Единственная Планета

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Молчание космоса Понемногу члены нашего экипажа время от времени приходили в себя. Ракета летела штатно, нами был продуман курс в галактику с планетой де Спейн, но межгалактический перелет — это совсем другое дело, чем перелет на Раттук. Он раз в десять длинее, и нам требовалось, даже при нашей большой мощности, примерно планетянский месяц, чтобы в пустоте добраться туда. Поэтому, первое, что каждый ощутил на борту, когда тяготение немного ослабло, — это навалившаяся на нас усталость, пресс, который давил на нас последние два, как минимум, года. Период огромной концентрации сменился сперва сном, который почти не прерывался. Илма предупредил, что для начала погрузит себя в искусственный сон практически на неделю для восстановления, потому что последнее время спал менее четверти суток, а такого не выдержит ни один организм. Я тоже спал, как будто выздоравливал, после болезни.Сон, — единственная моя отрада, я не видел снов, и просто проваливался в бессознательную фазу. Я слышал порой, как периодически просыпались Эху и Шакро, немного болтали, и потом так же пропадали в спячку. Верещавшие тихонько Муа и Суа тоже спали. Муа была девочка, а Суа — мальчик, они были близнецами. Как наиболее любопытный и тревожный член экипажа — а так же, надо сказать, в немалой степени нагрузочный, а не полезный, — я проверил всех. Алвин и Конус были в полном порядке, но такие же измотанные. Я поболтал немного с Алгеймой, она была по самочувствию лучше всех, потому что не так надрывалась до взлета, как мы. И подошел к двери Беа, так звали девушку, которая попала к нам в последний момент. Она не спала, но сидела очень тихо и смотрела в свое устройство, думая о чем-то важном. Ее мысли были спокойными, а вот дальше я заметил активность бигритской мысли, и какой-то подрыв привычных устоев. У нее был бигрит Сток, но я понял, что разговаривали ДВА бигрита, одного из которых я не знал. Это была девочка, и Сток — а кому же еще — обращался к ней, как к Мари. Мари явно пряталась в комнате Беа. — Видишь, — говорил Сток, — ничего страшного, ты прекрасно оказалась здесь. — Но что мы будем делать дальше? — спрашивала Мари, — ведь даже Беа не знает, что я тут. Меня выбросят в открытый космос. — Мы должны рассказать о тебе планетянам! Они, я думаю, поймут. Беа заступится. — Ты толком еще не знаешь, мне кажется, я могу тут тихо посидеть. А там и выберемся где-то и уже будет легче. Ага, подумал я. Сток спас какую-то свою подружку. Если бы он знал, как я его понимал! Я с трудом поборол в себе желание немедленно пожать его лапу и пригласить знакомиться и делать что-то важное вместе, так как был еще слаб. Однако тут же мне пришла в голову мысль, что как бы они не наделали разных глупостей, и все же стал тихонько скрестись им в дверь, и подавать бигритские сигналы: — Откройте, я друг! Они немедленно замолчали. — Ну и вот, — сказала мысленно Мари, — допрыгались. — Я друг! Откройте ненадолго, — сигналил настойчиво я. Наконец дверь на чуть-чуть приоткрылась, и оттуда высунулась небольшая морда Стока, в ожесточенном довольно виде. Я как бы этого не заметил. — Привет, — сказал я, и продолжил: — Я Чейз. Можно и Чейзи, сойдет. Сплю тут уже полнедели, ребята. Я знаю, что вас там двое, — не бойтесь, если что, я все улажу. Кое-кто без приглашения. Скандала не будет. Беру на себя. А так как я еще не отдохнул, то отправляюсь снова спать, — изрек я, стараясь говорить попроще. — Меня зовут Сток, то есть Лепесток, и со мной Мари. И еще со мной моя хозяйка Беа. — Отлично, Сток. Приветствую на борту. У нас тут неплохо, я думаю, будет чем заняться. И нас, бигритов, тут довольно много. Но я еще не выспался, Сток. Мы переработали перед отлетом, так что не обижайся, что я даже корабль вам показать почти не могу. — А капитан? — Какой такой капитан? — Ну, такой планетянин в синем комбинезоне цвета неба, который забрал Беа, мою хозяйку, сюда. — А, это Илма. Он спит, и будет спать еще минимум неделю. Он погрузил себя в искусственный сон. Корабль пока лежит на курсе, все в порядке, мы можем не беспокоиться. — Он все пустил на самотек? Мы в опасности? — взъерошенно всполошился Сток. — Не на самотек, а на программу полета. Он слишком много сделал для того, чтобы всем было сейчас спокойно. — Ему можно доверять? — спросил меня Сток с опасением. — А тебе? — спросил я. Он рассмеялся, хотя бы в этом он оказался немного с соображением. — Он твой хозяин? -спросил Сток. — Нет, он мой друг. Он мой давний друг и меня с ним многое связывает. — Я чуял, что у него есть бигрит! И теперь вижу этого самого бигрита! Когда я понял, что у него есть бигрит, я и перестал на него шипеть. И скалиться. Надеюсь, он хорошо себя ведет, — сказал Сток. — Я тоже надеюсь, — сказал я, и понял, что попал в высшее бигритское общество. Там было принято обсуждать нравы планетян. И продолжал: — Сток, только пойми верно, — мне нужен еще отдых. Вы не так измотаны, но если хотите, идите в кают-компанию, смотрите все подряд. Интересно все. — Нет уж, Чейз. Мы будем сидеть тут тихо, пока ты за нами не зайдешь, и не пропишешь легально Мари на корабль. Набигритимся потом всеми диковинками. И все нам покажешь, и все расскажешь, без проводника мы многого не поймем. — Большое спасибо, — подала голос Мари, — Сток спас меня. Уж не знаю, почему мне так повезло! Я буду сидеть тихо и ждать. Ведь никто не рад случайным гостям. Мари явно была не чета Стоку, — тиха, красива и очень сдержанна. Я вернулся в свою каюту и снова забрался в свою привычную нору. Опять мысль о Труди мне не давала