общение иллюзорного родителя с семьей усыновивших ребенка планетян, — честь для этой семьи. Вот в эту область нам и предстояло двигаться, но горизонт исследований был бы тогда в слишком далеком будущем. Я уже смирялся с тем, что мы хотя бы определили правильное направление. Шакро была бы нам очень кстати, но она обзавелась двумя хорошенькими близнецами — Муа и Суа, мальчиком и девочкой, Эху уже летал к ней на Раттук и привез оттуда массу новых видеокартин, и намекал всем нам, что у детей явные способности к математике. Это было радостно, но тем не менее, мы утратили в лице Шакро хорошего биолога и ее острый, неординарный ум, тот ум, который бывает порой опасным, тот, который был нам так нужен. Меня не было на Раттуке недолго, три раттуканских месяца с половиной, но опять я замечал повсюду перемены, перемены, перемены. Я даже с удивлением не узнавал некоторых знакомых мест, и если раньше привезенных бигритов планетяне звали прирученными, и я, без сомнения, был прирученным бигритом, то теперь в отношении Раттука я бы назвал себя выселенным бигритом. Я чувствовал, что время там идет уже без меня. Что поделать, я выбрал свой путь. И, скорее всего, теперь чувствовал себя бигритом без особенной родины. И вторая моя родина теперь подвергалась конечной катастрофе. Я, как и все, старался думать об этом как можно меньше. Но надо было что-то делать в преддверии неотвратимого финала, а ожидание финала хотелось насытить смыслом. Я сидел на окне, открыв его, и смотрел в прекрасную осеннюю долину. Мюкль уже облетел почти весь, только парочка переспелых мюклин висела на недостижимой высоте на тонюсеньких веточках,  которые бы меня не выдержали. Небо посерело, и такие картины, отдаленно напоминающие сумрачный Раттук, я втайне больше люблю на Планете, нежели приятную погоду, но они очень редки. Было в этот день мне особенно, близко к сердцу, грустно и пронзительно. Раттук очень строгая, воинственная планета, и она ежечасно призывает тебя к собранности, там все в камне, и небо в гранитной пыли, и двигающийся песок часто заглушает шорохи леса и моря. Сам дух этой планеты призывает тебя, — не расслабляйся, ты зазеваешься и попадешь в овраг, ты не соберешь за ближайший час скору, — она погибнет под песчаным завалом, — и ты будешь голодать. А вот на Планете все совсем не так. Дух у нее другой, привольный. И всегда есть время подумать… Вернее, было время подумать, а теперь оно сыпется между пальцев, как в песочных часах, и почти пустая колба сверху отчетливо намекает… Мне было на окне холодно, но я хотел продуться насквозь этим неприятным промозглым, пахнущим жухлыми листьями, ветром, мне просто хотелось запомнить этот подоконник, в конце-то концов. Чтобы потом пронести его на пути к звездам, — ведь было примерно решено, что в путь мы отправимся на ракете с Илмой и в будущей новой жизни, ежели она случится после катастрофы, станем так называемыми свободными исследователями. И пусть я заработаю насморк. Внезапно я почувствовал, не поворачиваясь, что в мою комнату, — а теперь у меня была собственная комната, раньше бывшая комнатой бабушки Илмы, — зашел он сам. У нас редко выдавалась до этого минута поговорить, тем более, что мы были так заняты. Часто люди, с которыми ты живешь именно что в одном доме, не замечают друг друга, — так было и с Ракитой и Гиром, и теперь нечто похожее происходило и у меня с Илмой в его доме. — Сидишь и задумался? Что-то ты невеселый. Я вытащил привычным уже движением свое усовершенствованное устройство. Писать много мне не хотелось. — Я грущу, что наши планы отнимают так много времени у тебя, и хотя мы сделали много всего, и математики прогрессируют, я очень переживаю, - вот что я хотел сказать, но писал, конечно же, короче. — Не стоит! У нас чрезвычайно интересный поиск, и главное в нем то, что мы все этого хотим и действуем дружно. — Это неоспоримо. Но разве бывает по другому? И тут Илма как-то странно взглянул на меня, и это был его настоящий взгляд, без сносок. Внезапно проявилось то, что шло у него изнутри. То ли он усмехнулся, то ли грустно улыбнулся своим мыслям, я того не понял, но краска была новой. Невиданной мной. Он был полностью откровенен. И он ясно возражал мне, видимо, в моей наивности. — Бывает все. Я не рассказывал тебе одну длинную историю, но, кажется, пришло время ее рассказать, — все равно, ближе тебя никого нет у меня, да и ты не участвовал во всем этом. Так что можешь посмотреть со стороны. — Я слушаю тебя. — Только прикрой окно, простудишься. — Я не простужусь. Рассказ обещал, судя по всему, быть не очень быстрым, поэтому Илма без разговоров взял мою нору и поставил на подоконник, а я в нее залез. — Итак… мы тогда с тобой расстались, и я поступил в институт, — ты это знаешь. Я учился по нескольким специальностям, космотехника, физика, пилотирование, — я учился очень, очень успешно. Мне прочили карьеру ученого, но я больше всего, несмотря на научные успехи, я хотел летать. Это то состояние персонажа, о  котором часто говорят, — он рвался в космос, - и Илма улыбнулся, и продолжил, - но не в космос ты рвешься, а рвешься преодолевать барьеры, быть там, где не ступала ничья нога, — быть первым. Вот почему я так хотел летать. И добился своего. Несмотря на все вопли профессоров и научных лабораторий; не медля, после того, как я окончил высшие курсы пилотирования, я нашел себе подходящий корабль, — не спрашивай, как, — и отправился в одиночную экспедицию. Такие вылазки тогда были под большим вопросом, — облучения, сверхскорости, боковое трассирование, все влияния на организм были не изучены, — но я непременно хотел оказаться в иной галактике. Это было тогда слишком и по-настоящему опасно, карты неба подвирали, приборы навигационные там не работали, — словом, были очень большие вопросы к самому путешествию и возвращению, хватит ли топлива, сработают ли генераторы на обратном разгоне, — словом, очень большая неизвестность. Но я хотел быть в числе первых в новых галактиках. Я тогда уже решил вопрос с иллюзорным потомством, и не хотел настоящего, а меня все отговаривали, потому что "лететь бессмысленно", — так говорили все они. А меня это привлекало. Кроме того, ученые в то время были на пороге открытия Черного Мешка, то есть, я летел не только с целью исследования, но и с целью спасения жизней. Я решил как раз посмотреть, какая из планет в этой галактике может удовлетворить требовательных планетян. Хотя плана такого пока не было объявлено повсеместно, не нужно было большого ума, чтобы догадаться, какая горячка охватит уже очень скоро передовые умы. Бабушка моя как раз покинула этот мир, ты потерялся, и я решился, — нужно лететь, потому что я этому отлично обучился, и был уверен в одном — пилот должен быть не только пилотом, но и ученым, то есть, не только безудержным наблюдателем и умелым любителем быстрой езды, но и тем, кто сможет находиться у научного руля. Только это одно желание тогда и было у меня. Я вылетел ночью, с небольшого резервного космодрома, меня толком никто и не курировал, не провожал, ракета вышла на орбиту по расчетам маленького автономного центра на окраине, мне дали добро. Я сам рассчитал свой курс, и полетел в галактику 45GH8, иначе называемую «Токорово яйцо». Ни название у этого места мне не нравилось, ни ничего из известных данных о нем, — но выход на курс в Токорово яйцо в этот момент времени лежал удачно. Я и в