Единственная Планета

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ О скитаниях вечных И вот настал новый день. Теперь мы кое-что знали, а именно, то, что зарождало надежду, и смутное желание найти во что бы то ни стало Аниту превращалось в необходимость. Странно, что Илма давно ничего не говорил мне про нее, хотя он понял, что на Молнии еене было. Я понимал, что это его личный интерес, в то время как он, будучи капитаном, должен был отдавать приоритет общим задачам. И в самом деле, я же не мог сказать, что теперь мы должны во что бы то ни стало искать Труди, — нельзя думать о чем-то частном, когда гибнет все вокруг. Но теперь все обстояло несколько иначе. Илма поговорил с Алвином и Эху, и я поговорил с Эху: математики сказали, что в мире возможно все, просто на некоторые вещи не построены еще математические модели, может быть гораздо больше измерений, чем в нашей Вселенной, а уж что будет твориться с временем при этих условиях, — это уже другой разговор. Есть ли вероятность того, что один кристалл может быть важнее других, — это уже вопрос к тому, как строились отношения в предыдущем цикле вселенной, и если октохроны сохранили какие-то частицы мудрости тех цивилизаций, то возможна и иерархическая, и тираническая модель их организации. Могут ли они передавать неверную информацию, а попросту говоря, — наврать, — непонятно, но так же непонятно, откуда у бигритов эта странная способность к чтению мыслей очень различных сущностей? К их восприятию? Даже планетяне отдаленно не приблизились к ней, и так же вероятно, что бигриты, как бы это не показалось странно, тоже вобрали в себя осколки того разума, который приобрели окотохроны, а так же что бигриты вполне могли унаследовать это и от другой цивилизации того же порядка развития, гораздо выше планетянской. Несмотря на то, что суждения такие казались бредовыми, мне так не казалось, и более того, это бы объясняло все чудеса, которые стали происходить на Раттуке после того, как малое, исключительно малое зерно цивилизации упало на бигритскую почву, и я это ощущал в себе. Невероятный потенциал, невероятный прогресс, который наша колония подхватила и развила, а также некоторые биологические странности, которые зависели от сознания, и чего не было в помине у планетян, — вот что мне представлялось странным. Я всегда это замечал, и у меня не было разумного объяснения. Например, срок нашей жизни, или болезни, — вот все это было очень подозрительным, если уж посмотреть серьезно. Разумный зверь, — очень странная вещь. И так же и то, что только у меня выходило контактировать с окотохронами столь полно. Правда, Алгейма и Эху не пробовали, — но они не хотели. В наших планах было немедленно проверить Раттук. Но возвращаться особой надобности не было — экипаж Молнии, который сопровождал нас, с удовольствием брал на себя эту обязанность. Ольфа эни Леда устанавливала с Илмой сложный контакт, через определенную звезду, по которой он практически немедленно должен был узнать, найдена ли Анита. Это послужило бы сигналом к отправке обратно. Для того, чтобы найти Аниту, мы отправляли с ними мыслепередатчик, который был настроен на планетянскую волну, ина ее волну, и команда Молнии должна была обследовать все закоулки довольно большого Раттука, — а мы не забываем, что Раттук — очень большая планета, в два раза больше самой основной, погибшей Планеты. Особенное внимание надо было проявить на юге, на ранчо Элинор. Также экипаж Молнии должен был исследовать остатки катастрофы Черного Мешка и просто передать исследовательские показания, и все параметры, которые просил передать Алвин. А мы пока по прежнему стремились в космические дали. Заменив окотохроны на новую партию и десятикратно проверив корабль, — все стало даже еще лучше, потому что мы взяли на борт те кристаллы, которые хотели этого путешествия с нами, — теперь можно было это как-то прояснять, мы отлетели от так полюбишегося нам Спейна и проследовали дальше. Сперва существовал план искать пригодные земли для того, чтобы те планетяне, которые захотят, перелетели туда с Раттука. А так как мы ждали с него известий, часто просто посещали различные планеты. В основном, мы выжидали вестей. Но ничего особенно примечательного нам на пути не попадалось. Была Планета Птиц, очень странное место, покрытое океаном, была планета с переменчивым тяготением, была Косая планета, которая пострадала от взрыва астероида и стала иметь неровную форму. Мы даже встретила на некоторых планетах цивилизации, которые не преодолели планетарный барьер, и только находились на пути к совершенству. Мы завидовали им, потому что они не знали тех тягот, которые ложатся на плечи цивилизаций, имеющих межпланетный выход. Так как пойти на контакт с ними означало бы шокировать их, мы старались погулять там и не наделать много следов. Беа с большой радостью изучала растения, столь причудливые порой, и порой очень ядовитые. Наш детектор ядовитости спасал — он был гениальным изобретением Конуса, в котором ему помогла Шакро. Беа, если находила какие-то цветы, старалась сделать их пахучую выжимку, и творила запахи, целые симфонии запахов. Она устраивала такие небольшие представления, в которых сочинявший пьесы Суа читал текст, и Беа сопровождала действие ольфакторными картинами — морей, подземелий, странными и страшными запахами диких животных, запахами утра, света, и так же — запахами тления и тьмы. После таких вечеров мы часто бывали потрясены, и просили порой повторения. Ясно было, что у Суа открылся очередной бигритский талант, совершенно не простой, и все очень радовались этому. Его сестра Муа часто делала звуковые эффекты, И хотя это