Единственная Планета

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Немного плохой правды Ощущение уходящей из под ног почвы, казалось, проникло во все слои общества. И, я не мог этого не заметить, насколько присутствие бигритов помогало планетянам. А теперь баланс разрушался. Может, я смотрю с нашей колокольни, но убежден в этом. Все же, к чести некоторых планетян, они не бросали своих бигритов, и брали их с собой в одиночные полеты. И мы знали про то, что небольшая колония планетян, весьма немногочисленная, решились перебираться на Раттук, и эти планетяне видели продолжение своей жизни на нашей планете. Но их было ничтожно мало, сравнительно с теми, кто хотел под строящийся купол на Антракторе. Между тем, Алвин готовил серьезный доклад, в котором собирался математически доказать, что Антрактор, — планета в высшей степени опасная, и не стоит полагаться на всякие купола, когда весь Антрактор попадает в Мешок. Алвин там чисто математически просчитывал вероятности мощности и последствия, были диаграммы, которые больше были для популярного объяснения, и серьезная научная база. Я помню, как мы все в этот день отправились в Центр, Эху, я, прилетевшая специально Шакро, Конус и Илма сидели на самых видных местах в амфитеатре рядком. Алвин пригласил цвет научного сообщества, и очень многие обещали быть. Настроение наше было черным. Наряду с этим, ожидались оппоненты, что было очень хорошо, потому что чем больше любого шума, тем лучше для нас и нашей задачи отодвинуть неизбежную и роковую ошибку. День выдался ясный, весенний, небо голубело и вокруг разливалась весенняя благодать. Казалось, конца ей не будет и быть не должно, так сияло все было вокруг. Это был один из тех дней, когда не хотелось думать о том, что было уже давно ясно, и закрыть на все глаза и сказать — все они ошибаются. Все будет как прежде, и происходящее, — только дурной сон. Открой глаза, так и хотелось сказать мне себе. Однако расчеты упрямо показывали другое, и когда мы пришли в зал, то к большой радости увидели, что он заполняется. Тут были и научные светила, и молодежь, и просто, — любопытствующие. Доклад был назван так: «Математические доказательство гибели Антрактора». Алвин поднялся быстрым шагом на трибуну и начал с предыстории открытия Мешка, и процессов, которые были подмечены в той точке пространства, потом показал некоторые выкладки, и стал углубляться и развивать их. Часть публики что-то отмечала для себя, прочиепросто внимали, еще часть явно засыпала, и открывала глаза только когда вспыхивала яркая диаграмма. На диаграммах было отмечено, где пройдет граница провала пространства, и Антрактор оказывался ровно на границе, и если судьба Планеты не прослеживалась с абсолютно буквальной однозначностью, потому что она была в центре, из-за этого, как ни странно, были разночтения и варианты, то для материи, которая окажется именно в пограничной зоне, шансов оставаться неизменной не было — пространство-время разрывает все связи на гранях с совершенной уверенностью. Алвин постарался сделать свой доклад небольшим, но веским. Он закончил, и потребовал вопросы, но публика молчала. — Вы хотите сказать, что постройка купола, — это напраслина, а те, кто полетят туда, обречены на гибель? — раздался один-единственный вопрос. — Я могу сказать это с вероятностью, близкой к ста процентам, — ответил Алвин. Но это не я — это математика так говорит. Ответом ему была сквозящая тишина. Наконец глава ученого совета встал и молча вышел из зала. За ним так же безмолвно поднялись ученые мужи, и публика медленно покинула зал заседания. Мы остались сидеть в стекленеющей тишине. Медленно мы подошли к нему и сказали — что ж, наше дело сделано, теперь мы можем идти. И мы вышли в сверкающую, разноцветную весну, которую уже никто не замечал. Алвина не позвали ни на беседы, ни на частные, более-менее мелкие, советы. Кое-кто назвал его выскочкой, который не понимает, что все, что делается на Антракторе, — сделано под мудрым руководством, и ему и следует верить. Алвин был чудовищно разбит. Однако вечером на связь с ним вышли несколько коллег из Научного Совета. Они сообщили, что после его доклада у них наметился раскол, и они понимают, что его точка зрения имеет под собой все