никакого покоя, и именно сейчас, понимая, что я, как песчинка, вишу среди пространства, и совершенно не знаю, где она, и скорее всего, никогда не узнаю, я отчаянно… но впрочем, я прервал свое отчаяние, и подумал о том, что возможно, уже не существует уже очень многих из тех, кого я знал. Осознание этого было ужасно, несмотря на то, что мы были в безопасности. Нам теперь нужен ежедневный оптимизм и, как и прежде, — много работы, хотя условия будут комфортными, не такими, как у многих, кто улетел с Планеты самостоятельно. Наконец, я все же снова уснул. Мне пришлось даже откусить кусочек кондамомба, который я планировал научиться выращивать прямо на корабле, но пока следовало экономить. Между тем, пока наш курс лежал на де Спейн, я все больше стал просыпаться. Мне больше не нужно было постоянно спать, и я замечал, как деятельность вокруг понемногу оживилась. В один прекрасный день я с утра увидел свежего и помолодевшего Илму в коридоре, и он сказал: — А вот и я! Привет! Настала пора обмениваться утренними новостями! — Точно, а ты думал когда-нибудь, что бы делали планетяне, если бы утренних новостей не было? — Как что — они бы свихнулись. Не все, но масса, — точно. Новости людям нужны как яды. Принимать их в малом количестве означает жить. Отравлять мозг, чтобы он запускался. У кого-то свое топливо, а у кого-то — чужое. — Но у нас первосортные новости, понимаешь? У нас новость! — Давай. — У нас на борту лишний бигрит! — Как такое может быть? — Лишний! Его привел Сток, бигрит Беа. — Сток? Вот проказник! Но это значит, он хороший бигрит! Думал не только о себе, но и о ком-то еще. — Он спас свою соседку. Она такая тихая девочка, и ее зовут Мари. Видимо, ее хозяин совсем ее… не любил, не уважал и не занимался ей. Но Мари слова не говорит против него. От него ей пришлось бежать в лес, она жила рядом с космодромом, и Сток ее кормил. Про нее даже Беа не знает, хотя их двоих она кормила спокойно, не подозревая ничего. — Так, так. Сток проявил риск. Может, его разыграть? Представиться злодеями? — Ой не стоит, Илма, он не поймет сейчас. Нервничает, думает, что Мари выбросят в космос. Давай я просто их позову. И вот они вышли, — Сток очень смело, и за ним скромная, аккуратная Мари, как какая-то странница, вообще не от мира сего. — Это Мари… — начал Сток как-то неуверенно. — Мари, — моя соседка. Ей было некуда деться. И я решил… — Ну и отлично, — сказал Илма, — Мне нравится, когда много бигритов на корабле. Мари сразу подключили к Потоку. — Спасибо! — сказала Мари. — Храни вас небо! — Только так не надо, Мари, я не люблю такого высокого стиля, потому что стесняюсь. Хвалить меня не стоит. Тут Илма подошел к ней, потому что его бесконечно тронуло такое бесхитростное существо, донельзя забитое, и даже Стоком притесняемое, — поднял ее и показал ей космос из иллюминатора. В этой комнате не было окна в пол, и космоса не было видно. — Красиво? — Незабываемо! — Подумайте, что хотели бы делать у нас, Мари, и все вопросы задавайте Чейзу — он великий затейник по проказам и проектам. Так что, — и тебя касается, Сток, — не гнушайтесь и идеями самого Чейза. Он вообще целую планету изменил. И не только. Может быть, он даже две планеты изменил. Это один из лучших моих друзей, — сказал Илма с гордостью, как мне показалось. Это было лучшей наградой для меня. Мари молчала, но по ее мордочке было видно, что она думает. — Я хочу заниматься психологией, различными культами, историями поверий, и общественным устройством во времена культов, — высказала Мари свой план. А сидевший внизу Сток прямо высунул язык от такого признания. Непонятно, что он думал о Мари, но никак не это. — Ну что же, Чейз, тебе такое по зубам? — Я постараюсь что-то найти по этой теме. Я думаю, даже очень интересное дело, и пока непонятно, с чем мы столкнемся в космосе. — Пока полетим прямиком на Спейн. Как-никак, но с чего-то начинать нужно. Мы с Беа хотим покататься на белых подводных китах. Там, на Спейне, такой красивый подводный мир! Я очень пожалел, что скорее хотел отправиться назад в свое первое и второе птушествие, и мало посмотрел, но погружаться в одиночку — дело слишком рискованное. И, Чейзи, ты не бойся, мы тебя туда не возьмем, но вот Алвин пойдет с нами, он очень любит снимать видеокартины, так что ты все увидишь. А чем мы будем заниматься в этот месяц отдыха? — Я думаю, нам надо заниматься Потоком. Проверять его диапазон. И на китах, в частности. И на всех микроорагнизмах. А потом… отправимся в другие системы, будем искать пригодную для жизни новую планету. Так мы и сделали, не стали строить далеко идущих планов, тем более все были едины в одном, — пока мы как дети, сбежавшие из дома, и нам просто хочется побороздить просторы космоса, хотя, конечно, нам стоит и приискать себе пристанище, — но пока никто об этом не думал, как старались не думать и о том, какая судьба постигла наши планеты. Потихоньку я начал заниматься с Мари, и с примкнувшим к ней Стоком. Сток, на удивление, повел себя мудро: он сказал: — «Видимо, у меня нет никаких талантов, хотя я и ненавижу „всякое такое“, что любили мои лесные братья, я просто буду заниматься с Мари вместе, и хоть чему-то, да научусь. А может, из нас даже выйдет команда». Нельзя было отрицать, что это решение мне очень понравилось. Сток вообще-то был парень простой, задиристый, но в нем, что называется, «было что-то». Хотя у него сильны были предрассудки в отношении того, что именно бигриты являются лучшими во вселенной, а остальные придуманы просто для того, чтобы им прислуживать, я постарался показать ему, что это не вполне так, и что лучше быть