нельзя было назвать музыкой, все же она умела синтезировать что-то свое, компьютерное. Я думал о том, как усовершенствовать Поток, и Конус работал над этим, и так же много сидел в оранжерее. Через какое -то время все стали обязательно ходить в спортивный зал, потому что приключения на других планетах, — это, конечно, хорошо, но стоит работать на собой у себя дома. Это мы и практиковали, и хотя порой мне отвратительно не хотелось заниматься, явсе равно делал хорошую морду и шел. Беа же всегда гармонизировала воздух, как она это называла, и старалась начать наш день с определенных пахучих решений. Потом Илма получил сигнал от Ольфы, — Аниты на Раттуке найдено не было, и теперь оставалось понять, где же она могла быть. Алвин получил данные, и заявил, что и места, на котором существовала Планета, более во Вселенной нет, — кусок пространства просто провалился, на то это и называется Черный Мешок. Антрактор не провалился в мешок, его разорвало. Напряжение было таким, что распались ядра атомов и материя прекратила свое существование. Но тем не менее, сигнал от октохрона был, и я его помнил. Мы не могли сказать, тот ли это окотохрон, или нет, — да, он отличался, но никак не проявлял себя. Теперь мы были свободны. Вернуться на Раттук, — это означало сдаться. Ольфа и ее Молния теперь исследовали все окрестные планеты рядом с Раттуком — например, Стрехху, но Аниты след простыл. Могла ли она прятаться от мира? Странная позиция, никогда ей не присущая, никогда. С другой стороны, у Ольфы был ее биологический маячок, — и она должна была бы найтись, будь она хоть под землей, — это новое изобретение Конуса, который засекал биологический объект по его структуре. И хотя структура у Аниты, мягко будь сказано, в корне отличалась от планетянской и представляла собой искусственно слепленный код, тем не менее, как раз такую структуру найти было легче всего — она не была ни на кого похожа. А нам оставалось только быть свободными и исследовать новые дали. По правде сказать, уже было ясно, что вряд ли те, кто осел на Раттуке, захотят вернуться обратно. Какая -то петля времени напала на нас. Будь характер наш помоложе, повеселей, Илма бы охотно поучаствовал в межгалактических интригах так называемых новых цивилизаций, которые во множестве существовали в галактике Спейна, — так мы стали называть ее, как это делал экипаж Молнии. Но они были просто дети, они порой развлекались, не думая о последствиях, являясь туземцам в образах чудесных и всемогущих. Их могла позабавить реакция на них самих, или они играли на стороне более справедливых режимов, ввязываясь в цивилизационные войны, хотя наверняка, им было бы это на Планете строго-настрого запрещено.Но, с другой стороны, почему стимулом к развитию должно являться что-то, родившееся из недр самих разумных существ? Какая разница, будет это засуха, эпидемия, урожай, удача, или явление трех посланцев из неведомого мира? Вообщем, Ольфа и Сфаре не гнушались отдыхать, как туземные жители планет. К сожалению, мы быстро обнаружили весьма досадную закономерность, — все мало-мальски симпатичные, пригодные к заселению планеты, были уже заняты начинающими свой путь собственными цивилизациями. Это было чрезвычайно обидно, — ты вышел погулять в космос, тыдумал, что там много возможностей и места, а все места заняты. Будто ты пришел в Центр, а сесть тебе негде, у тебя нет билета. Мы не имели права отнимать шансы на свои пути. С каждой такой находкой мы понимали, насколько нас лишили дома, и обрекли на космическое сиротство. Все начинающие цивилизации на этапе цивилизационных войн первого порядка могли и исчезнуть, — но кто мог дать точный прогноз? В крайнем случае, опустевших планет, лакомых пустых мест попросту не было. И если мы видели планеты, населенные огромными существами, мы понимали, что жизнь там вскоре может пойти — и неумолимо пойдет по совершенно другому сценарию. Что после ядерного апокалипсиса может зародиться новый уровень, — и тут уже надо давать шанс и дорогу другому, а ты так и остаешься в своей броне, начиненной окотохронами, которые и вовсе прекратились в поля, утратив все биологическое. Но все же оставив след даже в другой Вселенной. Мы не были Ольфой и Сфаре и Мирре потому, что не были ими. Вечная жизнь и вечная молодость, а так же особые отношения со временем не были дарованы нам. Алвин подсчитал, что вероятность проникновения излучения, а, вернее, возмущения, которое отняло у них прогресс жизни, мала, но и такое случается. Очень скоро мы начали понимать, что все скитания наши бессмысленны, если мы не хотим только провести так всю свою жизнь. Не укоренившись. Мы узнали как-то счастливую уже для нас новость, что нас снова посетят гости с Молнии, — и хотели присмотреть для этой встречи приличную планету. Мы нашли планету Сона, — в меру теплую, жизнь там еще была в зачатках, но у нее были хорошие перспективы, — немного скучноватую, но полную длинных пляжей вдоль океанов, и спустились на нее. Атмосфера позволяла находиться на ней без скафандров. Теперь мы уже часто оставляли Мираж на орбите, чтобы не травмировать его лишними посадками, и спускались вниз на небольших катерах, которые проектировал Конус. Так как контакт с октохронами уже был отличный, мы часто ставили в такой катер один-два из них, и имели на самом деле волшебные, просто фантастические возможности передвижения в атмосфере новых планет. Маневренность и скорость и комфорт были близкими к скорости мысли, а нас смело можно было назвать при таких возможностях самыми богатыми людьми во Вселенной. Мы ожидали друзей на берегу моря. Появилась и Молния, и все они побежали по берегу нам навстречу, — это