основания, и скорее всего, верна. Онидумали отправиться на Антрактор сами, но теперь делать этого не станут, и будут вести агитацию, чтобы все их знакомые немедленно пересматривали свои планы. Через несколько недель началось движение, которое стали называть: «Антрактор опасен!», и мы были рады этому. Один из ученых взял запись доклада, чтобы показать ее на Антракторе. Там ее должен был увидеть и Бистрель. Но хоть результат и был, и был он положительным, все равно это был маленький, ничтожный результат. Никакого решения по замораживанию проекта не предвиделось. Наступало лето, а значит, приближались выпускные экзамены. Я это прекрасно знал, как и то, что предвестники не за горами. Однажды я сидел на мюклевом дереве. И я почувствовал волну, а потом небо окрасилось в фиолетовый цвет и сжалось. Это длилось недолго, — всего пара секунд, но это была пара секунд под током. Из дома выбежали домашние, — и выражение лица Алвина сказало всю правду. — Пора собираться в путь, — сказал он; — катастрофа приближается. Тут вернулся из школы Илма, и он уже все знал. Планетяне и бигриты были очень расстроены. — Сколько у нас времени, Алвин? — спросил Илма. — Будет ясно, по тому, с какой периодичностью как пойдут сполохи, по разнице времени между ними. Но Мешок уже почти дозрел. Где-то до осени еще есть безопасное время. Но надо начинать сборы сейчас, уже не время медлить. С нами летели два товарища Илмы — Конус и Алвин, Эху, который не мог расстаться с ним, да и Алвин без него бы не полетел, потому что они исследовали что-то чрезвычайное, Шакро, Муа и Суа, соответственно, Алгейма, и ваш покорный слуга. Место на корабле ещебыло, и мы ждали тех, кому выпадет карта судьбы оказаться с нами на одном борту. Вы спросите, хотя, скорее всего, уже поняли, как складывалось наше общение с Илмой, когда между нами возник Поток. Оно стало таким, о котором я мечтал всегда, — я смог, наконец, разговаривать с этим планетянином безо всяких оговорок, и от него слышал тожесамое. Я беспокоился, что какие-то новые оттенки испортят впечатление, потому что перевод все же сильно сглаживает углы, но как раз это стало полностью прояснять наши позиции и быстрее достигать результатов. И ничего иного, и так это и вышло. Лучшим образом. В смысле Потоков, ими как-то на редкость мало кто интересовался, Алвин давал некоторым планетянам, но у тех не было времени на общение с бигритами, и я очень об этом сожалел. Однако же Илма сказал, что какую-то их часть надо отдать на Раттук, тем планетянам, которые хотят основать там колонию, для общения, и планетяне, собравшиеся на Раттук, как раз были очень заинтересованы, и просили как можно больше Потоков и их схемы для производства. Они уже начали строить там станцию, начинять ее производством, и те,кто улетал на Раттук, были горадо более собранными и, я не побоюсь этого сказать, счастливыми планетянами, потому что задачи у них имели конкретность и перспективы. Они не плавали в розовых мечтах. Возглавлял движение раттуканцев Карос Синий, и это был довольно молодой планетянин из простой прослойки, не элитной. Мы много раз звали его, и я рассказывал ему через Поток о том, что нам уже удалось сделать. Карос внимательно слушал меня и пришел к выводу, что условия жизни на Раттуке можно искусственным образом изменить в лучшую сторону, изменить атмосферу и, главное,сильно ускорить этот процесс. Необжитого пространства на нем было очень много. Так же Карос много говорил и с Илмой, потому что хотел быстро создать небольшой флот на Раттуке, и Илма сразу же помог ему, поделившись схемами кораблей и опытом. Беда была в том, что времени было просто в обрез. Планетяне работали и днем и ночью, особенно когда уже прошел первый сполох, и выжимали все что можно из полетов, и из новых кораблей. Проблема была в том, что основным проектом был Купол, и так сложно былонайти и выделить линии, и мощности, чтобы они работали и для партии раттуканцев. Хорошо еще, что запретить это было невозможно, и дела переселенцев в дикий край продвигались. Ракета Илмы часто взлетала в воздух и буксировала на Раттук огромные катера, в которых были ископаемые и материал для строительства ракет. Кто-то уже переезжал на Раттук, и там был развернут настоящий фронт по постройке