целом руководствовался всегда моментом и случаем, не считая нужным пренебрегать знаками пространства, рассеянными на пути, однако двигаясь к своей цели. Уравнения трассирования аккурат приводили в эту галакику, и можно было воспользоваться моментом и проскочить сужающие коридоры. Токорово яйцо повернулось правильно, астероидных потоков не было, — значит, я лечу туда,и больше не сомневаюсь. Ракета была новой, но сделанной наспех, трассирование было тяжелым, и я провел месяц практически в невесомости, а потом еще и перегрузки. Наконец, приборы стали опознавать какие-то звезды на окраине галактики, и я взял курс на систему белого карлика J. Белый карлик Джей, название которому автоматически присвоила система управления, отличался в структуре редкими радиоволнами и излучениями, и хотя планеты вокруг него были не очень-то по прогнозам благоприятными, — его картина данных показалась мне необычной,и привлекла меня. Исследовал я три штуки из планет системы, не садясь на их поверхность, потому что это были или планеты с разреженной атмосферой, или слишком горячие, и только одна планета имела атмосферу и температуру катастрофической зимы. Это было хоть что-то. Я решил посадить корабль. Мне встретили айсберги и снежные бури, все было бело вокруг. Буря не унималась, я стал проводить исследования, и понял, что на этой планете все абсолютно не так. Я немедленно назвал ее «Планета де Спейна», хотя умная карта предоставляла ей название Никер. Потому что уж чего-чего, а снега и льда на ней хватало. Я не понимал, что не так, потому что все приборы работали странно. Не везде, но часто. Я просмотрел грунт, и понял, что ракета стоит на скале на груде льда, которыйимеет большую толщину, но под ним есть рядом вода, и глубокая, и не замерзшая, и там теплее, и происходит какой-то процесс. Я прорезал лед, но погружать туда прибор не годилось. Я надел скафандр всех возможных степеней защиты, и отправился в мою прорубь. И когда я преодолел темные складки льда в пять моих ростов, то я понял, что сквозь спокойную прозрачную воду внизу все залито красноватым светом, и его испускают такие маленькие красные шарики, лежавшие на отмели на дне, которые не показывали приборам ничего необычного. Изнутри из них исходил свет, но опасными они не были, в них не было радиации или чего -то еще более вредного. Я взял несколько и поднялся наверх, а свечение внутри них не прекращалось. Итак, я погрузил свою «пробу грунта» в защищенный полямибокс, все продезинфицировал, и для отдыха от физических нагрузок приступил к исследованию. Этот мир, находящийся неизвестно где, и без сомнения, несущий в себе простые формы жизни, как бы говорил в пространство, насколько нужно ценить такие планеты, как Раттук. Шансов развиваться у микроорганизмов, из-за тяжелейших условий, не было. Я собиралсяуже завтра покинуть систему карлика и эту веселую планету, как вдруг увидел, что все шарики взлетели внутри бокса без видимых причин. Они вели себя нехарактерно, однако же я, только что совершивший безрассудное погружение и до этого, — мучительные перелеты, нуждался во сне, и не думая ни о чем, сладко уснул в иной галактике на планете Спейна, как ты вот сейчас сидишь в своей норе. Я не помню до сих пор такого уюта и покоя, который поразил меня. Возможно, это была гармония мировой музыки, которая возникала рядом с этими штуками. И мне приснился сон, что эти кристаллы, — какие-то разумные, мыслящие, и что они не имеют скорости, но изменяютвремя. Или находятся во всех временах времени одновременно. Такая то ли ошибка, то ли шутка еще какого-то разума, которого не было на Спейне сейчас. И вкратце, мне приснилось, что они действуют как часть ракетного двигателя, и даже то, как это может быть устроено, хотя конструкция приснилась довольно туманно. Сон был красивый, но я решил немедленно отодвинуть его явью. Утро было белоснежным, буря стихла, я растопил снег и лед, образовавшиеся на ракете и приступил к исследованиям кристаллов. Они были многогранниками с мягкими гранями, и внутри светились. Поверхность была тусклой, матовой. Я знал, что нельзя разбивать, серьезно разрушать такую вещь, даже ради исследования. Это могло быть опасным. Свойства их были поразительны, они формировали поля, и да, начались странности, будто они имели отношение к самой загадке течения времени. Время в них и под их полем не текло линейно, порой, — мешалось полосно, или выпрыгивало. Хронограф выходил изо всяких границ. И хотя у меня было примитивное для таких исследований оборудование, я начинал всерьез подумывать, что либо что-то не так со мной, либо с приборами. Я склонялся к первому.Я назвал такие кристаллы октохронами. И ты знаешь, мне опять пришли видения, я кое-что увидел и из будущего, можно сказать, что да, я его видел, наблюдал своим внутренним взором, но до сих пор я не ведаю, что к нему может привести. Я знаю только, что оно будет. Кое–что произошло уже и в реальности, но кто знает, какая часть увиденного — мои фантазии. Все возможно. В это нельзя поверить, как и в свои сны. И эти видения наяву и были похожи на них, на сны. Об этом я говорить не хочу и не буду, это знание не плохое и не хорошее, по-моему, оно просто — лишнее, тем более все равно, наблюдая будущее, ты не испытываешь его лично. И очень многое из увиденного тогда я предпочел просто забыть. Видения начинались во время моего присутствия около кристаллов в определенный момент, когда на них воздействовалисиловые поля, и слагались под определенными условиями. Ты сейчас скажешь, что это они — это своеобразный философский камень, да? Ну, тот камень, который превращает воду в огонь, по нашим преданиям. Я до сих пор уверен, что то, что я видел там, в глубоком сне на Спейне, — это послание неведомых цивилизаций нам. До сих пор я знаю, что есть то, что неподвластно нашему скромному еще разумению. Я думал продолжать свой путь, и искать планеты, пригодные для жизни, но тут заметил, что посадочные опоры корабля повредились, и посадки в дальнейшем были бы очень рискованны. Не будучи окончательно сумасшедшим и не желая сгинуть неведомо где совершенно бесславно, уже найдя такие замечательные штуки, я через два дня необходимого отдыха и экспериментов сел в корабль и погрузил себя в глубокий сон, чтобы не испытывать перегрузок при межгалактическом перемещении. Когда я очнулся, то с трудом вспомнил все, что было со мной в этом полете. Буквально осуществившееся недавно прошедшее стало для меня грезой в какой-то параллельной реальности. В длительном сне мне снилось время, как оно идет полосами вероятностей, с разными исходами, и очень трудно, — поверь, — очень трудно было ощутить реальную нитку событий, вернуться к моей реальности. Я понял, что именно так сходят с ума, — теряют курс разума, и мозг, как потерявший управление корабль, бросает своего хозяина в разные галсы. А тот уже сам не понимает, куда же ему плыть, и начинает с одинаковой силой дрейфовать во всех направлениях. Но я нашел в себе силы осознать произошедшее. Это до сих пор самое сильное и наверное самое страшное мое переживание, — потеря реальности, но я выправился, и когда я вышел с корабля на Планете, я казался со стороны вполне нормальным планетянином. Меня проверили все комиссии и признали, что потерь для здоровья и мозга нет. По крайней мере, по внешним показателям. Но я знал, что лежит у меня на корабле. Я призвал ученый совет, но они