было так красиво — молодые и задорные, космические хулиганы опять вернулись невредимы из всех своих перипетий. Сфаре описала нам визит на Раттук, и я понял, что там опять не прекращаются чудеса: она показывала нам в ловушке времени города, которые уже построили новоприбывшие планетяне, улицы, на которых они сидели и общались с бигритами, бигритские новые города, дельтапланы, космические корабли. Освоена была добрая половина планеты. Я увидел и некоторых знакомых бигритов, в частности, Лорса, который руководил целым бигритским городом, и Гроси, по которому я так скучал. И они передавали мне привет! Какова же была моя радость, когда Сфаре сделала очень таинственное лицо, и приказала закрыть глаза и только слушать. — Дорогой Чейз! Твой отгул так затянулся, но мы так рады передать тебе привет! — и я вздрогнул. То была Ракита. Это был ее голос! Оказалось, что Гир погиб на Антракторе, а Ракита жила теперь на небольшой планете рядом со Стрехху, где ее обнаружил наш экипаж. Там было большое послание, и я был тронут. У Ракиты все было отлично и рядом с ней сидел довольный бигрит, не такой изменник, как я, — что было очень правильно. Я передал всем приветы и послания, которые Сфаре отправит адресатам, как только приблизится к тем местам. — Как ж пошли дела на Раттуке! — И это далеко не все, — сказала Ольфа и открыла свою ловушку. — Что это? — спросил я. — Леса. — Леса? — Да, это ваши новые леса, — полные актаний и цветов, посмотри, как они разрослись, где те болота? Илма, Беа, Шакро, все смотрели, не отрывая глаз. — Это удивительно, — сказал Алвин, — без бигритов такого бы не получилось, — заметил он. — И без планетян. Мы предавались отдыху, с ужасом понимая, что даже работая постоянно, мы никогда не догоним экипаж Молнии в его неутомимости, пусть они и не работали над научными изысканиями. Однако Ольфа сказала: — Мы скоро должны вернуться на Раттук, у нас там есть дело! И тогда Илма взял слово, и смотрелся очень чудно, потому что сидел на берегу в расстегнутой, непривычной для себя легкой белой рубашке, и рядом с ним сидела Беа в венке из местных цветов, — то есть, атмосфера была праздничная, и я даже с ужасом подумал, что Илма напоминает мне сейчас Бистреля, — но он сказал: — Я все понял. Я думаю, что часть из нас вернутся с вами на Раттук. Мы решим сегодня. А я и кто-то со мной еще полетаем, но.. Это будет последняя попытка. Мы ищем только Аниту, ведь планета для нас уже найдена, — какая-никакая, — Но это же Раттук? — не вытерпел я. — Совершенно верно, какой-никакой, Раттук, но по своему — это чудесная планета, — теперь должна стать и нашим домом. Все согласились. — Ты, Чейз, именно ты и начал этот путь, который оказался грандиозным. Благодаря тем делам, которые ты заложил, Раттук сейчас изменяется и мы сможем изменить его еще, и это и будет наша новая планета — Раттук. Я раньше боялся это понимать, но теперь я всевижу и понимаю ясно. Мы будем нужны там. И даже не так, Раттук нам нужен больше, чем мы ему. Мне жаль, что мы не можем ничем помочь нашим лучшим на Молнии… Но может когда-то, когда-то… Через много лет. Но мы не имеем права вешать нос. Мы прекрасно сидели на берегу моря, наслаждаясь свободной атмосферой, и жгли костерок. Муа и Суа потянуло на приключения, и они исследовали берега, Алгейма изучала местные плоды, а Алвин отдавался своему хобби и делал классификации. Эху задумчиво смотрел на звезды, Шакро сидела с ним, я сидел на хвосте и подумывал, что на Раттук мне пока не хочется. Беа выглядела совершенно счастливой, и несла в себе свежесть и красоту, а Конус плавал в океане, потому что это было его самое любимое занятие во Вселенной, — плыть. Сток и Мари уже давно отправились в холмы, и так как Стока вообще было не унять, никому и в голову не пришло его удерживать, но с ними, конечно же, пошел Мирре. На нашу долю редко выдавались такие вечера. Я сидел в окружении Ольфы и Сфаре, которые рассказывали мне, что на Раттуке я уже считаюсь пророком, что очень заинтересовало Мари. Вообще Ольфа и Сфаре сказали, что узнали про мои затеи на этой планете и просто сперва не поверили, а теперь поняли, что я совершенно гениальный бигрит. — Я, впрочем, обычный зверь, — сказал я, — но даже я не понимаю о себе всего… Потом мы провели ночь в шалаше, а наутро решили, что семья Эху, то есть, Шакро, и дети — Муа и Суа, и Алвин, — улетают вместе с Ольфой на Раттук. С нами остаются Беа, Сток и Мари, Конус и Алгейма. Так мы разделились, и попрощались с молнийцами. Сами же через день вернулись на Мираж и продолжили наш межзвездный путь. Илма не раз просил меня как-то попробовать почувствовать мысли Аниты. Я понимаю, что это он просил от отчаяния, потому что понимал, что я не октохрон, и не мог пронзать мыслями Вселенную. — Иногда мне кажется, что мы сошли с ума с этими окотохронами. Это честное признание. Я даже вчера вставал и просматривал стенограмму сигналов с той твоей встречи с ними. Нет, нет, не то, что ты подумал. Я верю, нет, я знаю, все что вы говорили. Я просто, знаешь, искал что-то еще. Вдруг там будет что-то важное, упущенное… Ведь больше окотохроны не заикаются об этом, — произнес Илма. — Нет, они не говорят об этом, нет. Да и мы не спрашиваем, — зачем, — мы очень многим обязаны им. Я вижу, ты не веришь мне особенно. И это правильно, особенно, учитывая, что я сейчас скажу. Мы верим, что это правда, и октохроны, — это незримые поля, оставленные великой цивилизацией после гибели предшествующей вселенной? Ну в крайнем случае, мы так поняли. Но цивилизаций было явно больше, чем одна. Каждая погибающая цивилизация мечтает о преемственности. И вот мне приснилось, пойми меня верно, — но это не