Единственная Планета

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ И о Планете Это движение внутри системы ощущалось иначе, потому что тут включалось другое по смыслу управление, скорость падала, а казалось, что она нарастает. Я вжался в кресло, стала тихо и привычно работать автоматика. И вот в большом окне напротив, начала приближаться большая голубая планета. Я мало видел Планету из космоса, редко, летал я туда с плохими кораблями, но я понял опять-таки телепатически — это была она. Это было невозможно. Мы летели над океаном. Я пощупал мысли Илмы, — он понимал, что под ним находится то, чего быть не может. Нельзя вернуться домой, если дома твоего нет. Все молчали, и Илма спросил: — Конус, что показывают твои градусники опасностей? — Планета живая, вполне себе пригодная для жизни. Параметры полностью совпадают с Планетой… в крайнем случае так говорят приборы. — Чейз, — как там наши мысли? — Одинаковые. Если это космический мираж, то мы видим его одинаково. Мысли не одурманены. — Хорошо! Полная защита! Возможно, что это просто кто-то выстраивает нам галлюцинации или симуляцию, как–никак, этот образ есть у нас внутри у всех. И корабль завис, как это бывает перед спуском сферы. — Друзья! — Сказал Илма. Мы видим перед собой планету. И мы все понимаем, что это как будто бы и есть Планета. Но Планета погибла. Мы все понимаем, что такого не может быть. Но с другой стороны, мы не знаем никаких механизмов Мешка, и так же не знаем, возможно ли повторение одинаковых форм. Понять это можно, высадившись, и из космоса видны очень, очень знакомые пейзажи. Приборы опознают объект как нашу родную Планету. Обстоятельства экстраординарные. Поэтому я прошу вас… Прошу. Остаться на корабле Конуса и Алгейму с Мари. Конечно, я оставляю корабль на орбите, до сих пор я не верю, что мы ступим на твердую почву. Я понимаю, что вы хотите вниз. И что, может быть, вы бы хотели спуститься первыми. Но… там могут возникнуть на первом этапе ситуации, которые потребуют моего вмешательства и слова. Это может быть ловушкой. Я спускаюсь, беру с собой Беа, Стока и Чейза. — Для чего нужен Конус? для этого! Я буду за всем смотреть в ваши видоискатели и обеспечивать прикрытие. И вот мы в сфере, я непривычно закован в космокостюм, сквозь стекло мне улыбается Сток. Беа и Илма тоже похожи на огромных жуков, но приземляемся мы вполне привычно на космодром, на наш старый космодром на Планете. Сфера открывается. На Планете утро. Розоватая дымка, и Илма мгновенно вытаскивает градусник опасностей. Он показывает уверенно: «Ноль». Решительная Беа срывает шлем, и ее волосы рассыпаются по костюму, и подхватываются ветром. Илма, недолго думая, снимает шлем за ней вслед и оставляет костюм на сфере, я смотрю на немногочисленные корабли, которые стоят на космодроме, немного постаревшие, а может быть, и много, наконец, Беа нажимает на мне автоматическую кнопку — снять скафандр, — изобретение Конуса для бигритов, и я свободен. В воздухе влажно, роса, прохлада последних теплых дней, такая нега. Воздух морской, и веет свободой. Как тогда, когда я попал сюда впервые. — Приехали, — изрекаю я и сажусь на землю космодрома. Рядом стоит на коленях Беа и рыдает, рыдает так, что содрогаются ее плечи, волосы, она очень сильно плачет, и слезы текут по ее лицу, — и тут нечто большее, чем истерика, — это изнутри, накопившееся ещес планетянских времен. Ее лицо делается как у девочки, перекошенным, и Илма, лицо которого сурово, обнимает ее за плечи и поднимает, — и он говорит: — Беа, перестань, перестань, опомнись, ни одна Планета не стоит твоих слез, — и встряхивает ее. Я и освобожденный Сток недоумеваем. — Что там на радарах, Чейз? — Пока тут только мы. Немного трава фонит, деревья. Ничего тут не было. В памяти природы катастрофы нет. Ну насколько я чую. — Найти бы какой эплан, да? — говорит Сток. — Верно, какой-бы найти. Мы это время стоим на одном месте, и только тут начинаем двигаться, по привычному маршруту, — от космостоянки кораблей к более заземленному месту, на которое прибывали на эпланах, чтобы потом отправиться в дальние космические пути. Никого. Видим обшарпанный эплан, старой модели, всего стоят три, пыльные, — непонятно, куда делись другие. Очень пустынно, но поют птицы, только нет ни одной живой души. Илма проверяет эплан. Ему кажется, что он в порядке, и он один делает по небу небольшой круг.