самостоятельными. Мари показывала все степени прилежания, хотя я не вполне понимал, что ее интересует, но я видел в бесстрастнойи спокойной Мари некоторую страсть, когда наши исследования касались общественных инстинктов, рычагов управляемости массами, и как эта система менялась. На самом деле, странный интерес для девочки-бигрита, но я уже ничему не удивлялся, — были же вполне научные примеры, взять хотя бы Шакро, или Кники. Полные противоположности к Алгейме. Просто область была такая, про которую я не задумывался. Вечерами мы собирались в кают компании и играли в соревновательные игры, порой игра нас обыгрывала, — на Планете были такие вещи, хитрые, которые требовали игры ума и часто зависели от обстоятельств. В эти игры удавалось чаще всего выигрывать Илме и… Алгейме, хотя она просто часто действовала интуитивно. Как знать! А Алвин и Эху продолжали свои вероятностные анализы и прогнозы, и удалились в область, где математика уже больше похожа на импровизацию, которую доказать можно, но ты даже не поймешь доказательства, такое оно запутанное и длинное. Это как просто видеть из окна Планету, но чтобы долететь на нее, надо прошагать всю. вселенную насквозь, — вот так работали Эху и Алвин. Вычленив какой-то мотив из чертежа двигателей, они постановили, что окотохроны — разумные существа. Об этом мы догадывались, но одно дело догадываться, а другое — иметь дело с математикой. Это и убеждает, и безопаснее. Дальше они коснулись природы этих кристаллов, и пришли к выводу, что они состоят из полей, которые несут информацию. Если они передали ее, то связь с ними возможна. Это был примерно как бы расчеты для Потока, но в более расширенном виде, чтобы Поток давал возможность какого-то понимания не только бигрита, но и любого разума. В нашем двигателе сидели восемнадцать октохронов, и они образовывали единое поле, или так называемую цепь. В действиях цепи окотохронов была общая логика, которая отличалась от действий и силы одного окотохрона. Словом, математически мы были совершенно свободны для решения самых сложных и крайних задач, которые только можно было смоделировать. Кстати, нашим математическим дуэтом был примерно подсчитан возраст окотохронов, и вышло, что они примерно ровесники вселенной после ее остывания, — то есть, это древнейшая цивилизация вселенной, и можно было предположить, что до этого она имела совсем другую форму. Теперь Алвин и Эху переходили к расчетам Черного Мешка, и природе этого явления. В космосе мне было очень хорошо, и когда ученики делали успехи, или у меня начинал расти на корабле кондамомб, — я бывал искренне счастлив. Мне немного не хватало знания о том, что Труди жива. Или любого знания о ней. Сток и Мари были картиной, которая постоянно напоминала мне об этом. Было так несправедливо потерять ее, и я ругал себя за то, что дал волю мелочной чистоплотности и так называемой гордости и не стал подробно разыскивать ее. Теперь мне все это казалось глупостями начального класса. И вот мы приземлились на Спейне. Это была новая планета, но Илма побывал на ней дважды. Тут мы думали провести первые вылазки, но мне не хотелось, мне не нравился снег, и я решал оставаться на корабле. Мне хватало той картины из окна, в которой Илма, в своем сверкающем скафандре относительно легкой защиты, — на Спейне не было ничего особенно опасного, и атмосфера была похожая, (но скафандр все равно нужен, так как неизвестна природа микроорганизмов), и Беа, в своем алом, выходили по снежной тропе навстречу внезапно прорезавшемуся солнцу и падали тени, а вдали — это было видно, — сгущались облака, и природа в своей узкой гамме цвета раскрывала себя очень красиво, и вертелись снежные буруны, и небо было прорезано до самого верха.. Илма и Беа смеялись, чем-то напоминая мне Ракиту и Гира, и сама Беа напоминала мне о Раките, — она была красивая и самостоятельная планетянка, и она играла и гладила меня, что порой приводило к большой ревности дурного Стока. Беа мне нравилась, потому как относилась ко мне просто, да и толком она и не знала, что у меня была какая-то история, — мне кажется, она симпатизировала мне, хотя обожала своего Стока. И часть этого обожания отражалась и на моей шкуре. Никто не мог представить, как порой мне не хватало простого времяпровождения, и почему я так полюбил, в конце-то концов, играть в вытолкни. Я не раз вспоминал и Молу, которая открыла чесальный салон. В первый момент это показалось мне очень смешным и нелепым. И хотя я бы удавился,но не пошел туда, грусть меня охватывала и от этого факта, — потому, что я даже не мог сказать про себя, что я полностью нормальный бигрит. У меня не выходило ничего, что легко получалось у всех, и порой мне так хотелось просто отключить сознание. Чесаниевесьма, по идее, подходило. Одно время я думал, что Илма испытывает что-то похожее, — но нет; он был совершенно гармоничен, наверное, отчасти и гениален, — он никогда не шел против природы, просто природа у него была такая, — но все же Беа как-то умела сгладить острые углы и порадовать меня. Я ее за это полюбил, хотя, навреное, — эгоистично. Она приносила мне разные вкусные вещи и разговаривала со мной, конечно, через Поток. — Ты не думаешь, что я подлизываюсь к тебе, Чейз? — Считайте, что я практически обиделся, но, к счастью, привык, что вы говорите часто полную глупость, будто во вред себе. — Это так и есть, Чейз, в нас есть разрушительное начало, Но хорошо, что в бигритах этого нет. — Да, вы совершенно правы — в нас есть глупость, дикость, варварство, — но этого — самоубийственного анализа — в нас нет. Мы в этом звери, и не это ли прекрасно в нас? — И