было сном, я понял во сне, что… понимаешь, во Вселенной — той, старой, была и другая цивилизация, и она тоже делала все, чтобы выжить. И тоже осталась в виде волн, полей, следов. Вот наша способность мыслепередачи и есть след другой великой цивилизации, и поэтому я и понял октохронов, в крайнем случае, гораздо полнее понял. Во мне есть какие-то осколки других великих, недоступных ни зрению, ничему, даже научному наблюдению.. Уже не знаю, что они там не поделили, но исчезли обе. И по вине друг друга. Ее странные посланцы в виде невидимых, ненаблюдаемых компонентов материи называют себя цивилизацией фингвол, или что-то такое, перевести это сложно, и они сражаются за то, чтобы мы не повторяли их ошибок. И поэтому на Раттуке так быстро все развивается, —они незримо присутствуют в нас, и когда мы получили какие-то знания от вас, планетян, именно в этот момент, они стали проявлять свое присутствие в наших возрастающих способностях все более явно. У каждого бигрита обнаруживалась прогрессирующая способность, я думаю, это трудно не заметить. Как я понял, вражды сейчас между ними и октохронами уже нет. Но и их мира нет, есть только мы. А вот Анита… я понятия не имею, где она может оказаться. Я бы очень хотел знать, как хотел бы знать, где Труди, понимаешь? Я очень хочу это знать, но пока нет ничего, ничего. Но я не отчаиваюсь, я даже понимаю, насколько сейчас найти Аниту было бы важнее. Такой разговор время от времени повторялся, но я больше не видел посланий и снов, и, конечно, тоже стал ставить под сомнения истинность того, что мне привиделось, — возможно это и был настоящий сон. Да только бигриты не видят снов, этого у нас нет. Наша небольшая команда — Илма, Беа, Сток и Мари, Конус и Алгейма, — и ваш непокорный слуга, — подолжали свое движение среди звезд. Нам, благодаря энергии и возможностям окотохронов, было доступно практически любое перемещение в пространстве. Мы смотрели и видели нарастающие планеты, новые цивилизации, разные диковинные миры, — один раз попали на планету, где были вполне разумные существа, — но нам не было с ними интересно, это был не наш мир и не наши проблемы. Они были для нас чем-то вроде лесных бигритов,как неинтересные собеседники, которым и бесполезно что-то объяснять, да и они не захотят этого. Не было, как говорится, сродства душ. Я думал, что и высоким цивилизациям мы интересны примерно так же, — то есть, практически никак. Все наши беды, чаяния — по сути растворялись в многообразных мирах, но все эти миры были чужими. Наш мир был на ракете, и это правда. С этим был связан один эпизод. Каждый бигрит находил себе занятие, и с этим было трудно поспорить. Мари занималась психологией религий и сект, образами религиозных вождей, нравами такого рода сообществ. Мы с ней много беседовали, и она исследовала меня, —как пример уклониста от роли вождя, исследовала мои причины, и как я подменял себя совершенно другими личностями, чтобы не взваливать этот груз. Вместе с Беа, и по другим планетянским источникам она изучала личность Бистреля, и то, как тот добился огромного могущества на Планете, да такого, что все стали практически работать на его идеи. Но Сток долгое время был безутешен, как одним днем я почувствовал что-то такое… Когда ты долгое время летаешь в пространстве, в космосе, утрачивается чувство дня и ночи, но эти проблемы решает освещение. И больше ничего не способно вытянуть тебя из однообразно тянущихся суток; ты не понимаешь, сколько времени прошло, абсолютно нет дняи ночи. Условно мы решали эти проблемы светом. Но одним утром я проснулся и почувствовал ветерок. Это был такой утренний бриз, приносил он прохладу утренней травы, и даже ощущение открытого окна. Я мигом навострился, — то ли у меня начались галлюцинации,то ли с ракетой что-то пошло не так, — другого быть не могло. Утро было промозглым. Температура, кажется понизилась, и я быстро-быстро пришел к Илме. — Что происходит? — спросил я. — А, не обращай внимания. Я решил принять предложение Мари и Стока и мы пошли на некоторые эксперименты, будут перемены. — Отлично, этого мне достаточно. В это время мы летели к другой галактике, это была уже четвертая галактика после галактики Спейна, и перелет занимал время. Я стал замечать, как погода менялась ежедневно. Я чувствовал в этих переменах талантливую руку Конуса и ряд дополнительных приборов, без которых не могла изменять влажность и качество атмосферы, запахи, ветерки и шумы. Все были рады. Часто кто-то спускался вниз и говорил: — Погода что-то сегодня не очень — Да, — вторили другие. И порой такая погода сохранялась несколько дней, а потом опять изменялась. Никто не знал, каким будет следующий день, этим занимались не мы, а Сток делал вид, что он не имеет ни малейшего отношения к происходящему. Но он стал очень довольным и рычал по разным поводам все реже. Когда я заметил туман, который вообще походил на дождливое утро, я сказал ему: — Сток, холодно, мои кости ломит. Сегодня даже сводило зубы, ты ради меня не можешь ничего поменять? Он ничего особо не ответил, вернее, что-то такое — не я этим занимаюсь, это все Мари, однако через полчаса погода наладилась и с моря подул теплый бриз. — Спасибо, дружище. Кажется, ты нашел себя! Ты так здорово это делаешь, ты даешь нам атмосферу. Это замечательно, не позволяешь нам лениться и разлагаться. — Только, Чейз, это очень странное умение, кому оно надобно! — Не знаю, но я вижу, что на корабле все рады нововведению. И мысли работают лучше, и дальний перелет почти не чувствуется. А как там Беа? — Беа просто отлично. Она придумывает и придумывает, скажи спасибо, что она не мучает всех запахами. Конечно, она, как