тогда были заняты другими вещами и слабо реагировали на известия о некоторых загадочных «волшебных» кристаллах. Зато заинтересовались красочными описаниями планеты Спейна и парочка ботаников даже подхватила исследования микрофлоры и снега. Это было им интересно и понятно. Никто же не хочет браться за то, что они понимают только отдаленно и смутно, тем более в такое время, когда все лелеяли только одну мысль: «Бежать!» Бежать, покинуть Планету как можно скорее. И кто мог их упрекать в этом? Некоторые уже начали бегство, — кто на чем и кто куда. Но странным оказалось то, что Раттук, который, казалось, был создан для нормальной, пригодной, реалистичной колонии, — никому не нравился. Никто из планетян не хотел на Раттук, это было оскверненное место, грязная планета-трущоба, никто не хотел ее улучшать, и гордые планетяне не желали замарываться в столь низменной среде обитания. Я не понимал их. Одно дело я, и мое стремление в дальний космос, — я был юн, горяч, я хотел построить новый корабль, современный, и просто наудачу поколесить по галактикам — нашей и смежными с ней. Но ведь эти планетяне практически все поголовно хотели восстановления привычной жизни. Я скажу больше, — я не исключаю, что в конце концов мне придется осесть на Раттуке, и я хорошо смотрю на это, — и тут он подмигнул мне, который во все уши слушал рассказ, — и я очень радостно воспринял эту мысль. Илма совсем не ненавидел Раттук, как оказалось! — Тем более, — продолжил он, — что сейчас у вас твоими усилиями творится что-то невообразимое! Молчи, молчи, потом обсудим, я не это хочу сейчас сказать, — Илма запротестовал, потому что доподлинно знал, что при известии о Раттуке меня может отнести совсем в другую сторону. И я знал, что у него на уме сейчас что-то более важное. — Тем не менее, — снова стал рассказывать Илма, — я стал на Планете пристально изучать кристаллы, которые, я уже говорил, назвал октохронами, описывать их структуру и некоторые неординарные качества. Меня допустили в центр самостоятельных исследований, и к тому же у меня был весьма достойный диплом, который позволял в одиночку проводить эксперименты там. Но я не встречал никаких единомышленников в научной среде. Я пытался, но выглядел как пилот-странник, которым отчасти и был, а подобной публики научный мужи всегда чураются. Однажды ночью мне показалось, что я чуть не угробил серьезную и дорогую измерительную станцию, только приблизившись с кристаллом к ней. Она попросту перестала как-либо работать. К счастью, ее функции полностью восстановились, когда я отнес на достаточное расстояние от нее бокс, где они были заключены. С той поры я стал побаиваться приносить октохрон без сильной защиты в близости от датчиков. Перебои, которые я видел, не были отражены на графиках отчетов, и я опять поразился этим качествам, — казалось, кусок времени был просто вырезан из реальности и остался только в моем представлении. Я все менее полагался на себя. Время в моем сознании не шло линейно, вот что я понял (если отбросить мысли о том, что я свихнулся), и через какое-то время снова понемногу приступил к рискованным экспериментам, по возможности проводя их в самые глухие часы, когда в центре не было ни единой души, кроме функциональных роботов. И мне начали сниться сны, в них, — постоянно ракетные двигатели, их схемы, в которых были определенным образом вживлены октохроны. Эти схемы ничто не напоминали из того, что имели мы, — и возможности их были удивительными. Наконец, собрав довольно провокационного и революционного материала, я решился и заявил доклад в Центре исследований. Он назывался так: «Неизученные возможности кристаллов октохрона с планеты Спейна». Такое скромное название, ничего сенсационного. Аудитория, в которой я читал доклад, была средней и располагала примерно сорока сидячими местами. Я честно разослал приглашения всем физикам с нашей Планеты, физикам среднего звена, некоторым биологам, и плохо спал ночь накануне. Я слышал разговор в кулуарах в день перед моим сообщением: «Илма? А, это тот пилот, который недавно слетал без всякого результата в другую галактику и еще сейчас чинит свою ракету, которую он повредил там. Знаете, уважаемый Энсоли, они так любят оправдывать свои неудачи в поиске нужной планеты чем-то более важным и бесспорным, как наука, но, однако, не смыслят в ней ни черта. Поменьше бы нам таких ученых, а еще лучше, — запретить бы всю эту околонаучную лабуду. Лучше заняться гаданиями или просмотром странных фантазий, — видимо, наша Планета под конец своих дней свихнулась окончательно». Я уснул часа на три, и опять мне снились двигатели различных конфигураций, все это витало в моей голове, и наутро я с большим трудом пришел в настоящую реальность. Я отправился в Центр. Когда я зашел в аудиторию заранее, и разложил свои листы, то из этого момента почему-то сильнее всего запомнил запах кресел и дерева внутри, которое, казалось, намокло под дождем. Я включил подсветку и микрофоны и стал ждать. Прозвенел звонок — так начинались открытые публичные сообщения, отворились двери в зал. Сперва не показывался никто. Потом зашли четыре человека, — и я их помню, будто сейчас, — первым зашел именно Энсоли, который вчера разговаривал с неизвестным, — Энсоли был физиком с сомнительной репутацией, и как я понял, интерес его состоял в том, что он наблюдает, как докладчик позорится за заведомо провальной темой. За ним зашел Стей Р. Тич, это был такой убеленный сединами ученый, отошедший от дел, но живо интересующийся буквально всем, не особо вдаваясь в подробности, — он так занимал свое время. Третьим был юный Брилзи, который писал в университетской газете, — он так и писал в этой газете все время на моей памяти, пока я учился, — как я понял, писать он мог, а делать что-то сам, — нет, и так же посещал лекции в поисках разрывного материала. Еще пришел совершенно непонятный тусклый планетянин в коричневом, и последней, когда погас верхний свет, внезапно бесшумно зашла высокая дама, в роскошных одеждах пурпурного цвета, онаопоздала, пришла уже в полной темноте и села в последнем ряду. Ее появление прошло заметным только для меня, потому что я уже показывал видеокартины со Спейна и рассказывал его координаты, упомянув историю о том, почему пострадал мой корабль. Брилзи все фиксировал на ленту, и его довольное лицо доходчиво говорило мне, что материал на разоблачительную статью набирается успешно. Я перешел к научной части, показал фотографии подводного мира, пещеру, откуда набрал кристаллы, показал их виды и свойства, и даже рассказал весьма сомнительную часть, которая касалась личного ощущения времени и того, что при этом показывали приборы, доказывая как возможно, что в сознании и в физическом времени время течет при октохронах различно, но тем не менее, события в сознании являются реальностью. Публика глухо молчала, не выбивался ни один посторонний звук, и в этой вязкой тишине я не обращал на нееболее внимания, как утопленнику все равно, что напишут о нем в газете. Я показывал схемы, которые извлек из своего сознания во сне, различные схемы межпланетных, межгалактических двигателей, которые были построены на контуре времени, который формируют октохроны, — мощные и средние, они давали межпланетным кораблям такие преимущества, о которых до этого и заикнуться было невозможно. Например, мощный корабль, который мог бы перевозить вещество, по