Эплан в порядке, между тем тем светило восходит всерьез и начинает припекать. Такой осенний припек, не самое любимое время. — Черт возьми, — говорит Сток, — как пахнет лесом и скорой. После всех миль космоса то, что мы видим, кажется нам непривычно малым, как в детстве, и никто не может отделаться от этой мысли. Предосеннее утро. Наряду со всей незыблемостью природы виден упадок, будто ухода за зданием космопорта давно не было, трава проросла через покрытие. Никто не знает, почему запустение так заметно. Мы загружаемся в побитый эплан, и Конус сообщает: — Вас вижу. Все хорошо, продолжайте исследование. Мы взлетаем и летим над так знакомыми лесами, летим на север, потому что я мысленно прошу Илму слетать в край высоких актаний, которые растут на узкой косе, — это те места, которые напоследок мы посещали с Ракитой и Гиром. Скоро мы видим это величественное зрелище. Мы видим горы. Но не видим ни одной живой души, — посылаем сигналы, — и нам нет никакого ответа, молчание. Красиво и безлюдно. Ясный день царит. В воздухе благодать, природа торжественна, пусты и заброшены города, пустоты на месте храма воздуха. Там просто воздух. В горах, как и прежде, мы видим танцующие круглые радуги. В воздухе нет никого, кроме птиц, которые пролетают торжественными стайками. Везде тишина. Беа опять обливается слезами. — Я не взял бы тебя, если бы знал, что будет сплошная вода! — говорит он ей. Сток, Сток тоже растроган. Он сидит у нее на коленях. Илма нет, не раскис ни капли, он серьезен и собран. Он насторожен и чувствует, что его ждет нечто важное, и я понимаю, что он думает даже не о Планете, а думает о чем-то, совершенно другом, чего он ожидает, и что уже надвигается. И он готов к этому. — Илма, ты знаешь, — говорю я ему. — Да, знаю. Летим домой, — говорит он. И мы летим. Вот перелесок, а вот та самая гора, к которой я бежал из Кнашнавара с Рёки, и она такая же, просто время другое. И вот уже белеет наш серо-белый домик, А Беа везет, она сейчас видит все это впервые, потомучто она там и не была. Это у меня связка насмерть с этими местами. Этими — или не этими? — Мари, как там наши показатели ясности? — запрашивает Илма Мираж. — Все в полной норме, — отвечает с корабля Мари. Мы уже с воздуха видим, что вот место мюкля, который сейчас на станции, и, кажется, там уже принялся новый молодой мюкль, и значительно подрос, а вот стоит у дома серебристый и вычурный эплан последней модели, с вытянутой вверх иглой, — высоко вытянутой! Это эплан Аниты. Илма вздрагивает. Он вздрагивает так, внутри, как человек, которому вернули память, а он видел смерть всех своих близких. Это атомная вспышка в его голове, и он сразу понимает все. И он даже провидит все, хотя этого еще нет. Мы спускаемся на поляну перед домом, где все такое привычное нам, и все — будто после рождения. — Ты чувствуешь что-то, Чейз? — Да, конечно. Я чувствую все. — Она в сознании? — Она нет, ее пока нет, а он — да. Он там. — Нас ждали? — Да, нас долго ждали. Пойдем. — Беа и Сток, вы остаетесь здесь. Там может быть опасно. Или слишком опасно. Сток, оставайся и смотри за Беа. Чейз… Да, я все понимаю, я безоговорочно иду с ним, я не могу не пойти, хотя знаю, что меня ожидает риск. Он может ничего не говорить; в лапе я привычно сжимаю Поток. Дверь перед Илмой открывается. Привычно, узнав хозяина. Вот дощатый пол. Так хорошо мне знакомый. И тут я понимаю, — Илма не то что — нет, он не боится. Он медлит. Потому что то, что произойдет сейчас, изменит многое, и он это знает, знаю и я, хотя стук моих лап размеренно прежний. А вот в воздухе что-то не то,нет, не то. В нем разлит чудовищный, мертвенный, тяжелый черный запах. По коридору в одну сторону расположены комнаты, и его надо пройти, — среди них моя, комната Илмовой бабушки, потом комната Илмы, — а потом гостиная, светлая, с выходом на открытую террасу, с плетеными стульями, и нам еще предстоит ее преодолеть. Но дальше — и я это прекрасно знал, — комната родителей Илмы, которая всегда пустовала. Странно, но в доме сейчас все было так, как я это помнил когда еще сбегал сюда тайком. Мы шли очень медленно. Просто тянули время. Вот гостиная, и в ней даже душно, нарастает этот запах, невыносимый практически запах, — и вот комната, которая часто бывала закрыта. Но там что-то было. Самое важное было там. Илма взялся за