настоящий артист, скучает по публике… Очень скучает. Нет более общественного дела, чем ее настоящее призвание; она помогает немного с атмосферой, — ну, придумывает запахи трав.. — Я уже догадался. И так и текли наши дни при полете. Конус мастерил что-то, и без устали плавал в доступных водах на различных планетах, когда была такая возможность; он изобрел так называемый градусник опасностей, и такой прибор мигом оповещал о многих неприятностях, которые могли произойти в новых, непонятных местах. А я, что скрывать — скучал по Раттуку, по тем, кто уже оказался там, но не давал себе воли. Несмотря на то, что я проводил какие-то гипнотические сеансы с Мари, пробуя настроиться на правильную волну, я не мог почувствовать без Потока ничего из мира, где были окотохроны, или наткнуться на знакомые мыслеволны. Однако я про себя стал замечать, что мои телепатические — теперь это можно было назвать так — способности многократно усилились. Сперва я не придавал этому значения, но потом все чаще стал себя ощущать сквозь других, видеть глазами тех, с кем я находился рядом, и для этого не требовалось никаких высказанных мыслей, — возможно, сказалась моя тренировка и мечты услышать мудрость других вселенных, — но теперь я знал мысли каждого члена экипажа. Они были открыты мне, как свои собственные. Об этом я помалкивал, тем более, что ни у кого плохих мыслей не было, но я понимал, насколько может быть неприятным для общества такой субъект. Я поговорил про это с Мари, осторожно, но у нее ничего такого не наблюдалось, кажется, что ни Сток, ни Алгейма тоже не понимали того, что творится в моей голове, — я проверял это неоднократно, они были глухи. И мои способности все нарастали, голоса становились отчетливей, — но ничего нужного я пока не слышал. Я видел и то, как Илма дружен с Беа, и как Беа стала абсолютно счастливой, — ничто, казалось, не омрачало их союз. А корабль наш летел и летел без оглядки вдаль. Однажды, — я отчетливо помню этот день, — Беа спустилась в кают-компанию в непривычно радостном настроении. В этот день, то ли так совпало, то ли Сток тоже почувствовал необыкновенное, — день был пронизан розовым светом, пахли розы, было весеннее утро и холодноватый бриз, но все это произошло после долгого засушливого периода, и поэтому казалось блаженством вдвойне. Коварная погода имеет такую власть над умом, о хозяине которого и не подозревает… Беа спускалась сверху по лестнице, я сидел на полу и чистил лазерную игрушку, собирая новый проект на основе нее, — не ради пользы, а более забавы ради. Это был мой своеобразный отдых. Илма сидел на диване с ногами и изучал какие-то манускрипты, в которых пытался отгадать не то будущее, не то прошлое, — я все чаще видел его лицо с привычным стальным выражением, в бесплодных попытках понять то, что он и сам понять пока не мог. Он делал заметки, а Беа все смотрела сверху на него. Вскоре он это понял и оторвался от манускрипта. Беа шла вниз, и, вопреки обыкновению, на ней было красивое платье, — а я знал все эти истории про платья Беа, и в частности про то, которое изодрал неутомимый Сток. Это новое платье было почти розовым, и она оказалась красавицей. Я никогда не видел ее так одетой, в отличие от Стока и Илмы, и признал, что в платьях таится огромная женская сила. Она казалась произведением искусства, выходящей из рамы картиной. Она спустилась и села на диван рядом с Илмой. — Привет всем, — сказала она. — Привет! Беа, всегда носи такие платья, — сказал я, — я не могу наглядеться. Пойду-ка я в оранжерею, — внезапно решил я. — Ты хочешь идти? — Наверное, может быть, я там экстренно нужен; Илма во второй раз оторвался от манускрипта, к которому тянулся постоянно. Он посмотрел на меня с подозрительностью, потому что догадывался, что я понимал больше того, чем мне следовало знать и решил ретироваться. — Беа, что-то произошло? — сказал он. Она улыбалась. — Что-то очень хорошее? Или не очень? — Очень. — А Чейз? — А он уже знает, он же у нас телепат. Смысла не говорить Чейзу просто нет. Впрочем, как и говорить Чейзу. И уж, не знаю к чему, — к сожалению или к радости, — тут она была права. Я знал, что Беа беременна, и по сути это то, что она хотела сообщить Илме. Хорошо, что планетяне, как я понял уже давно, все свои личные дела не стесняют от бигритов, потому что считают нас вне этих дурацких неудобств, вне каких-то неловкостей, которые ощущали бы возможно они среди друг друга, но мы этого не понимаем. И очень верно планетяне не прятали своих секретов от нас — в нас такого не было вообще, мы чужды ложной скромности. Порой говаривали некоторые планетяне — женщины есть для того, чтобы устроить шурум-бурум. Вот в этом пункте я был совершенно согласен с ними, а как это перевести на бигритский — одному великому кристаллу ведомо. В данном случае Беа и была образчиком этого шурум-бурума, — его лучших проявлений. Илма очень обрадовался и испугался. Вот оно, — подумал он. Я понял и знал его мысли: он этого не хотел, он всегда хотел только иллюзорных детей, но одновременно он был первобытно счастлив. И поделать с этим ничего не мог. С ним вообще что-то внутренне произошло, и я впервые ощутил, что Илма, — это не только неколебимая скала, но и что-то еще. Может быть, это отцовство мигом пустило в нем корни — как знать? И он сказал: — Как ни крути, я уже давно собирался заявить об этом, но… нам пора возвращаться. Нам пора возвращаться на наш Раттук, пока он еще может быть отчасти нашим, ты понимаешь, Беа? Космические дети это хорошо, это хорошо… Но мы потеряли цель. Вернее, не так. Мыпотерялись на пути к цели. Цель у нас есть, но требуется пересмотр многого. Сейчас я уже понимаю, что мы достигли ряда выводов, и что наш единственно верный выбор для жизни нас и грядущих поколений, — Раттук. И туда мы должны будем немедленно устремиться.