массе сравнимое с астероидом, требовал всего лишь сорока кристаллов, которые сформировали бы временное поле, необходимое для транспортировки его между галактиками. Публика, как мне казалось, к этому моменту погрузилась в сладкие сны, и когда зажегся свет, в зале оставался сидевшим только Энсоли, который, как застигнутый вор, поспешил к выходу. Брилзи уже не было, Стей Р. Тич кратко подошел ко мне и пожал руку, и спешно вышел, и потом подошла дама, на которую так и не обратили внимания мои потенциальные критики, и представилась. Но я ее уже узнал. — Меня зовут Анита гро Эли, — просто произнесла она. Это имя! Меня как охолонуло водой. Наш гений, наш верховный, авторитет всех планетян, — вот кем был Бистрель гро Эли. Ты возможно, не знаешь, кто это, Чейзи, (я поворошился в норе, чтобы была ясна моя неусыпная заинтересованность), — а это имя означает то, что рядом с ним по его значению для планетянской цивилизации все меркнет. О славном пути Бистреля нам известно практически все. Он стал легендой. И это при том, что он только перевалил за половину своего пути на вершине. Он создал очень многое из того, чем сейчас живет наша цивилизация, и структурировал все прошлые достижения. Он придал впадающей в смуту цивилизации порядок, он обозначил новые направления. Исключительный технический гениальный ум, и легкая эстетика его чертежей и находок, — все было в нем восхитительным. И его внешность, и красивая и незаурядная жена, и политическая судьба отделяла его навек от простых смертных и от остальных ученых. Все от мала до велика знали, что Бистрель, — солнце нашей закатной эпохи. Создатель многих новых областей, Бистрель, когда всем стало известно о Черном Мешке, тогда ушел в тень. Поговаривали, что он готовит новый спасительный проект, и часто его пытались об этомспросить, на что тот многократно и без изменений отвечал: «Я стараюсь как могу, старайтесь и вы». Анита предложила мне еще поговорить об увиденном и услышанном ей на докладе подробнее. Мы перешли в комнату для переговоров, где можно было беседовать без помех; Анита показалась мне очень странной, уже с первых минут я понял, что не имею дело с обычной женщиной. Она обладала незаурядным умом и хваткой, в большинстве случаев женщинам не присущей. При этом она не производила впечатления — будто она желает воспользоваться своими видимыми преимуществами себе во благо. Она спросила, почему, как я думаю, никто не интересуется тем, что я открыл. И я ответил ей честно: «Потому, что мы столкнулись с явлением, превышающим наши возможности, а этого никто не хочет признавать». Из этой беседы я понял и узнал, что сам Бистрель уже давно находится в определенном тупике, что он хотел бы отвести от нашей цивилизации опасность, но не находит выхода, как это сделать. Анита почти сразу предложила мне встретиться с ним и рассказать об услышанном ею на докладе лично. Представить даже в самом глубоком фантастическом сне такой поворот событий я не мог. Я, — никто, — и самый великий, без всяких сомнений, деятель нашего мира. Возможно, и скорее всего — за все времена. Вершина цивилизации, и я — а что я по сути сделал? Ничего, только натолкнулся на что-то необычное, и не прошел мимо. В любом случае, Анита явно была из тех, кто ловит удачу за хвост немедленно мертвой хваткой, она немедленно связалась с Бистрелем и уже через час мы мчались на ее быстром эплане в его тайную резиденцию. Я даже не успел ничего толком понять и обдумать, однако, решил, что раз так разворачивается дело, — значит пусть так дело и продолжается. Мы подлетели к местности, которая по картам считалась относительно пустынной и не подходящий для комфортного житья. За большим сплошным ограждением, как оказалось, раскинулся райский сад, куда мы и вошли. Как я начинал вспоминать, про такое место на Планете ходили различные сплетни и слухи. Тогда, как и сейчас, тоже была осень, и погода была совсем не хорошей, но за оградой был создан искусственный климат. Небо там было будто выше, оно голубело, и росли в этом саду экваториальные растения, которые не окружали бы, конечно, в естественных условиях эту резиденцию, расположенную в самом неблагоприятном районе с плохими условиями. Мне показалось, что небо нарисовано в компьютерной программе, но однако деревья —в крайнем случае, по большей части, были живыми. Вокруг вспышками возникали причудливые цветы. Я понял, почему на это место никто не обращал внимания, — оно было слито с пустыней в графических программах большой стоимости, и снаружи в видимой реальности не существовало. Все знали, что у Бистреля есть подобная резиденция, но думали, что она находится гораздо дальше, на островах. В саду пели птицы, и спокойно ходили дикие животные, тут были прирученные раттуканские ноопарды, которым кивнула Анита и отметила, что здесь они не опасны. Ноопарды были красивы, и я поверил, что они были неагрессивны, хотя приручить или повлиять на ноопарда по официальной научной версии пока совсем не выходило. Мы шли по белой дороге, и для нас сверкали алмазы в фонарях, и в самой дорожке в великом множестве, — и я понял, что Бистрель не боится роскоши, а даже ее намеренно провоцирует. Мне на самом деле было не по себе, — я попал в какой-то рай, и планетяне, которые были сейчас готовы принять меня в нем, — биологически были со мной одного вида, — а на самом деле, нет. Ведь до этого меня и слушать никто не стал бы, собирались как следует посмеяться. Контраст был уверенный, сильный. Однако я принял ситуацию. Когда же я увидел, насколько отточен до предела внутренний мир резиденции, и как красные бархатные туфли Аниты ступают по золотым плиткам, и конденсаторы выпускают в воздух влажные струи для ощущения блаженства, я осознал, что единственно грязный, инородный предмет во всем этом роскошном мире, — это я сам. Почва уплывала у меня из-под ног. Одновременно я вспоминал какие-то старые жутковатые россказни про эти места. Наконец я увидел саму резиденцию, — неожиданно низкий и на вид, простой, одноэтажный дом с большой террасой, а Анита все шла впереди, не оглядываясь на меня. Я понуро и упрямо следовал за ней. Она вошла в дом, разлетелись брызгами сидевшие у входа разноцветные птицы, она шла впереди по коридорам, не оглядываясь, сбрасывая на ходу свои покрывала. Внутри было много темного дерева, и оно пряно пахло, и шелково блестело, и даже естественно поскрипывало, будто время могло миеть власть над несокрушимой властью, которой здесь владели.