это так же. Если бы не Сток, я просто не знаю, как бы я выжила. На Планете тогда творились странные дела, и конечно, и Илма, и Сток, на всем свете, — два самых дорогих мне существа. И теперь вас стало больше. Я могу тебе верить, для меня это просто бесценная вещь. Такие вы замечательные! Мой Сток, он просто мой Сток, но я понимаю, что ты — немного другое дело, Чейз, ты для меня как мои профессора. Ты истинно мудрый. — Да уж, да уж. Я самый что ни на есть дурак, Беа. Ну для себя, — я дурак, тут такое заклятье — хорош для всех и плох для себя. Либо одно, либо другое. — Если так думать, то скорее всего так и будет. Но тут ты должен сам и о себе подумать. — Правильно, верно, — опять сам. Правильно говорите! Вот так часто мы болтали с Беа. А потом Алвин показывал мне видеокартины, про Илму и Беа, как они ныряют на глубине, и как катаются вместе с белыми китами в темной воде, и какое свечение выходит из подводной пещеры октохронов. Но я готовился к тому, что мне предстояло. На следующий день Илма сказал, что пора пробовать Поток, что расширили настройки. Особенный упор в предстоящем эксперименте делался на мое восприятие, потому что в последнее время было отмечено, что мои телепатические и экстрасенсорные возможности на редкость возросли. Это произошло прямо в полете. Я и сам был этому не рад, но не мог не отметить такого факта. Я был за то, чтобы парочку окотохронов вытащить и провести исследование на корабле. Как бы не был упрям Илма, однако он согласился, что испытывать устройство на глубине, — не имеет никакого смысла. Я очень боялся глубины. Наступил важный день. Илма выложил на овальное блюдо три окотохрона, небольших, самых обычных. Между ними возникла цепь — потянулись такие усики от одного к другому, и мерцание стало синхронным. Приборы смогли зафиксировать только повышение энергий, но они не понимали, что происходит в физическом поле. Определенные нарушения со временем испытывали все, но они были субъективными, и не поддавались измерению. Это я уже чувствовал. Мне было сложно, потому что в последнее время я улавливал мысли всех, и единственное что спасало меня — уединение, или один, максимально двое, собеседников. Теперь же собрались все члены экипажа. Илма открыл порт в усовершенствованный Поток, но на нем все равно нужно настраиваться на волну. Он произвел ряд предписанных манипуляций. Что-то начало происходить, но понять, что, было сперва очень трудно. Потому что часть комнаты просто провалилась в моем сознании, Алвин уже десять минут, как я чувствовал, улыбался мне напротив застывшей улыбкой, Илма плыл перед моими глазами, Беа увеличивалась, — мне будто дали дозу соли, но я, как мог, собирал себя, и наблюдал происходящее. Кристаллы увеличивались визуально, или в голове моей. Я уже не понимал разницы. Наконец волна понимания стала доходить до меня, это была совсем не вербальная, непонятная, запутанная волна — но это был разумный сигнал. Он шел из глубины прошлого. И из будущего одновременно. По нему ощущалось ясно, что поля и заключающие их оболочки — кристаллы октохроны, — существуют вне привычных границ времени. Они существуют вне времени вообще, или до времени, — это сложно было ощутить. Однако, как успел отметить я, наш эксперимент очень рискованный. Я, видимо, все же потерял сознание, и тогда только очнулся, когда понял, что лица моих спутников с тревогой смотрят сверху на меня. — Очнулся наконец, — сказал Илма. — Чейз, Чейз, — ты как? Ты пришел в себя? Я попробовал пошевелиться, и у меня получилось. Я приподнялся и встал на лапы, и фыркнул, видимо, это вышло забавно, и все улыбнулись. — Мне кажется, меня немного сплющило временем, — изрек я, и снова прилег. — А нам кажется, что достаточно много. Что с тобой случилось? — А вы не видели? — спросил я. — Нет, у нас все было как обычно. — Как обычно? — изумился я, и тут перед моими глазами встала ясная картина того, что же я почувствовал и понял. — Видимо, я почувствовал передачу. Не знаю, но кажется, у меня получилось, — тут и мне пришлось попросить у Илмы кондамомб. Съев небольшой кусок, и, как только что вылупившийся ксароф, поулыбавшись в пространство, глядя на терпеливые лица слушателей, я продолжил, потому что они ждали, но довольно медленно: — Я понял примерно вот что — с нами говорит древняя цивилизация из глубины октохронов, превратившаяся просто в поля, в темную энергию, невидимую глазу материю. Теневую материю. Они не имеют никаких биологических тел, но все же они существуют, и пытаются помочь нам. Уже давно их мира нет. Я понял так, что их пространства больше нет. Мы возникли на этом месте. Возможно, там было больше измерений, чем у нас, там иначе устроено время, и это играет роль, когда они рисуют нам двигатели, — они моделируют перелетычерез пространство, используя свои измерения, невидимые нам. Проводят нас своими пустырями, если можно так выразиться, потому что им ведомы все дороги. Теневая материя, которая нас окружает — это остатки их мира, предыдущей Вселенной. Их тело нельзя воссоздать в наших условиях, в теперешней реальности. И поэтому они хотят помочь нам не утратить тела и придумать способ на будущее, чтобы выжить и сохранить физическое тело. Но в них есть и темная сторона. Я не очень понял этот момент, — если частично октохроны все же помогают нам, то есть и противоположные точки зрения на нас. Но это трудно было расчленить, так как все они, по сути — единое поле. Что-то происходило недавно с большой частью октохронов, — это я почувствовал так же. Все они объединены в единую сеть, неважно, в каком месте Вселенной они обнаруживаются. По идее, они могут