Это с одной стороны. И я бы слетал еще в зону Антрактора… когда мы окажемся поближе к месту действия. Беа посмотрела на него укоризненно, понимая, что это путешествие может быть очень опасным. И нехарактерно для себя, Илма не стал отшучиваться от ее замечания. — Ты меня не удержишь от этого, Беа, я должен там побывать, когда мы вернемся, — конечно, только один. Это — очень важная причина вернуться. (Беа попросту отвернулась, но Илма не считал нужным что-либо пояснять по этому поводу). Надо понять, как там все выглядит и есть ли… какие-то следы… Пока мы не нашли кристалла, история про него может быть даже галлюцинацией, — общей, моей, чейзовой, — твоей, наконец. Мы могли ослышаться, услышать неправильный перевод. Со времени того сеанса связи мы не продвинулись вперед. Мы будем искать его. Но какая гарантия, что мы его найдем? — Никакой, гарантии нет. Мы тогда чуть не потеряли Чейзи. — Да, дорогого стоило наше знание. — Я ничего не почувствовал особенного, — подал я голос на общем фоне диалога. Никто не смутился, и Илма сказал: — Зато мы хорошо почувствовали. — Вернемся, — сказала Беа, –это так тяжело — возвращаться, и я это понимаю. Это означает — отчасти смириться с поражением. Но я хочу все же один подарок для себя. На память. — Конечно, все что ты пожелаешь, абсолютно все. — Слетаем в этой галактике туда, куда я ткну пальцем в карте? — сказала Беа. — Ведь нам же это ничего не стоит. Это моя прихоть, такое свадебное путешествие. Полететь туда, куда глаза глядят, — одно место на карте, система звезды, в которую я ткну пальцем, ну не гиганта, конечно, — это пусть карта выберет — в подходящую планетарную систему. Наобум. В этой галактике, к которой мы летим? — Да пожалуйста. Мы уже были где угодно, можем и снова полететь куда угодно — разницы ни малейшей нет. Я это понял, поэтому, какой будет эта система, — тоже примерно понятно, но выбирай, — и он протянул ей гладкий большой экран, на котором обозначились звезды и их космические системы. Беа закрыла глаза и встала, экран лежал на диване. Она наклонилась, занесла палец, тут внезапно я изо всех сил, по непонятной причине, потрясшей меня изнутри волной, чихнул, свернулся калачиком и упал ей под ноги, и разрушил все логические планы и задумки Беа. Она наклонилась, и палец ее попал в какое-то место, но точно не то, на которое он мог опуститься после ее хитроумной манипуляции. Но по уговору, точка была указана. — Нечестно! — сказала Беа, — но пусть так! Обозначенная точка засветилась. Беа открыла глаза в некотором удивлении, что это нахулиганил я, а не Сток, и взяла меня на руки. Хорошо, что его тут не было, подумал я. — Или даже совершенно честно можно считать, это мы с Чейзом решили, — перестала расстраиваться она. — Черти где! На другой окраине! Но ладно, ладно, слово леди — закон, — и Илма рассмеялся. — Но я бы никогда туда не полетел, там бесперспективно. — Ну а вот мы слетаем, мы порядком уже заскучали тут от бесцельности, посетим ту звезду, и возвращаемся, поедем обратно. — Возвращаемся! — Поедем домой! — Подал я очень тихий голос, он тем не менее, я так и сказал. Мы и не заметили, как кают-компания наполнилась всеми, И Алгейма, и Конус, и Сток, который немного рычал снизу, потому что Беа все не отпускала меня, и Мари, — все стояли вокруг. — Да, — сказал Илма. — Достаточно, я думаю. Мы теряем опору, теряем разум. Мы не можем найти Верховный кристалл — и мы утрачиваем в него веру. Параллельно мы утрачиваем веру даже в себя. Нам нужна почва на какое-то время. Нам нужен анализ математиков, нам нужны силы других планетян. Беа беременна. Наш дом, — Раттук, и нам нужно вернуться к нему. Лучше для нас места, как показали наши скитания, у нас нет во всей Вселенной. Мы должны успеть, пока он еще не стал чужим для нас. Пока мы окончательно не превратились в бездомных странников. Конус, что ты думаешь? — Я думаю, ты совершенно прав. Мы измотаны, хотя железные, и не чувствуем этого. Перерыв необходим. Мне нужны кое-какие материалы, потому что у меня есть парочка идей для Раттука. Кто же будет строить там сферы? И кое-что мы придумали совместно со Стоком,а климатические идеи — это на этой планете — очень важное дело. Если не сказать, что оно практически первое дело. — Да, именно, — перерыв. Я не откажусь от пути поиска никогда, но нужен новый цикл. Вы слышите, — никогда. Но этот цикл завершается. И еще, друзья мои… мы сделали глупость, или уже я не знаю как бы назвать такую затею, — тут Илмы улыбнулся. — Беа попросила меня заехать в одно странное место, выбранное случайным образом. И я не могу ей отказать, хотя там будет все так же, как и везде. Но мы прошвырнемся, правда? Это наше свадебное путешествие. Тут Беа пришлось взять на руки и Стока, но она не выпустила меня. Сток, несмотря на торжественность минут, сказал мне мысленно — вот опять ты оказался в центре событий, делец! — пока сильная Беа держала нас обоих на высоте. Она частенько посматривала на нас и проверяла выражение на наших мордах. — Конечно, — сказал вдруг часто молчавшая Алгейма, — это же творческий подход. А он родит непредвиденное, — и тут Конус посмотрел на нее укоризненно. Эх, знал бы Конус тогда, насколько непредвиденное он в сокром времени ощутит. Вообще-то я считал, что он зря считает Алгейму глупенькой, — она такой не была, она просто была очень ленивой (что чистая правда), но у нее была чудовищная интуиция, и возможно, существовало в пространстве миров дело, с которым она просто пока не столкнулась и не развернулась в нем.