нового мира. Вы думаете, я скучал? Нет, я тоже был занят денно и нощно; наставлял бигритов, которые полетят с планетянами, учил их, просвещал, но в первую очередь мы учились создавать наши ресурсы, которые помогли бы развивать растительность Раттука. Действительно, и Конус мечтал о создании определенного Купола, но без больших ресурсов пока он не мог этого сделать. Вместо этого мы делали системы орошения, и те вещи, которые планетяне попросту бы не успели. Изучали мир флоры и фауны Раттука, полезные и вредные вещи в них. Составили для планетян язык ксарофов, — у каждого находилось дело по душе. Но в остальном, несмотря на общую вроде занятость в общей картине перед концом Планеты, в среде обычных планетян царило много разочарования. Идея лететь осваивать пространство и свободный выбор, который подписывал каждый планетянин по достижении совершеннолетия, играл тут не самую лучшую роль. Никого нельзя было заставить делать что-то, так нужное всем, поэтому свободные планетяне часто просто предавались праздности и размышлениям. А не то чтобы делали что-то для Конуса или для Молнии. Кстати, проект Молнии был завершен, и скоро ей предстояло подняться на околопланетную орбиту, чтобы потом к ней подлетали несущие живой груз корабли. Такой огромный корабль не мог стартовать прямо с Планеты, а только уже с околопланетной орбиты. Купол на Антракторе был в высоту примерно в четверть ее атмосферы, но мне бы не хотелось самому втягиваться в изучение столь красивого и опасного проекта. Мне постоянно было больно смотреть на этот храм, в основании которого нет фундамента, на напрасный труд, который мог нести гибель. Я скажу только одно — Купол был задуман очень красиво, это был своего рода настоящий шедевр, и потому немудрено, что гордые и наивные планетяне сразу приманились таким будущим, — тем более, там все обещало стать очень похожим на теперешнюю жизнь. Мы почти были готовы, почти собрались. Сполохи усиливались. Я упросил Илму взять на борт наш мюкль и он заикнулся было, что на борту он не выживет, но потом как-то осекся. Я понял, что ему было приятно думать, что он просто улетает от Планеты навсегда, и в этом у него был опыт, и точка, но он не думал о том, что Планеты больше не будет. Не будет совершенно. Я понимал, что ему так легче воспринимать то, что почти невозможно принять. И мюкль, как явное напоминание об этом, мог стать только печальным фактом. Сполохи я переносил крайне болезненно, планетяне страдали гораздо меньше. Я стал замечать, что Илма все больше ходит к морю, все больше остается один, несмотря на то, что мы очень много работали, — (а Илма вообще спал только одну седьмую суток, что было очень мало, в основном он колесил рейс за рейсом на Раттук). Мы и много общались, несмотря на его занятость, и я заметил, что его изгрызает какая-то серьезная вещь, не имеющая отношения ни к Планете, ни к чему-то еще, о чем бы я знал. Но бигритское любопытство всегда идет рука об руку с бигритской деликатностью, и я не копался в его мыслях. Однажды он пришел и принес с собой очень странный, ни на что не похожий запах. Я принюхался, и понял, что он имеет искусственное происхождение, а так же отметил то, что запах этот изменчив и как будто хочет рассказать мне какую-то историю. И я даже понимаю ее. — Чейз, - сказал мне Илма, — хватит морщиться, — это искусственное. Помнишь ту девочку, которая чуть не погибла из-за меня? — Помню, ее карточка есть у тебя на Мираже. — Да. Так вот. Эта девочка выросла и закончила школу, где я работаю. Или работал. Это уже не столь важно. Я подумываю взять ее с нами. — Так это прекрасно, — и только это ты хотел спросить? — Не совсем прекрасно. Девочка она непростая, она слепая девочка. Она ослепла после той истории с катастрофой корабля, но дело даже не в этом, — теперь она… не хочет лететь, Чейз. Она уперлась. У нее гордость, она думает, что я приглашаю ее из милости, и переубедить такое мнение очень сложно. Упрямство — психологическая проблема планетян. И я не могу ее заставить, понимаешь? Не могу ее заставлять, вот в чем ужас. Ей кажется, что она поступает единственно верным, самым правильным путем. Будь она проще, может, старше, она бы… не так верила своей гордости, что ли… Это какое-то застарелое