А может быть, это была только иллюзия, только звуковые регистры, — и тут не было ничего натурального. А Анита все шла быстро вглубь, не обращая на меня малейшего внимания, и конца не было этим бесконечным коридорам. Она была хозяйкой этого странного дома, и ее молчание было много честней, чем если бы она попыталась провести для меня экскурсию или выказать гостеприимство, — ни то, ни другое не подходило в этой ситуации. Мой визит был деловой и, в данной ситуации, абсолютно равный. Если ты по какой-то причине нужен великим, — ты мгновенно становишься гораздо ближе к ним. Казалось, пространство тут превратилось в лабиринт бесконечных коридоров, переходов и проходов между ними, попадались и участки под открытым небом, где работали фонтаны, были участки и закрытые, даже застекленные, с воссозданными ландшафтамидругих планет. Наконец, когда мне показалось, что конца этому уже не будет, и я решу что этотолько навязчивое сновидение, она подошла к очень небольшой, всего в рост, но богато украшенной резной двери, и постучала. Да, она именно постучала рукой по двери. Дверь отворилась, внезапно резко поднявшись внутрь, и я увидел крайне маленькую, узкую комнату, буквально келью, с необозримым высоченным потолком, резко отличным по высоте от сводов коридоров, которые были относительно невысокими. Я начал догадываться, что реальность не такова, какой кажется в этом мире, или напротив, мир не таков. В стене, на которую я вначале посмотрел, находилось устремленноеввысь стрельчатое окно, оно было открыто, и в постоянно подаваемом извне теплом воздухе комнаты оставалась тяжелая дождевая влажность и прохлада, которая царила бы тут без искусственного климата. Хотя я уже ничему не верил. Окно целиком закрывало громадное дерево невиданной мне породы, создавая приличную темень. Или эта порода была с других планет, а возможно, она была фантастической. У окна практически вплотную стояло, спинкой касаясь подоконника, маленькое резное кресло, а в нем, перед небольшим по высоте столом, небрежно положив на него ноги, с прямой спиной, откинувшись назад, — сидел великий Бистрель, — светоч, которого я насилуузнал. Везде и всегда на выходах в люди он был высок и статен, а теперь передо мной предстал планетянин практически одного роста со мной, с почти поседевшей окладистой бородой, и с целиком седой, белой, как лунь, головой, но в возрасте, далеком от старости. Все в нем говорило о зрелости не по годам и глубоком уме. Его лицо балансировало на грани между простоватостью, которая была видна в определенные моменты, и почти классической красотой. Это тревожило человека, который смотрел на него. Бистрель был облачен, против обыкновения, в темно-пурпурное, почти черное хтоновское платье, везде была пыль и верные  признаки того, что тут давно не убирались. На столе перед Бистрелем и на столиках по комнате был навал приборов, бумаг, резных деревянных фигур, которые свисали со стеллажей и из углублений стен, сверху спускалась удивительная люстра из тончайших резных деревянных веток. Как оказалось, на противоположной окну стене было почти такое же окно, рядом с ним находился аквариум, с непонятными мне небольшими существами, мало похожими на рыб. Бистрель, с видимым усилием, сделал было вид, что хочет привстать, потому что места у него было для этого мало, но на самом деле он даже не сделал почти никакого движения. Это была только вежливость. Было видно, что это комната создана только для него одного, и тут он делает то, что ему заблагорассудится, и все происходящее сейчас, — чрезвычайное обстоятельство не только для меня, но и для него. — Добрый вечер, — сказал он мне спокойно и дружелюбно просто. Я что-то промямлил в ответ, подавив вспыхнувшее было автоматическое желание поклониться. — Анита, ты останешься с нами… или нет? — обратился он к жене. — Нет, я не буду вам мешать. Но после будет обед, — произнесла она и удалилась. Она могла бы сказать — после будет ночь, это было такое же непреложное заявление. Я лишний раз удивился ее красивейшему, удивительному голосу. — Я уже немного знаю о вашей находке, — сказал Бистрель, — расскажите, я очень прошу, мне вкратце еще раз, хотя вы за сегодня очень многое сказали. — Я очень прошу, — повторил Бистрель даже просительно, и его слова зазвенели у меня в голове, как признание в любви. И я начал свой рассказ заново, опустив детали полета, и сконцентрировался на технической стороне дела, и особенно, — на странных временных отклонениях октохронов. Я пытался говорить наиболее полно. Бистрель, поразительным образом, проявил к докладу подход, отличный от реакции наших уважаемых ученых. Как я понял, Бистрель был дальновиден, он находился в неумолимом поиске и цеплялся за все, чтобы увидеть что-то новое, и если пространство-время показывало ему новую дверь, то он смело брался за ручку. Он не задумывался о последствиях, вернее, он не боялся. Вот и сейчас он разговаривал со мной с большим уважением, но с огромной отстраненностью, будто я стоял с ним вровень перед лицом Вселенной. Эта отстраненная вежливость как бы подразумевала, что у меня имеются столь же великие планы, как и у него, и что за мной будто стоит такая же Планета, как и за ним. Будто некоторые вещи нам — высоким людям — понятны без слов и по умолчанию. Я сразу осознал, что это игра, в которой я выгляжу смешно, и мне приходится соглашаться с тем, что даже не проговорено вслух; ведьделами тех, кто воображаемо стоит за мной, — он совсем не интересовался. Я как бы не должен был чувствовать в общении с ним, насколько он велик. Он был радушен, без дистанции прост, и я полностью находился в его власти. И это происходило несмотря на то, что из обстановки и его внешнего вида было ясно, что он далеко не в лучшем жизненном моменте и внутреннем настроении. Я все это понимал, однако решил пренебрегать своими интересами ради судьбы Планеты. Бистрель как раз был тем лицом, которое может решать судьбу этого мира, — и даже я сомневался в тот момент в этом крайне мало. Явыкладывал снова все. Бистрель превратился в пожирающий слух. Я рассказал ему и о своих снах, и это было тем, что его заинтересовало чуть ли не более всего, — мои индивидуальные реакции на время. Он удивительно понимал меня, будто стоял рядом со мной в некоторых моментах, и время от времени прерывал мой рассказ, что задать уточняющие, точно разящие вопросы, — вот настолько он был внимателен. Рассказывать ему мне было легко и приятно, я не казался себе сумасшедшим, и пошел дальше. Я достал из кармана сверхзащищенный футляр, в котором хранил небольшой октохрон, и он предстал перед нашими глазами. Бистрель смотрел на него с видимым мне непонятным странным чувством, в его стальных глазах отражался красный огонь, который светился в кристалле. Но если это и интересовало его всерьез, то вида он не подавал. Он продолжал казаться ленивым и медлительным. — Молодой человек, вы открыли что-то необычайное. Я вижу большие практические перспективы вашего открытия. Но это потребует больших мощностей. — Для меня это несомненно. Это и было целью моего доклада. — Нам необыкновенно нужно создать экспериментальный образец двигателя, проект которого есть у вас. — Но как это осуществить? Я показываю теоретические схемы, я могу сделать чертежи и попробовать собрать небольшой образец, но у меня уйдет на это много времени. А времени у нас нет; совсем другое дело, если подключитесь вы. — Да… Возможно, вы и правы. Однако, мне нужно сделать ряд подготовительных исследований на моей базе, я только после этого соглашусь пробовать нечто большее. Вы же понимаете эфемерность того, о чем говорите? Вы согласны на такой вариант? — Я согласен лишь с тем, что необходимо двигаться вперед. И нужно все проверить неоднократно. Своей научной лаборатории у меня нет, поэтому я согласен. Я знал еще об одной особенности Бистреля, — а именно, извлекать пользу из всего важного, что говорится со стороны. Проходя мимо любых конструкций, ум его не спал; потом незадачливый изобретатель мог бы увидеть точные свои детали в проекте Бистреля, однаковряд ли он мог это заметить, потому что Бистрель придавал всему новый смысл, новое применение. Его мозг собирал все нужное, да и потом сам он вряд ли мог сказать, откуда что взялось. Он шел и подбирал чужие мысли, как забытые игрушки, как грибы в лесу, — и не чувствовал