обнаружиться в пространстве на любом месте, но не могут передвигаться. И как-то хитро было ими придумано, или они что-то предвидели, или подвели так –но разумеется, встреча Илмой на Спейне окотохронов не случайна. Этого я точно не понял. И еще я увидел мир октохронов, — там есть отдельные поля, сливающиеся поля, — но есть одно отдельное, ключевое поле, которое решает все. Оно находится в стороне, и никогда не сливается с другими. Я понял, как Илма чувствовал себя, когда они присылали ему чертежи. Я испытываю это же сейчас… Смещение реальности. Может, я на этот момент показался им оптимумом, — тем, кто истолкует наиболее правильно их мысли, — скорее, так. Наиболее точный выбор, — как выбор Илмы, когда они верили, что он запомнит и правильно нарисует сложнейший двигатель, и когда он встретился им впервые, — но это вряд ли. Они заманили его на Спейн. Тут вариантов быть не может. — Вот бы еще понимать, не опасны ли они. С другой стороны, это уже часть Вселенной, часть природы, — и она может оказаться повсюду. Кто может гарантировать, что если частично октохроны вместили свой разум в маленькие кристаллы, они не вместили его в большие поля, которые мы не можем пока прочесть? И если маленькие кристаллы, это возможно, концентрат, то кто может поручиться, что все эти Черные мешки, загадочного происхождения — тоже не являются голосом той Вселенной, которая была до нас? Мы же скорее всего,заняли чье-то пространство, победили в этой схватке, — но мы поглотили чьи-то миры, чью-то материю. Но если отчасти они за нас, — почему, я кстати сказать не могу, мы не должны отворачиваться, хотя это очень сложная вещь. Мы все равно должны двигаться вперед. Тут я вздрогнул. — Илма, переведи срочно передатчик на волну октохронов, — внезапно попросил я. — А не достаточно ли тебе на сегодня? — Это что-то важное, если мне будет плохо, просто прекрати это. Но включи на немного. Он включил, и я снова провалился в забытье. На этот раз все было получше. Я увидел, как в отдалении космоса путешествуют такие же окотохроны, издалека, заключенные в двигателе корабля, и наши окотохроны как бы передают им приветствие. Вот и все, — это было простым приветствием. Я очнулся сам. — В квадрате 459234—1 появился корабль, который летит на октохронном двигателе, и наши окотохроны передают ему привет, а те отвечают, — сказал я, — почему-то это важная информация. Так я понял. — Немедленно по местам, — скомандовал Илма, — будем взлетать, мы не можем упустить этот корабль. Будем цепляться за то, что нам падает под ноги. Все практически мгновенно заняли места при взлете, и Илма дал межгалактический старт, и корабль мигом занял более выгодную позицию для отслеживания. Пока мы двигались наугад, но через несколько делений он на самом деле засек на физическом приборе быстро двигающуюся точку искусственного происхождения. Скорее всего, это был корабль, больше вариантов не было. Мы стали передавать сигнал встретиться, сигнал о том, кто мы, и двигались навстречу. Наши сердца были очень встревожены. Мы понятия не имели, кто может иметь такой же практически продвинутый октохронный двигатель, как у нас. Тем более, что сами окотохроныпоказали нам этот борт. Через некоторое время с большой радостью мы обнаружили, что корабль ответил нам на вполне понятном двоичном коде, на котором мы обращались, что сообщение принято и запросил наши резоны. — Откуда вы? — передали сигнал мы. — А вы откуда? — ответили нам. — Мы идем с миром, мы с погибшей Планеты, — ответили мы. — Хорошо, но словам не следует верить. Давайте сделаем недоступное сближение, — предложил неизвестный борт. Практика космического этикета в такой ситуации соблюдалась чужаком неукоснительно, чему мы даже подивились. Если корабль в курсе недоступного сближения, — то все не так страшно, по крайней мере, он из нашего мира. Кодекс космической безопасности был разработан еще давно, и в целом, не применялся, он имелся теоретически, и был создан лучшими математиками и коммуникаторами Планеты. И распространен на все пространства, так или иначе имеющие галактические корабли — их было очень немного, и они мало интересовались друг другом. Это было откровение галактического уровня, — межзвездным братьям нет, по большей части, абсолютно никакого дела друг до друга. Однако осторожные планетяне постарались внедрить определенный кодекс безопасности, и распространить его по всей галактике. В случае встречи с неизвестным кораблем никогда не следовало сразу швартоваться и бросаться в объятия. Сперва нужно было приблизиться, проверить стабильность и намерение сближения, состояние атмосфер и код жизни. Расстояние должно было исключать возможность нападения или возможность не отражения атаки. Дальше нужно было выслать какие-то доказательства происхождения, и после таких процедур приблизиться на линию доступного сближения. А вот дальше были возможны варианты, в зависимости от того, какие формы путешествуют на корабле и в каком виде. Меня каждый раз удивляли эти жители самой прекрасной Планеты в галактике, — они будто никогда не хотели пользоваться своими возможностями, но… по всей видимости, жители других планет вполне разделяли их взгляды. Нельзя было исключать и захват и буксир по каким-либо причинам даже благонадежного корабля, — в этом случае, все равно, общение должно было начаться с выхода катеров в пространство между кораблями, и уже после этого проверялись системы кораблей и возможное их сближение и совместный дрейф. Недоступное сближение показало, что еще невидимый в деталях корабль находится под вполне понятным нам руководством, которое, однако, не хочет до