мышление. Понимаешь? То ей начинает казаться, что у меня какое-то чувство вины и я просто хочу ее снять с себя, — то у нее в голове вскипает романтика, и я понятия не имею, что же мне делать. Но когда я представляю Планету, и как от нее удаляется наш корабль, а она остается на ней — а она, как ты уже понял, твердо решила оставаться, — у меня переворачивается все внутри. Я неравнодушен к ней, Чейз. Я это знаю, видимо, так устроен мир. Но я даже заикнуться об этом не могу. Это еще немного ребенок, она похожа… на Кники, — она упрямая, хулиганистая, самостоятельная, и бигрит у нее такой же по характеру, между прочим. Почти с момента катастрофы она им обзавелась. — Бигрит? — спросил я заинтересованно. — Да, у нее бигрит, страшно смешной, необразованный, такой пафосный, а бывает и очень задиристым, — его зовут Сток. Она его обожает. Он щеголяет в золотом ошейнике и водит ее, когда не справляется ее видеоинтерфейс. И я передатчика даже не могу ей подарить… Такие дела!… Бигрит этот, между прочим, хотел совершить нападение на меня, так как ему показалось, что это я виноват, что у нее расстроились нервы. Сейчас нервы у кого хочешь расстроятся, но он решил, что я всему виной. — Нападал? — я только удивлялся. Чего только не бывает, — бигрит нападает на планетянина, потому что тот обидел планетянина. — Она его хотела отрядить на Раттук, спасти, и остаться на Планете совсем одной… Тут вступил я. — Кстати… или некстати, а тебе не встречалась Труди? Где она и что с ней? — Нет, я ее потерял из виду и врать не буду. Если бы встретил и ее и Бута, будь у них хоть тридцать бигритов нарожденных, я бы взял с собой всех. Но я не встречал ее. Я всех проверяю, кого перевожу у себя, и даже спрашиваю, опрашиваю, мучаю и на стене голограмму показываю во время полета, — но я не могу найти следов. — Как это жаль, — сказал я, — в такие минуты хочется знать, что с теми, кого ты знал, — со всеми ли все хорошо. Или узнать хотя бы, не занесло ли ее на Антрактор. — Ты прав, очень хотелось бы знать. На Антракторе ее нет, это можно проверить, есть списки. Ни ее, ни Бута там не значится. — А в списках безвременно погибших? — Не поверишь, ты прав. Такие списки тоже есть, ровно как и списки отправленных обратно на Раттук, как и списки разыскиваемых, как и списки пропавших. И нигде абсолютно ее нет. И никто ее не видел, и семья, куда она была передана — не прослеживается. Нет. Она исчезла. Но мы не будем опускать рук. Мы будем искать все равно. Я уже плохо помнил, что я думал тогда о ней, столько прошло времени, так все перемололось внутри меня. Я мало вспоминал про нее эмоционально. Но я всегда помнил про нее внутри себя, там был такой кусок меня, огромный остров, нет, континент, и на нем было написано «Труди». Так же добавлю, что хотя я понимал, что Труди, вероятно, очень неосмотрительна, наивна, я ее пугаю внутри, она даже не думала обо мне всерьез, что она не разделяет моих глубоких порывов, — вот на все это я хотел наплевать. Не было замены ей. И хотя я понимал, какое легкомыслие таилось между двумя очаровательными ушками с кисточками, и они даже не очаровывали теперешнего меня, все равно, никого кроме Труди, не было у меня в голове, и близко не было к ее месту. Я знал, вернее понимал про Илму то, что он устроен в корне не так, как я. Да, мы были похожи, очень похожи, но не в этом отношении. Илма умел себя раздаривать многим, как это ни странно, и оставаться собой. Его было много, у него были разные грани, и сейчас я понимал что это, наверное, более… развито, что ли. И его способность дарить себя многим не была болезненна ни для кого; я знал, что это не болезненно так же и для Аниты, да и, наверное, для Конуса. Тот вообще остерегался определений в каких-либо отношениях, и скорее всего, был прав, — а у меня так не бывало. Чего стоило бы мне, например, пойти навстречу Шакро, или подыскать кого-то еще себе в компанию, — но сама мысль эта в голове моей не укладывалась. Сама мысль о таком была в моем узком мозгу пошлой.