при этом ничего. Он попросту брал то, что ему было нужно, как строительный материал. И, понимая, что я становился донором гения, я не испытывал ничего — я лично ничего не сделал, а был просто выбран кем-то для передачи непонятных, в том числе и мне, знаний. Затем мы втроем пообедали и я узнал, что же подается на столе Бистреля, и уже на следующий день пошли эксперименты, в которых я сперва участвовал очень деятельно, а Бистреля на них не было. Порой приходила Анита. Для экспериментов я предоставил свои окотохроны. В какой-то момент, когда эксперименты группы стали успешно повторять мои, я перестал посещать экспериментальный центр, а потом мне пришло уведомление, что собирают уже малый ракетный двигатель, по моей схеме, для испытаний. Для этого были подключены все мощности, которыми располагала тогда Планета. Вся электроника, все сплавы, все материалы, все самое новейшее и лучшее. И лучшие специалисты. — И корабль был построен, продолжал Илма. — Это, — с большой гордостью сказал Илма, — это и есть наш корабль! Только теперь он стал еще лучше. Я, сидя в норе, все более удивлялся и все больше концы на сходились с концами. — Ракета была готова, стояла на космодроме, а меня за это время все не приглашали, да и я не лез, — продолжал Илма, — думал, что так на самом деле правильнее. Но вот Бистрель призвал меня снова на встречу с ним. Я подготовился, и ждал всего, чего только можно ожидать, и того, чего нельзя. Опять он встретил меня в кабинете, но теперь я не узнал его. Никаких разбросанных предметов не было, хрустальная чистота царила вокруг. Можно было признать только окна и деревья за ними, а кресло стало как будто выше, и сам Бистрель встречал меня стоя. Онбыл одет на этот раз так, как выглядел на людях, — всегда — в белом. На подносе с внутренними часами стоял редкий напиток ткеум, и лежали экзотические плоды теи, которые можно есть только два часа, после того, как их срывают, и затем они становятся исключительно ядовитыми. Бистрель показал мне глазами на тею и внимательно следил за мной, сомневаюсь ли я. Я не хотел ничего есть, но не сомневался, поедая этот крайне опасный и заманчивый фрукт с планеты Оссии, а потом заманчивая мякоть теи и выпитый ткеум затуманили мой разум.Я спросил, уже не яд ли я принял сейчас. Бистрель рассмеялся, и сказал, что так бывает всегда, когда тея попадает в организм в первый раз; я сам никогда бы не стал так рисковать, и удивлялся, что Бистрель, с виду такой рассудительный и спокойный, испытывает на себе, на мой взгляд, безрассудные, риски и к тому же предлагает гостю их разделить. Однако хорошо, что он не знал моих мыслей. Пол уходил у меня из-под ног, и я опирался на стену, — сидеть было негде, кроме как в единственном кресле Бистреля, которого он как бы не замечал, уверенно стоя у окна, и щурясь на свет, который пробивался сквозь листья и плясал у него на лице. Бистрель как-то даже весело смотрел на меня, а я, почти падая, ничего веселого в ситуации не видел. — Дорогой Илма, мы сделали все, как ты и показал нам. Мы построили ракету. И в чреве ее двигателя лежат твои окотохроны, восемнадцать окотохронов. Это очень много для такой, относительно легкой, ракеты, она получилась даже слишком мощной. И управление наполовину интуитивное. Но это должна быть интуиция знающего человека, который поверит в окотохронный контакт, а этого понять нельзя, пока ракета не полетит… Одно цепляется за другое. И возникает очень большая проблема. — У вас нет пилота, — сразу сказал я. — Праавильно. Пилота у нас нет. Во-первых, все лучшие незнакомые пилоты, и все знакомые хорошие пилоты мне отказали, потому что знаний ни у кого не хватает. Или же они боятся, — что, по сути, одно и тоже. И из этого следует только один вывод. — Это должен быть я, — сказал я. И что я мог еще тут сказать? — Да, больше некому лететь. Это должен быть ты. — Я полечу, никаких сомнений. Я не думал ни секунды. Я был уверен, что никакой ткеум и тея, которыми опаивал меня Бистрель, не сыграли бы никакой роли. Мне в голову не приходило поторговаться. Я был уверен в этом больше, чем кто-либо другой, и даже, если бы я улетел в этом полете в свои грезы навечно, я бы не сомневался в ту секунду в своем выборе. В конце концов, не я ли видел во снах эти чертежи, которые мне казались самыми верными? Я согласился, и на подготовку взял три дня. — А ты знаешь, куда лететь? — спросил он. — Не очень, если честно. Мне кажется, это не имеет особенного значения. — Нет, имеет. Очень большое, имеет. Нам нужны еще октохроны. Мы должны пробовать строить большой, огромный корабль, понимаешь? Если это удастся, то мы сможем вывезти, спасти с Планеты наши произведения искусства, наши храмы, нашу культуру, а все это весит немало. Я готов пойти на большие жертвы ради этого. — Я понимаю о чем идет речь, — сказал я. — Сколько окотохронов нужно для таких масштабов, по вашим расчетам? — Как ни странно, не так и много, — около трехсот. Триста окотохронов, образуя цепь, в прогрессирующей силе, способны творить чудеса. Может быть, их потребуется чуть меньше. Но триста — это крайнее количество. Так же и в твоих картах двигателей, ты знаешь, триста — этой цифры вполне достаточно. Я понял свою задачу, — мне нужно было привезти со Спейна большое количество октохронов. И стал готовиться к своему полету в другую галактику. Меня немного пугал корабль, на нем сначала хотелось бы отправиться поближе, но Бистрель настаивал на том, что полет нужно делать именно межгалактическим. У межгалактического полета другой старт, ты, Чейз, конечно этого не знаешь, но старт другой, и системным такой полет никогда не станет. Я подумал, возможно, и под воздействием средств, которые принял у Бистреля, что если случится катастрофа, то при межзвездном, а тем более при межгалактическом старте о ней никто не узнает, — так далеко и быстро уйдет корабль из галактики, и если на маленькой скорости в границах системы определить это можно, то на больших расстояниях и на таких парах подстраховать меня будет некому. Мой крах стал бы неизвестным. Я сразу это понял. Через день, когда я изучал пульт управления, ко мне пришла Анита. Я услышал шум ее быстрых шагов. — Добрый день, Илма. Вы летите завтра? — Да, посмотрим, какие свойства будут у этого нового чудо-корабля. — А нельзя было испытать его попроще? Ну, например, не в пилотируемом режиме? — Нельзя, потому что контур времени имеет обязательную биологическую составляющую. На корабле нужно живое существо. Разумное. Достаточно разумное. — Ну хорошо, значит, завтра вы вернетесь и отпразднуем. — Это будет не завтра, — рассмеялся я, — как минимум неделя нужна на межгалактический перелет. — На межгалактический? Вы сошли с ума? Новую ракету запускать сразу на громадное расстояние? Он сошел с ума, никто так не делал, так и нельзя делать, и раньше… — Это я настоял, — соврал я, — все будет прекрасно, никаких сомнений в этом нет. Анита в гневе, ни произнеся ни слова, молниеносно выскользнула с борта и я понял, что сморозил глупость. Ну куда же было теперь отступать, да я и не хотел. Тем не менее, назавтра на старте стояла и она, и Бистрель. Было видно, что они не в лучших отношениях друг к другу. Анита была неразговорчива, но Бистрель был спокоен. Они вышли, и была сделана памятная картина, в их каноническом прочтении как пары, — держась за две руки, — но больше на старте не было никого. Полет отдавал странной