конца раскрывать свои карты. Это было резонно, и мы решились на этап так называемого доступного сближения. На этом этапе мы заявили, что путешествуем мы с объекта — и дали координаты Планеты. На что получили ответ: — Нам известно, что на объекте «Планета» существует только один продвинутый корабль межгалактического класса, и, следовательно, мы не можем быть этим кораблем. Сказать пришлецам, что это настолько темная история, что это не тема для сообщений по связи, мы не могли. Отвечали, что детали можем предоставить, если намерения всех сторон исключительно миролюбивы. Противоположная сторона предложила послать пробный катер с роботом и выслать образец почвы и ознакомительный диск с своей родной планеты, тоже самое решили сделать и мы. Наши корабли легли в дрейф, и катера вылетели для обмена данными об атмосфере внутри кораблей и образцами. Мы с большим интересом наблюдали это космическое приключение. Прошло какое-то время, и вот наш катер вернулся, прошел все обеззараживающие камеры, и мы увидели — видеограммы Планеты, воздух идентичный нашему, почву Планеты, все как и ожидалось. Да и диски наши были просто одинаковыми. — Значит, этот корабль, — Молния? — спросила Беа. — Нет, не все так просто, Молния большая, она огромная. Это может быть катер с Молнии, но что он тут делает без большого корабля, вот у меня вопрос? Атмосфера-то наша, но может ее подменили? Катер может быть захвачен, нам нужна осторожность, — сказал Алвин. Мы ожидали сигналов с другого корабля. Наконец он пришел. — Мы получили ваше послание. Оно говорит о том, что и мы и вы, — выходцы с Планеты, но мы не знаем, кем вы можете быть. — То же самое мы можем сказать и о вас, ведь Молния значительно больше, — передал Илма. — Так, вы знаете о Молнии, а наш катер с Молнии, — патрульный. Но тоже мощный. — Так что же мы будем делать теперь? Мы нашли вас по сигналу окотохронов, которые в нашем двигателе, и они почувствовали ваш двигатель, тут ошибки быть не может. Вернее, это сами окотохроны с вашего борта вышли с нами на связь. — Не может быть ошибки, согласны. Наши двигатели практически идентичны, но пока мы не можем установить личности, веры не будет никому. Нужно рискнуть, — предложил загадочный корабль. И все мы понимали, что и наш корабль представляется даже большей загадкойдля тех, других. — Могут ли наши представители встретиться на катерах, не подвергая сами корабли риску? — Нам нужно обдумать решение, — ответил Илма за всех, — дайте некоторое время. — Смотрите, какой риск они предлагают нам, — сказал Эху. — Надо попробовать поймать их мыслеволны, — сказал Илма. — На таком расстоянии? Это практически невозможно. — Но ведь октохроны смогли что-то почувствовать. Хотя бы характер волн. И он практически немедленно переговорил с тем, с кем разговаривал. — Если мы на таком же расстоянии вышлем катер с сигнальной идентификационной системой, по которой вас и обнаружили, вы не будете возражать? Если система не выявит ничего страшного, то мы вышлем члена экипажа на приветственную встречу. — Хорошо, — ответил корабль, мы не против. И вот уже Поток и дистанционный передатчик вылетели на точку встречи, и расстояние для прибора сократилось вдвое. Другой Поток ловил сигнал первого и передавал нам. Все настроились, и когда Поток зафиксировался, он стал делать передачу. Все наши были на местах, и тут Беа сказала: — Ничего враждебного в их волнах нет. Они веселые, игривые, смелые, и даже какие-то планетянские вполне. Я так ощущаю передачу с моего Потока, — сказала она. Я согласился с ней, — сигналы мне даже очень понравились. Симпатические какие-то были сигналы. Молодые. — Мы одобряем встречу и готовим члена экипажа, — сказал Илма. И тут каждый закричал: — Пойду я! — Вы забываете, что существуют некоторые правила риска, — возразил всем Илма. — Я бы хотел их отменить, но… Тут четкий порядок того, кто должен подвергаться опасности, мнимой или гипотетической; я бы очень хотел пойти, но мне идти никак нельзя. Я ответственное лицо за вас всех. Без меня корабль подвергается риску в большей степени, чем со мной… Бигрита посылать нельзя так же. — Почему! — возмутился я. — Нельзя, и тем более, тебе идти по тем же причинам нельзя. У тебя есть знания и ответственность на Раттуке. И еще, я могу тебе запретить, — не из каких ни личных соображений. А просто запретить, потому что ты один улавливаешь так хорошо сигналы октохронов, а это может быть очень важно. Они контактируют с тобой. Я знаю, что я должен сказать и кого назначить идти, знаю. — Я должен идти, — сказал Конус, — это не очень страшно, там нет ничего опасного. Я тут соскучился по острым впечатлениям. Илма очень тяжело вздохнул в ответ. — Передо мной стоит ответственность за успех всей миссии, добровольно нами взваленной на себя же... Я, как капитан, должен пойти по принципу минимума риска для всех остающихся членов экипажа. И поэтому должна пойти Беа. Нет никаких для меня оправданий, ведь я сам пригласил ее, и поневоле она стала самым независимым членом экипажа. Это правильное слово, — не то что неважным, не то что нелюбимым или ненужным, — а именно что, независимым. — Я пойду с огромной радостью! — сказала Беа, — это честь для меня. Илма тяжело вздохнул. — Ты можешь пойти, но сделаем так, — с обозримого расстояния запросишь видеозапись того, кто выйдет тебе навстречу. Хотя и приличный вид не может ничего гарантировать. Конус просто был очень опечален; то же самое мог сказать и Алвин Уфий. — Я чувствую себя больным… и беззубым, сказал он. — Я не буду говорить тебе, Конус, как я себя чувствую. Я думаю, мы тут не для анализа чувства. Но правила