ручку и потянул за нее, и мы ослеплены. На нас пахнуло смрадом и почти черным дымом — смесью меди, полыни, религиозных старых курений. Вся комната была теперь абсолютно черной, а на черном ложе, покрытом сверху алым, но будто в пепле, балдахином, в пронзительно-белом, слепящем, одеянии, без движения лежит Анита гро Эли. Глаза ее закрыты. Лицо неподвижно, и очень печально. Рядом с ней, головой на подушке, тело Кники. По четырем сторонам ложа ввысь взвивались четыре железные, искусной работы по металлу, зловещие курильницы, больше похожие на гигантские свечи, и из них светил вечный свет и исходил этот запах, в котором и плыл весь дом, и шел темный, практически черный дым, который поднимался ввысь и исчезал в потолке, которого мы не наблюдали. Через пару секунд глаза наши привыкли и мы одновременно увидели: в изголовье ложа, в раковине, как драгоценный жемчуг, лежал небольшой фиолетово-черный окотохрон. Он немного поблескивал внутренним светом. И тогда я понял, что Илма понимает тоже, и что слова не нужны. — Мы пришли, Верховный, — сказал я только мысленно. И поклонился. Илма сделал легкий кивок головой. Октохрон изменил свое состояние, — из него пошли лучи, которые начали плясать по стенам. Прошло какое-то время. И тут до нас донеслось. — Приветствую. Я ждал вас. Это было определено. — Мы ждем твоего решения. Мы миновали несколько галактик, мы узнали о гибели Молнии. И вот мы здесь. — Молния не погибла… — она застыла во времени… навсегда, — изрек он, — как и Анита. Как и Кники. — Разве Планета не погибла? Где мы? — Вы видите, что Планета не погибла. К чему такие вопросы, — вы на Планете, которую искала Молния и которую нашли вы. — Вы помогли нам. — Не совсем мы, но... это не имеет разницы. И он замолк. Но фон не был недружелюбным, он был нейтральным. И я спросил: — Что же случилось с Молнией? — Она застыла. — Почему? — От временной помехи определенного типа. Опасная вещь. Редкая. — И нельзя ничего сделать? — Я много думал над этим. И раньше, до того как оказался здесь, и уже находясь здесь. Мы обладаем властью над временем и пространством, но нам удалось оставить от себя только эту власть. Наши цивилизации погибли вместе с прежней Вселенной, и нам оставалось только запустить новый цикл. Это удалось. Мы увидели вас и решили помочь. Вы уже могли показывать нам наш новый мир, и это было прекрасно, но октохроны поняли, что на Молнии творится неладное. Вы очень разочаровали нас. Но нет, мы не собирались что-то предпринимать, просто… Молния сама попала во временной ток, а октохроны не изменили ее траекторию. Мы этого не чувствуем. Для нас волна не губительна. Временной ток, — для нас это бриз. — Что же дурного было на Молнии? — Этого я не могу вам рассказать. — Вы и есть верховный кристалл? — Я не знаю, как меня именуют. — А как Анита оказалась здесь? Она же отправилась на Антрактор. — Я ей повелел привезти меня на Планету. И она привезла. — Анита же знала, что Планета погибнет. И она вернулась? — Немедленно. И поэтому Планета цела. — А Анита нет. — Она жива. По-своему. Как и планетяне на Молнии. Она в своем времени. Но вам такое время не нравится, и поэтому… Он внезапно будто загорелся, мы потеряли часть сознания, вонь стала нестерпимой и пошел дым. Илма с твердой рукой хозяина подошел к окну и распахнул его. Окно было скрыто темной шторой. Комната понемногу проветривалась, в окне даже была видна Беа и Сток у нее на коленях, — но она не видела нас. Свет в комнате чуть поменялся, зазеленился из окна. Понемногу лицо Аниты стало как бы оттаивать, и тоже происходило с Кники. — Это недолго, — сказал он. Анита пошевелила рукой и сбросила капюшон, в котором она лежала, с головы. Будто бы не желая, чтобы зрители видели муки оттаивающего лица, она поднесла руки к нему и закрыла лицо руками, и потом медленно откинула их от него и приподнялась. Я знал, что она уже увидела Илму, сквозь остатки дыма, плавающего везде, как туманная плотная вата, угадала в очертаниях меня, но в основном она конечно увидела только его и машинально привычным жестом погладила Кники, которая тоже приходила в себя. Илма не мог ничего даже подумать. Я знал, что все те долгие перелеты, которые он провел в своем кресле, все те шутки, все те мысли, все это, — было обращено в глубину космоса, в котором существовало единственное особенно нужное ему существо, в котором