Однако, она очень любила Конуса, вплоть до того, что часто вела себя как полностью прирученный бигрит. Наш корабль охватило давно забытое ощущение предчувствия перемен. Все ходили радостные и оживленные. Торжество прибытия и возвращения было решено отметить на подходящей планете из новой системы, выбранной случайно Беа, и которую мы определили по каталогизатору Алвина — «Порядок наименования звездных систем в новых галактиках, основанный на уравнении Бьёлуха Низта» — это была звездная система JFR-120-23-165-kw, вот туда то мы и направились. Это был другой, удаленный рукав галактики номер 4, а отсчет мы велиот галактики Спейна, уже ставшей нам знакомой, — там мы посетили около 400 планетоподобных звездных систем, наиболее подходящих и благоприятных по большим расчетам. Туда, к неизведанной точке, теперь лежал наш путь. Мы еще не вошли в саму галактику, просто смотрели на нее издалека, а потом нам предстояло зайти в нее, не потерять из вида наш объект, и, минуя ядро, пробраться к другому краю, где и обнаружить эту самую JFR — 120-23-165-kw. К которой Илма сам по доброй воле никогда бы не направился, потому что она была неудобной для полета туда. В просторечии мы стали ее называть системой Точки Возврата. В этом был так давно утраченный нами оптимизм. Я стал много заниматься садом, и уже придумывал со Стоком, какие растения и как мы будем расселять по Раттуку, чтобы подавить буйства песков пустынь.Я скажу правду, — мы были счастливы, потому что мы возрождали наш родной дом. Наш родной дом! Я так же спросил невзначай у него, не являлись ему непонятные видения или что-то такое. — Мне каждый день видится Раттук, — это да. Снится. Раньше такого не бывало, а теперь, — каждую ночь. Когда бигритам снились сны? И я очень рад этому! — А такое… необычное, что-то из ряда вон выходящее? — Нет, такого не было, лапу даю. Правую! И я верил ему. И все больше не верил себе. Что мне стоило впасть в ошибочные знания, тем более, в таком состоянии, в котором я находился? Это могло быть просто бредом, галлюцинацией в тяжелом состоянии. Я начал сомневаться в себе. Странности начались еще задолго до того, как мы преодолели центр Галактики. Система была пока просто условной точкой, но мы уже парили сквозь миры четвертой галактики, — Галактики Снов. Так мы ее назвали, потому что бигриты стали в ней видеть сны, — причем не только Сток. Они заключались в том, что корабль часто будто зависал в пространстве, а потом происходил скачок. Мы этого не ощущали, но приборы фиксировали. Илма говорил с одной стороны, что ничего страшного в этом нет, но с другой стороны, подмечал, что такого в окотохронном двигателе никогда ранее не происходило. — Будто, знаешь, они что-то предчувствуют. Мне не говорят, — может скажут тебе? — Я не буду спрашивать сейчас, с меня пока хватит, — сказал я, — пока это не критично, не будем экспериментировать лишний раз? — сил на это нужно много, а я расшатан. Я не могу проводить сейчас сеанс, хотя надо бы, — я боялся практически впервые в жизни. Даже не точно, что боялся, — я счел, что раз все шло так тяжко в предыдущий мой сеанс, общение лучше приберечь до критической ситуации, потому что оно может стать последним. Илма помнил, что было со мной в тот раз, и не просил, конечно, — наоборот, он думал, может я получу без сеанса какое-то известие. И что самое удивительное, я его получил. Я проснулся совершенно счастливым, — в моем сне рядом были хорошие знакомые — с Раттука и Ракита, и кое-кто, о ком я даже боялся вспоминать. Другие, которые были так добры ко мне. И вокруг было свечение, и какая-тосила дала мне легкость, свободу и ощущение того, что я все делаю правильно. Это не назвать даже видением, — но скорее всего, наваждением. Я подошел к Илме и сказал: — Было, что-то было со мной сейчас. — Что? — Видение, или как там это называть, проблески межвременной телепатии. Хорошее видение, такие обычно бывают в последние минуты, — пошутил я. — Последние минуты прежнего мира, — сказал он, — и что ты видел? — Да ничего, просто присутствие, другие волны, другие измерения, и что-то до боли знакомое. Родное. Не космическое. Сложно это рассказать, там нет содержания, или я его не помню, но я был так счастлив, как никогда не было в моей жизни в реальности. — Мы теперь как сектанты на Планете в Древние годы, — сказал он, — чудеса творятся, да и только. Мне кажется, это наши мозги настраиваются на возвращение. Уже осталось немного, совсем немного подождать. И правда. Возможно, он был прав, это был зов родных мест. Я помню прекрасно тот узловой момент, когда Конус и Илма, болтая о чем-то конструкционно-научном, стояли у экрана и наблюдали, как медленно должна была появиться в поле зрения звезда JFR, или, как мы ее назвали, Дженифер, С ударением на е. Они ожидали, когда в уже более доступном разрешении, ее можно будет рассматривать. Сколько раз они стояли так перед визитом на сотни других звезд! Сейчас звезда покажется, и еще через несколько дней будет опознаваема ее система в целом, а через неделю — планетарный расклад. — Илма, она появилась, иди смотреть, — Конус говорил очень буднично. — Ага, вот она. Красавица — Двойная система, с красным карликом. Она …она! — Да, она как две капли воды похожа на Планетянскую систему! — Черт побери, вот какую планету выбрала Беа. Беа! — он вызвал ее из лаборатории, и она тоже смотрела на две точки на экране. — Посмотри, как постарались вы с Чейзом, что вы выбрали. — Похоже, очень похоже. Вот! Метод слепого наобума работает прекрасно. Слепой наобум, — это порой не самое худшее. Но и Чейз помог, конечно, — надо же быть таким точным. Они еще пообсуждали это, но