таковы, — или мы должны отказаться от этой идеи, но это глубоко неправильно. На то и нужен кто-то, чтоб он решал… к сожалению. Я не думал, что мне придется дойти до такого. — Это совершенно правильно, — сказала Беа, — я рвусь в бой. Я не упомянул, что уже вскорости после нашего вылета Беа, совершенно неожиданно для себя, наконец прозрела. Это прочили ей уже давно все специалисты на Планете, с тех пор как стало ясно, что нет причин для ее слепоты, и видимо, она имеет под собой какие-тодругие причины. Но она прозрела с нами, в глубинах космоса, и с той поры приобретала все более твердый характер и завоевала уважение к себе своей смелостью, которая была настоящей. Итак, Беа, не долго думая, снарядилась в путь, и вылетела. До точки встречи надо было лететь на катере довольно долгое время, большое расстояние, и мы наблюдали ее перелет на электронном экране. Вот корабли зависли, — видимо, это настал момент передачи видео. Прошло какое-то время, и корабли… пошли на сближение, и, видимо, один пришвартовался к другому. Какое-то, очень недолгое время они провисели так, и потом катер Беа полетел назад к нам. — Вот и не знаешь совсем, чего ждать, — сказал Илма. И все были молчаливо согласны с этим. Сток сидел у входа, он был самым несчастным бигритом во Вселенной. У Стока и Беа были какие-то особенные отношения, ревностные и горячие, Сток и рычал порой, порой и Беа на него скандалила, и Сток и ревновал, многое что вытворял этот бигрит, очень эмоциональный в отличие от меня, — но он был искренним и трогательным, с ним рядом сидела Мари, пытаясь его поддержать. Но Сток был абсолютно безутешен и нервен, уши у него висели, хвост дергался, — он переживал. — Сток, — сказал Илма ему. — Я порой думаю, что как хорошо, что у планетян нет хвоста, — мой хвост бы точно дергался, как сейчас у тебя. Сток взглянул на него рассеянно, и отвернулся, — мол, не примазывайся, это ты один во всем виноват. И не тебе упрекать меня в поведении хвоста! Наконец, катер наш стал приближаться на такое расстояние, что установилась какая-никакая связь. — Как ты там, Беа, — сразу встретили ее наши сообщения. — Порядок, полный порядок у меня. Новости будут, и они очень плохие. Готовьтесь. Ничего не надо оборонять, — это корабль планетян, катер с Молнии. Мы выдохнули, вдохнули и снова не выдыхали, так как не могли понять, к чему же нам готовиться, раз у Беа все в порядке. — Что-то с Молнией, — сказал Алвин. Конус дернулся. — С Молнией не может быть ничего плохого, там все прекрасно сделано… Хотя космос такая вещь, — непредсказуемая. Наконец корабль пришвартовался. Беа выдержала самую большую скорость и самую большую паузу, и ничего нам больше не передавала до своего физического возвращения. Наступил торжественный момент, и мы собрались у переходного кольца. Мы знали, что сейчас откроется стальная дверь, потом прозрачная, и золотая, — и тогда мы увидим Беа и планетянина с катера. Открылась первая дверь, вторая, и третья. Стояла Беа, а рядом с ней, — девочка-подросток, девочка с темными глазами, каштановой кожей, быстрым взглядом. Это было видно сквозь купол скафандра отчетливо. И как будто все в ней было на резинках, — округлые движения, но потом она резко могла повернуться, и ты забывал про ее прежнюю томность. Все так и замерли, уж кого-кого, но такого гостя мы не ожидали увидеть. Беа сразу было пошла к нам, к Илме, но тут же остановилась повернулась и протянула руку космической гостье, — она мало чем отличалась от нее, даже скафандры были похожими, планетянскими. — Знакомьтесь, это Сфаре рест Ленда, штурман катера Молния-2. Мы представились, и все посмотрели на нее. Она вообще то была похожа на мальчишку, или вообще на какое-то странное существо: любопытное, деятельное и взрослое не по виду. — Всем привет! Мне уже Беа немного рассказала, кто вы, — сказала Сфаре. Ее голос сочетал что-то певучее и резкое одновременно. — Мы такого поворота событий не могли представить, но мы многого не могли представить, например, что у Бистреля есть еще один корабль, — продолжила Сфаре. — Да не у Бистреля… — начал было Конус, но Илма цыкнул на него. — Можем ли мы отсюда оповестить мой экипаж, чтобы они подлетали к нам? У нас всего два человека на борту. Я думаю, нам имеет смысл собраться всем. — Конечно, — сказал Илма. Он втайне надеялся, что он поговорит с кем-то более взрослым, чем эта девочка. Хотя я и знал Илму массу времени, я ловил витающие вокруг всех наших волны непрекращающегося недоумения происходящим. — На это уйдет какое-то время… Но может, вы покажете мне корабль, мне очень это интересно. Я поняла, что Конус, — автор этого шедевра? Это корабль мечты, — очень мощный, не очень большой. И у вас бигриты на борту! Гостья на самом деле вела себя как маленькая пиратка, пока все просто не имели понятия, как с ней общаться, отчего она здесь и что с ней делать, и также, каким образом дети сбежали с Молнии и где она сейчас находится. Илма предчувствовал проблемы. Но в поведении Сфаре было что-то такое… что говорило о том, что она уже давно не общалась с представителями Планеты, и вела себя так неказисто, как бывает в тех случаях, когда домашний бигрит дичает в лесах; неуловимый ген многомильного бродяжничества витал в воздухе, создавая вокруг нее особое пространство. — Мое почтение, — вставил я. — Да, мы тут хорошо себя чувствуем, — но она не понимала меня без Потока. И Сфаре с Илмой и Конусом отправились на внутренний экскурс. Сфаре интересовалась живо управлением корабля, поделилась тем, как входит во взаимодействие с двигателем, какие сложности у нее были. Илма недоумевал все больше, понимая, что