То ли я не мог идти на компромисс, то ли что, психика у меня идиотская, но я любил затруднять себе жизнь. Или я однолюб. Такое тоже бывает. — Ладно, — сказал я, — мне кажется, надо подождать. Тут такое дело, знаешь, звезды… Может они услышат тебя? Ты так часто летаешь среди них, должна же быть от них польза, и они направят судьбу. Тут что-то опять случилось на небе, меня затрясло. Чуть позже небо завибрировало. — Чувствуешь раньше, чем видишь их? — Да, Илма, и я не знаю, полезно ли это, честно говоря. Времятрясение какое-то я ощущаю, будто раскладываюсь на части в пространстве, очень странное ощущение. — А планетяне, как я, видят только фиолетовые сполохи. Они учащаются. — Да. И Алвин говорит, что нам пора поторапливаться, однако все равно, время еще есть. Небольшое, но есть, надо дать ему шанс. Надо всем дать шанс. — Хорошо, друг мой. Но ты должен мне пообещать одну вещь — Какую? — Когда ты почуешь, что больше ждать нельзя, и звезды молчат, ты своей лапой возьмешь меня за рукав, и скажешь — довольно! Завтра старт. — Кстати, завтра улетает Молния. Бистрель и Анита уже там, но ты, наверное, уже в курсе. — В курсе, конечно. Купол на несчастном Антракторе завершен, кто-то едет туда, а Бистрель, конечно, полетит на Молнии. Они даже скорее всего не узнают, что будет на Антракторе, если, конечно, не захотят вернуться, но я в это не верю. Я даже думаю, что у них все сложится хорошо. — Хорошо бы. Я бы даже представил там Труди... но ее там нет. — Нет… увы. Но там есть всего пять бигритов, хотя бы это. И Кники, конечно же, среди этого числа. — На Антрактор летит теперь гораздо, гораздо меньше планетян, чем предполагалось, но Бистрель доволен все равно, он как архитектор доволен. А я доволен тем, что ученые по большей части избирают все же другие пути. — И все в конце концов прилетят на Раттук. Я думаю, что и мы тоже в конце концов можем оказаться там, но нельзя не попробовать исследовать. Но не очень долго, мне хочется под старость ощущать почву под ногами. Так шли недели, лето катилось к концу. Молния стартовала, только ее и видели, а мы все сидели, сидели, в полной боевой готовности. У нас были такие отношения, что никто не торопил Илму с отлетом, я же оповестил всех, что ожидается нечто важное, после чего мы отправимся в путь. Я ждал отмашки Алвина, на которого положился в вопросе о времени отлета. И полагался на свое чутье, ждал определенных изменений в сполохах. И вот он подошел ко мне в один отнюдь не прекрасный день и сказал, — до безопасного отлета остается три дня. Дальше начинается зона риска. Я сказал — я понял, скоро полетим, собирай всех на борт, а Илма ждет только слова от меня. Прошел день, и Илма опять часто отсутствовал. Прошло два дня. Наконец, с утра третьего дня я решил, что все же звезды молчат. И вряд ли выговорятся. В бессилии я вышел к морю, и когда я стал возвращаться с твердым намерением вознести свою лапу указующую, я увидел как к ракете движется катер, и там находится Илма, но он не один, а в катере сидит девушка, почти девочка, на руках у нее бигрит в ошейнике, и куча дополнительного скарба. Оживший, очень уставший Илма был радостен, девушка была в смятении, глаза ее метали молнии, но она была свежа, хороша собой, а бигрит любопытно смотрел на меня во все глаза. — Все на ракету, занимаем места! Сегодня у нас начинается перелет! Срочно! Это говорилось буднично, совсем не так, как будто мы улетаем насовсем. Все были рядом, и толком и не поняли, что пришел решающий момент, похватали то, что было приготовлено для него, Алвин и Конус схватили фонари с алмазами, закрыли дверь дома, и, не оборачиваясь, почти побежали к эпланам и быстро достигли космодрома. Все заняли места при взлете в каюткомпании — Шакро, Муа и Суа, Эху, Алгейма, Конус Лео, Алвин Уфий, девушка, которая представилась как Беа, и ее бигрит Сток. Илма посмотрел на всех веселым взглядом, и сказал: — Ну, в путь! И я бы поклялся, что н был практически счастлив в этот момент. И дал межгалактический старт. Стремительно ракета исчезла в небе Планеты, как будто и не было ни Планеты, породившей ее, ни ракеты, и только наши единственные сердца стучали в пустом космосе. Когда мы легли на курс, то Илма сказал: — А теперь, друзья, нам пора срочно идти высыпаться и как следует отдыхать. Я не спал толком полгода, а может, и год, и вам советую покоя. Лучшего было и не представить. Все разошлись по каютам, и на самом деле, хотя это трудно представить, абсолютно все спали. Как нам тогда казалось.