тайной. Я подмигнул Конусу, — ведь он возглавлял бригаду тех, кто делал техническую работу, и Конус сказал мне вот что: — Мы сделали все точно, абсолютно точно. Ракета должна летать, но внутри просто какое-то адское семя, там не все ладно с этим, — и я не понимал, шутит он или нет. — Я знаю, но ты же понимаешь, она именно такой и должна быть, — чуточку разумной. — Возможно. Или безумной. Ты сильно рискуешь, а он подставляет тебя, — и Конус кивнул в сторону Бистреля. — Значит, так надо. Я думаю, планетянам достаточно разочарований, чтобы переживать, случись что, — а тут и еще подвалит, это негоже. — Я слышал, именно эти слова он говорил Аните вчера, когда та пришла в центр и повысив голос, орала на него, какое он имеет право подставлять планетянина, который все это и придумал, многое открыл и сделал. Он ответил ей, что Планета не нуждается больше в поражениях. Тогда она парировала, что поспешность и скрытность, — неплохой залог для такого поражения. Он ничего не ответил ей. Я понял только, что Анита ни на грош не поверила мне в том, что это я был инициатором сложного полета, и что она умная женщина. С этой мыслью я проник, по возможности избегая встречи лицом к лицу с этой парой, на свое место в ракету и, недолго думая, запустил режим межгалактического полета. Я взлетел, и датчики двигателя охватили мой мозг. Путешествия этого я никогда не забуду, — такого комфорта, такого наслаждения я не испытывал от полета никогда, именно будучи профессиональным пилотом. Тем более запомнился мне этот, первый раз на октохронном двигателе. Я мог комфортно видеть и замедлять происходящее за бортом, пустота не напрягала мой мышечный тонус, я побывал и в режиме невесомости, и в режиме заземления, — все было одинаково прекрасно. Но меня ожидала посадка на Спейне, а он находился сейчас в неудобной точке для торможения. Однако моя ракета, Мираж, проходила все эти препятствия так легко, будто пушинка. Посадка была исключительно точной и мягкой. Я думаю, в этот момент я испытал практически наркотическое воздействие на свой организм, а не при приеме ткеума. На Спейне, вопреки моим ожиданиям, не было снежной бури. Но поля снега лежали, я легко нашел прежние координаты. Температура, однако, была ниже, чем та, на которую я рассчитывал. Не буду описывать тебе, Чейз, как пробивался специальными машинами лед, который стал еще толще, и то, что на самом деле могло закончиться трагично, — так это извлечение октохронов на поверхность льдов. Полет так подстегивался по времени, что машины остались прежними и не были адаптированы, в то время как условия переменились. Мне пришлось спускаться вниз почти шесть раз. В какое-то, не помню по счету, очередное погружение, уже очень уставший, я увидел лежащий на отмели в группе прочих почти фиолетовый, красно-синий октохрон, и его взял, из-за этой особенности, хотя он был совсем небольшим, и решил привезти для Аниты, за то, что она думала обо мне. Я заметил, что мысль о том, что кто-то думает обо мне, и тем более она — подкрепляет меня среди этих холодных, безжизненных пространств. Больше похожих на него камней не было. Он был неуловимо особенный, — сияющий, почти прозрачный, и в нем горел красно-фиолетово-синий мерцающий, и немного по краям черный, огонь. Хотя так странно, что огонь может быть черным. Я его взял в руку и он загорелся еще ярче. Когда я попал на корабль, то снял скафандр, и почувствовал себя абсолютно нездорово. Это не было чем-то страшным, но я решил переждать день, хотя от прогулок по Спейну пришлось отказаться. Я сидел в кают-компании, нашей кают-компании, и даже допил остатокткеума, хотя в полете делать такого себе никогда не позволял, но ткеум в такой ситуации мне помог. Октохроны я изолировал, и они лежали в боксах, полыхая, как драгоценные угли. Я подумал о том, что раз полет стал таким легким, что я преодолел недельное расстояние за полдня, а мог бы и быстрее, остается время на совершенно другие вещи, даже на отдых. Я включил музыку, старинную музыку, и она полилась какой -то невыразимой красотойи гимном каждому, кто мог ее слышать. Но через несколько делений я понял, что чувствую себя плохо и мне пришлось воспользоваться тяжелыми, сильными лекарствами, и на под их действием мне снились потрясающие сны, — я не знал, было ли это в прошлом, или в будущем, или кто-то разговаривал в этихснах со мной, и кажется, Анита снилась мне, — я не знал, сознание опять мутилось, мне снилось, что эти кристаллы… Несут в себе огромный, вселенский разум, что они даруют нам путь, который сами не могут совершать, — как мы даруем техникам схемы, и они создают что-то по нашим чертежам. Но прежнего жуткого состояния, в котором я не мог отличить явь от сна, к счастью, не было: я четко отличал сон от яви. Через день я все же решил возвращаться, даже не погуляв по такому прекрасному месту, каким в больном воображении представлялся мне в воспаленных снах Спейн. Кто знал, — мне могло стать хуже. К тому же, начиналась нешуточная снежная буря, и я понял, что хорошо, что я завершил дела в ясную погоду. Ракета послушно взвилась в воздух, и легла на курс, — я практически ничего и не делал, все было аккуратно, комфортабельно. Будто я просто сижу в комнате. И так же я и приземлился, а так как приземление было мгновенным, то отследить его не было возможности, то никто меня не встречал, только сразу из приземистого здания на космодроме выбежал человек, похожий на луч света, и ринулся ко мне, — это был Конус Лео. Мы обнялись, и упали на землю, и я видел, насколько он счастлив, он плакал от счастья видеть меня, и плакал потому, что это была его ракета, его детище. Я видел, с каким выражением родители смотрят на победы своих детей, и был поражен сходству эмоций, только усиленному. Я был очень благодарен Конусу, который все это создал. Тогда я его спросил, — Конус, а ты понимаешь вполне, как работает этот двигатель? — Я понимаю по схемам, и примерно, но не до конца. Я понимаю, какой результат порождают кристаллы и их цепочки, но я не понимаю их механизма. Хотя он очень точен. Я вернулся все же прилично больным. Ракета в полном порядке стояла на космодроме, но мне совершенно не хотелось сообщать об этом Бистрелю, — такой вот парадокс. Я слишком заболел, и заехал в больницу в совершенном одиночестве, меня там проверили и велели быть осторожнее сегодня, сказали, чтоя сильно переутомился и простудился, и пока не иду на поправку, но дали лекарство и обнадежили, что к завтрашнему дню должны быть улучшения. Я поверил, и отправился — как ты понял, — прямо сюда. К себе домой. И ко мне внезапно прилетела на своем серебристом эплане Анита. С этой поры можно было о ней и обо мне считать все самое плохое, что только можно, но плохим это никак не было. А еще на следующий день, к вечеру, меня вызвал Бистрель. Никаких раскаяний или сомнений я не испытывал абсолютно, удивляясь на себя. Я знал каким-то чутьем, что все, что касалось Аниты и меня, — его совершенно не касается. Я рассказал ему о полете, и также сообщил, что необходимые кристаллы я достал. Бистрель участвовал как руководитель в этом полете — что и было правдой, но сделал вид, что все идет отлично согласно его плану. Я понимал, что он завидует мне, и не радуется, и умом понимал, что он не может не сожалеть, что какие-то вещи прошли без его вмешательнства. Однако, я знал, что просто так Бистрель такого бы не позволил, и тут