имеет дело с бывалым и опытным пилотом, и приходил в смятение от свойской и контрастирующей с внешним видом резковатой манеры Сфаре. — И давно вы так… летаете? — спросил он. — Да, довольно давно. Но для нас это не имеет никакого значения. Мы же вылетели с вами Планеты почти одновременно, — Молния чуть раньше, верно? — Так и есть. — Но мы уже довольно давно в космосе, — Сфаре печально улыбнулась, — время, знаете, тонкая штука, — не всегда течет линейно. Мы летаем лет триста или пятьсот… Облетели массу галактик. Побывали на многих планетах. Нас всего трое — наш капитан Ольфа, моя подруга еще с тех давних планетянских времен, и ее брат Мирре. Скоро они будут здесь. Мы давно превратились в странников, поэтому, когда увидели корабль на октохронах, мы были, в первую очередь, сильно напуганы. — А что с Молнией? — Я дождусь Ольфу и Мирре, и мы вам все расскажем. Так будет правильней. Стало ясно, что хорошего тут рассказа быть не может. Смятение происходящего было налицо. И вот опять мы стоим в зоне прилета, — и раскрывается дверь — на пороге высокая светловолосая очень юная, тоже не доросшая до обычного планетянского роста, девушка с чуть вьющимися волосами, и совсем маленький мальчик, почти ребенок, — Мирре. — Вот мы все, — капитан Ольфа эни Леда и Дени кест Мирре, — сказала Сфаре. — Больше никого не осталось. Ольфа с большим достоинством, как капитан, знающий себе цену, пожала руку Илме, и тут уже было как-то неясно, кто из них более заслуженный капитан, потому что в ней чувствовался, как говорят космические пилоты, «налет». Гости производили впечатление подтянутых и бывалых, побывавших в передрягах, и чуть ли не настоящих героев, немного голодных, в то время как мы имели вид счастливых и зажравшихся гедонистов, — у нас все было в порядке со сном и питанием, да и кров мы потеряли сравнительно недавно. А эти планетяне будто и на самом деле века отсутствовали в мире. Алгейма чутьем это уловила. — Как вы не сопротивляйтесь, мы отправимся сейчас на обед, — сказала она. — Мы не сопротивляемся, мы очень за! — сказал дружно экипаж маленькой Молнии. Поначалу с пришлецами и Илма, и Конус, и Алвин даже не знали, как себя вести, а я наблюдал со стороны. В них было что-то такое героическое, неприкаянное, будто они все были обсыпаны космической пылью и ореолом приключений и подвигов, хотя одежды их были чисты. Они были собранны, будто каждую минуту готовы были отправиться куда-то, как будто на финальное соревнование в своей жизни, — пусть и в самую дальнюю точку самой дальней галактики. Они были готовы к этому. Между тем, Ольфа не преминула врезать Мирре подзатыльник, за то, что он сразу хотел сорвать плод каий в оранжерее, — но я сказал, что немедленно нужно его съесть и тут же всем раздал такие плоды. У нас на борту еще на Планете я развел прекрасный плодовый сад, ускоренного типа, на которых набил руку в Раттуканских, и потом — планетянских оранжереях. Сколько же времени не ел этот мальчик ничего знакомого, — подумал я. Это было написано на его лице, и это я понимал. На его скафандре висели различные драгоценные и не очень минералы, видно было, что он увлекался этим. За поясом у каждого члена молнийского экипажа блестело оружие. И у Мирре тоже. Это опять-таки смотрелось удивительно. Я знал, что все они прожили в космосе около пятиста лет. Но я этого не понимал. За столом экипаж Молнии, однако, вел себя скромно, и только Сфаре обронила, — как же это горько, видеть все эти плоды Планеты сейчас, — и они вздыхали. Илма откуда то достал вещицы, которые делал еще Крин, — я и не думал, что у него есть запас, — но он у него был, и подарил их Ольфе и Сфаре в полное распоряжение. Они в ответ из карманов космокостюмов достали красивейшие минералы, в которых переливались разные цвета, синие и белые, желтые и зеленые, и еще вогнутое зеркало, которое отражало вообще непонятные вещи и называлось «Ловушкой времени». На его поверхности чередовались виды, и Ольфа пояснила, что оно показывает те места и планеты, на которых они побывали. Их было чрезвычайно много. Все экипажи переместились в кают компанию и сели за огромным столом. Наши гости вели себя по прежнему крайне сдержанно, но с огромным пиететом, будто были и не с планеты вовсе — космос стал их домом, а в космосе нет привычки расслабляться. Свет в кают-компании погас, и Алгейма принесла напиток из плодов и веток чонсы, — самое тонизирующее питье, которое вело свое происхождение с планеты. — Итак, сказала Ольфа, — мне кажется, время настало. — Да, — ответила ей Сфаре. — Мирре, если хочешь, пойди, погуляй, — ему же можно погулять, скажем, в оранжерее? — Да, ему можно погулять? — Но я хочу с вами, — сказал он довольно настойчиво. — Мирре! — прикрикнула на него Ольфа, — и мягко обратилась к Илме, — он ничего не испортит, можно ему выйти? — Пусть пойдет со мной в лабораторию, — сказала Беа, — хорошо же? — Конечно можно, хотя жаль тебя отпускать. — Я все узнаю потом, — сказала Беа, — а сейчас мы пойдем в мои края и похимичим. Они удалились, а Сфаре сказала: — Не стоит эта история того, чтобы пересказываться при Мирре. — Хотя все произошло ровным счетом из-за него, — вставила Сфаре. — Да, и мы бы тут точно не сидели бы. — Я начну, а Сфаре продолжит. Итак, все вышло, действительно, из-за Мирре. Когда все грузовые и частные корабли с провожающими покинули Молнию в тот знаменательный далекий теплый день последнего аргетония, она стартовала с орбиты Планеты. И мы отправились в неизведанное. Корабль Молнии был прекрасный, — большой и комфортный, больше чем этот раз в сто, но чем-то похожий на этот. — Ну нет! — запротестовал Илма.