выводы делать было рано. Еще ничего не было толком видно. Меня стали пробирать волны беспокойства, и мне внезапно стали сниться сны еще чаще. Это не были видения, а обычные сны, которых я никогда не видел. Они были в цвете, — разные волны, лишенные смысла, они омывали меня и я вставал каким-то обновленным, но потом меня начинало снедать беспокойство, и опять я засыпал и все повторялось. — Как там окотохроны, Илма, — спросил я. — Они опять ведут себя необычно, отвечал он, — скорость нашего корабля увеличилась. Теперь мы перескакиваем время еще продуктивнее. Они будто модифицировались. Я думал, — нам понадобиться неделя, — а уже на исходе этого дня мы увидим планету и систему Дженифер — это случится прямо сегодня вечером. Редкая ситуация. Вечером — относительным, но все же вечером того дня, — мы собрались за круглым столом. Такие просмотры вида грядущих планетарных систем из космоса порой устраивались, порой, — нет, но теперь случай был важным, особенным и все мы были в напряжении. На круглом сферическом экране, который выдвинулся из центра круглого стола, мы видели трехмерную модель мира, в котором путешествовали. Мы также видели и свой корабль, который был сперва не больше точки, но потом он понемногу увеличивался — и увеличивались и подробности на макете; они подплывали к нам как бы под большим увеличительным стеклом. Сперва звезду Дженифер было видно издалека, и потом уже можно было разглядеть, что ее сопровождает небольшой красный карлик, и что это двойная звездная система. Планетарные системы в таком случае бывают, но чрезвычайно редки. Планета являла собой такое исключение из общего правила, и еще мы встречали такое примерно раза три-четыре, но в принципе, процент был ничтожно малым. — Сейчас планет не обнаружится, что будем делать? — Полетим в соседнюю какую-нибудь систему, — буднично ответил Илма. Но события все же разворачивались на глазах, хотя и медленно, — мы наблюдали свое движение, время и пространство, через которое нес нас неутомимый октохронный двигатель. Трое планетян и трое бигритов прильнули, к нему, каждый со своей стороны. Я мог видетьлицо Илмы, потому что его место было напротив меня. Он замер. Одно дело всю жизнь свою провести в норе, когда ты видишь небо только снизу, полетать несколько раз на эпланах в относительном детстве, потом — немного на ракете, и первый раз тебе тошно. Другое дело видеть этот мир из космоса, привыкнуть к появлению в видоискателе различных планет, облетать пространства и приближаться к звездам и планетам в реальности. И я в этот момент как бы стал Илмой и увидел, как он в эту секунду вспоминал, как он приближался тысячи раз к Планете, и что он пока не улавливает с нынешним сближением никакой разницы, и что ему от этого больно, и ему кажется, что он сошел с ума. Я его знал очень хорошо, два с лишком десятка лет, но такого Илму я не видывал. Он нервничал. Внутри него нарастало колоссальное волнение и беспокойство, но пока онне показывал внешне ничего. Он ждал. Медленно планы укрупнялись, и хотелось кричать — быстрее же, но нельзя быть быстрее реальности, можно быть только с ней вместе. И все тоже ждали. Вот наш корабль медленно огибает ребро галактики, вот попадает в облако межзвездного газа. Мы меняем плоскость, и на какое-то время Дженифер просто обозначается направлением, и потом — резкий скачок приближения, потому приборы не успели выстроить картину. Октохроны опять перескочили значительный кусок пространства. Звезда становится ближе, ближе, но мы ждем того момента, когда станут отдаленно различимы орбиты планет, следы планет, но нам приходится долго ждать, и даже Илма переключается на какие-то другие мысли, и отворачивается, и в это время Конус почти кричит: — Илма, смотри, смотри! И Илма смотрит, и видит, как появляются в тумане траектории шести планет, каждая на своем расстоянии от Дженифер и ее красного карлика, спутника. Это практически слепок планетарной системы планеты. Четвертая по счету — и должна быть ей. Незрячими глазами,тихим голосом, Илма говорит, — ну что же, по местам! Сейчас мы включим гиперускорение и попробуем приблизиться и сесть. — Четвертая по счету? — спрашивает Конус. Конечно, это же не раскаленные вторая — Асакль и третья — Нир, довольно опасные планеты, и довольно бесполезные. Это и не холодно-газообразные Ритхам и Кри-Стро, это четвертая планета, единственная, которая… — Конечно, попробуем на четвертую, — говорит Илма. Он больше не думает, он принимает решения, и такой Илма лучший, — это и есть воля в соединении с разумом. — Всем надеть костюмы полнейшей защиты от всех видов опасности класса ААА. И бигритам в первую очередь. Ракете я даю самый осторожный режим. Посмотрим, что там. В первый раз мы почему-то надевали эти костюмы, несмотря на то, что я понимал, что думает сам Илма, а он ни разу не усомнился, хотя это было неправоподобно, что это… — Мари! срочно проверяй всех нас на коллективные галлюцинации. Конус! проверь излучения и состав нашей внутренней атмосферы и доложи! Беа, — ты будешь страховать меня у пульта управления. Чейз, будь в костюме и навостри уши. И мысли навостри. Сток! будь наготове с большим количеством атмосферы для десантной сферы… Алгейма! смотри за всеми, и если кто-то начнет вести себя странно, немедленно докладывай! Вы с Мари сейчас главнее нас всех! Таким образом, Илма признал де факто Алгейму самым надежным членом экипажа. Мы надели все это на себя, на корабле все системы работали штатно. И тут я сказал. — Я чувствую поле октохронов. Они какие-то торжественные. — И мы не менее торжественные, — сказал Илма. — Даю старт на вход в систему и сближение с планетой номер четыре.