начался торг. Бистрель сказал, что если я отдам ему все необходимые — он не сказал триста, сказал — только необходимые, — для нового корабля кристаллы, то могу забирать Мираж себе и идти на все четыре стороны. Как он изящно выразился, — чтобы я «мог воспользоваться вполне своей свободой». Я прекрасно понимал, чего он хотел от меня, — я должен был отдать ему славу. Новый корабль для спасения планетян должен быть всецело его детищем. С другой стороны, у него бы теперь все вышло, у него были мощности для этого, и времени у Планеты оставалось мало, а свой личный корабль для меня одного, никого в высшем мире, в элите планетян, — это неплохой, весьма сходный, торг. Он не приглашал меня в свою компанию, у него она уже была. К тому же как бы невзначай он прибавил, что в присутствии октохронов он тоже видит во снах абсолютно такие же двигатели, как и я, — ну а как это докажешь? Может, и правда видит, и тут следует, конечно, поставить вопрос о первенстве доклада, но стоило ли оно того? Слава такого рода несет очень большую ответственность перед всей цивилизацией, и я это знал. Я ничего не сказал ему, я согласился. Но на душе стало исключительно мерзко. Кем я был и что я сделал на самом деле для проекта и что сделал Бистрель гро Эли? Я привез октохроны, — а он, распорядившись Конусом Лео и другими талантливейшими механиками, построил двигатель; под его руководством были расшифрованы во всех технологических трудностях мои схемы; он, по сути, создал и заказал ракету — а я ее только испытал.У меня не было преимуществ. И славу понесет он. Ни венками, ни ответственностью с этого момента он делиться не желал, и уверенно думал обо мне, и я это видел, — что я просто несерьезный, довольно легкомысленный планетянин, зацикленный на себе, которому нельзя доверять ничего важного.Эдакий пилот удачи, самая высокая и значимая задача которого, — быть грамотным испытателем. Тут он был совсем не прав, но я не мог противостоять ему без потерь для общего дела, и еще была важная вещь, — я не хотел позорить его и втягивать в это Аниту каксвидетеля. Это действительно для Планеты было сейчас совершенно некстати. Я мог вскрыть всю подноготную, отправиться в Лигу Вещей, — но мне не хотелось этим заниматься, я был слишком молод, и у меня была самая редчайшая, уникальная ракета, которая и сейчассамая лучшая, не считая, конечно Молнии. Но нельзя забывать, что Мираж, -корабль совсем иного типа, со своими преимуществами. Анита выслушала о событиях молча. Я не говорил про Бистреля плохо, но она все и так понимала каким-то особенным чутьем. Я подарил ей фиолетовый октохрон с черным огнем, и наказал его хранить в защитном футляре и на всякий случай никому не показывать и не отдавать ни при каких обстоятельствах. Она дала слово. Таким образом, обретя корабль, я, как и наказал мне Бистрель, «воспользовался своей свободой». Я стал словно одержимым. Я оказывался на разных планетах, принимал участие в весьма опасных приключениях, я объездил нашу галактику вдоль и поперек в поисках второй Планеты, но наша галактика — слишком плохое место для такого стечения обстоятельств. И в конце концов, я вспомнил про Планету, про свой дом, про тех, кого я тут оставил, про бабушку, про тебя — неправда, что я забыл про тебя. Я вспомнил и про Аниту, которую так необдуманно оставил, не желая ломать ее жизни. К тому же мне казалось, что история про Мираж и мое в ней участие подзабыты, концы были слишком глубоко опущены в воды, но я хотел видеть, как распространились круги по воде. Я сидел на окне в норе, замерев, и представляя себе рассказ Илмы, как будто видел все собственными глазами. Скоро стало так холодно, что я высунул только нос и глаза, так и сидел. — Ты как там, Чейз? Не уснул еще от этих историй? Не высовывайся, я вижу, что ты, — весь слух. Бигриты, — существа любопытные! Я знаю, но в этом нет ничего плохого! — А давай вторую серию завтра? — сказал Илма, — по-моему, ты достаточно набигритился нашими проблемами. В них нет ничего хорошего, и поэтому я так тебя люблю. Где бушуют страсти и где есть гибель, предчувствие конца, — происходит что-то с психикой, понимаешь? Тут происходит утечка. Поэтому ты так нужен мне, друг мой. Ты не такой, в тебе нет этого, — ложного величия, желания славы, страстей. Ненужных страстей. В тебе нет безысходности. А в Аните она была всегда, хотя… Если бы не она, ничего не получилось бывообще. Я часто спрашиваю ее, почему она пошла тогда на эту лекцию, и она всегда рассказывает одну историю, я специально много раз ее спрашивал: она случайно зашла в центр за устройством для дома, которое не делала лаборатория Бистреля. Она стояла внизу и смотрела на табло, на которых высвечивались названия лекций. И просто увидев название, она пошла. А не собиралась. «Неизведанные особенности кристаллов с планеты Спейна», — и придумать столь увлекательное название, и придумать на такой доклад пойти, — надоумудриться. Но она всегда настаивает на том, что ее повел туда внутренний голос. Понимаешь? Просто внутренний голос, и все, просто случай. Случай решил судьбу очень многих. Поэтому ее часто называют ведьмой. Но у нее так бывает часто, я даже привык. Я вылез из норы. — Чейз, ты хочешь закрыть окно? Я взял устройство и напечатал: — Завтра ты мне расскажешь вторую часть, а потом выгонишь меня. — С чего это ты взял? — Я уверен, — но я тебе все расскажу после второй части. Третью часть. — Чейз, такого просто не может быть, потому что не может быть никогда. Чтобы ты не сказал, я никогда не прогоню тебя. Но лучше, если ты скажешь все сейчас. Скажи. — Я не умею делать вступлений, — сказал я. Мне не хотелось в ночь лишаться дома, но видимо, такова была моя судьба. Илма молчал и смотрел на меня. Я не умел этому противостоять. — Я не умею делать вступлений, не люблю готовить речи. Вот. Я пришел на космодром одним днем, и увидел на Мираже свет. Я увидел и Аниту, но сначала не понял, кто это. И я забрался в корабль. И она меня почувствовала. Она так и сказала тебе. А потом я сбежал. Ты должен помнить этот день. — Ты хочешь сказать, что Анита чувствует тебя? — только и сказал Илма. — Да…. И я смотрел на него видимо огорошенно. — Ты Чейз, просто молодец! И ты негодник молчал! Я решил, что ей просто показалось! Я просто онемел. — Так это здорово! Я с ней договорюсь, и теперь –то мы получим результат, теперь я в этом уверен! А еще момент, почему ты порол такую чушь, что я тебе выгоню или что-то такое? Я не понял. — Ну… потому что я странно себя вел. Я на самом деле пробирался туда чтобы охранить корабль, но я влез не в свое дело, попал в чужие дела… Подслушивал поневоле. Я очень этого не люблю. — Я все это понял, стоит наша ракета, светится. И — непорядок. И ты решил его исправить! Я все понимаю. Знаешь, Чейзи, я практически никогда не вру. Это мой огромный недостаток, потому что вранье требует напряжения. Да, Анита знаменита, ну и что с того? Что мне эта знаменитость? Может я не меньше нее знаменитость, — сказал он и засмеялся. И мне тоже стало весело. — Давай пока отправимся спать, — завтра эксперименты, — напечатал я. — Нет. Завтра выходной. Нам нужно срочно менять программу. Завтра будет вторая часть рассказа, и от тебя тоже нужны кое-какие подробности, а я буду думать. Так внезапно закончился день, и я, озадаченный, был перенесен в норе на кровать, где через какое-то время уснул сном бигрита, которому отпустили все грехи.