соединялись в странный пучок его мечты, загадки и его благодарность. Я знал, что Анита равна для него бесконечности, и рядом с этим любое настоящее является недействительным. И Анита посмотрела на него. Он подошел к ее ложу и поцеловал ей руку. И в этот момент настоящее изменилось. Непонятно, что произошло в этот момент, — будто очень многое из того, что было — только предистория, а настоящее начинается только сейчас. Потом Анита оглянулась, — она понимала, что за ее спиной лежит кристалл. Однако, она осторожно взяла раковину, в которой лежала сущность, способная вершить судьбы Вселенной, — и произнесла: — Это твой подарок мне. Ты не хочешь принять его обратно? Октохрон — а я чувствовал его фон, молчал. — Ты же знаешь, что перед нами, — спаситель Планеты. — Знаю, — и Анита замолчала, — но кому нужна теперь Планета? Где все те, кто вожделел ее воздуха, жизни на ней, ее лесов, где они? Они несутся вдаль в далеком космосе, они — утрачены. Но я почувстввал, что Верховный мыслит. И постарался сразу переводить это Илме и Аните, немного используя помощь Потока: — Я долго думал. И вправду, я изменил пространство и время для Планеты, и она избежала гибели, я мог это сделать только в определенном месте пространства. Анита привела меня сюда. С риском для жизни, но не раздумывая, вернувшись , только туманно умея меня понимать. В жерло, во тьму, только по малой вере, только по ничтожному шансу, — но все равно, не раздумывая. Я боролся и за свое существование, и рисковал им. Мои братья октохроны узнали что-то скверное про Молнию. И поэтому на ней случилось то, что случилось. Они говорят, что это от них не зависело, — не так. Это не так. Меня с ними не было, но я был здесь и я знал, что это произойдет с Молнией; я немного помог тому, что вы оказались здесь, и немного тому, что Планета теперь в безопасности, хотя и в другой точке пространства. Я отметил, что Верховный окотохрон, как бы выразиться — гораздо более тонок относительно своих братьев и у него есть чувства. Он умолк, и после довольно большой паузы продолжил. — Однако теперь я решил, наблюдая некоторых планетян и бигритов, что мои братья были неправы. И я уже изменил многое. Я могу это сделать. — Мы полетим на Молнию? — радостно спросил Илма. — Все гораздо проще. Гораздо. Молния скоро будет здесь. Илма и Анита переглянулись. Кники узнала меня. — Но неужели мы не можем ничего сделать для вас? — сказал Илма, обращаясь к Верховному. — Можете. Можете. Я ждал Мираж во многом из-за этого. Я хочу вернуться в пещеры Спейна, это единственное мое желание. Я хочу смотреть на игры белых китов в черной воде, я хочу быть среди моих братьев. — Вы гневаетесь на меня за то, что я разлучил вас с братьями. — Это была судьба. Но так же и мой шанс. Не надо думать, что он только ваш. И вы вернете меня к ним. — Тогда не стоит медлить, — сказал Илма. — Молния движется в сторону нового месторасположения Планеты, — изрек окотохрон, – я вам верю, но торопиться не стоит. — Если Молния приближается, то это означает только одно — он скоро будет здесь, — сказала Анита, и все поняли, о ком она говорит. Илма молчал. Все молчали. — Я в любом случае улетаю отсюда, — отстраненно и царственно сказала Анита, еле приподнявшись на подушках. Только потом как-нибудь отвезите меня на Раттук, там могила моего отца, — сказала она, — теперь это просто в другом краю Вселенной, — она была явно еще очень слаба, и выглядела как ожившая мумия, — вполне неважно, как после долгой болезни. Медленно она поднялась со своего ложа, и было видно, что ей это трудно, не смотря ни на кого, вышла на террасу и потом, — в сад. Она шла очень медленно. Ее странное одеяние было упитано сажей и пылью, я думал, — да и все вокруг, — неизвестно еще, как все окончательно обернется. И хотя происходили какие-то вещи вне нашего понимания, какие-то безграничные вещи, — все это отразилось у меня в переживании за Аниту. Остальное мой разум вместить не мог. В саду оставались Беа и Сток. Я видел это с двух сторон. Мои способности к телепатии теперь даже не нравились мне. Беа увидела Аниту и удивилась. Она смотрела на еще слабо стоящую на ногах фигуру в странном одеянии, и узнавала икону, которая часто смотрела на нее с голограмм на Планете. Но икона была теперь потрескавшейся и тусклой. Анита видела Беа, как первое незнакомое, но живое существо, и пошла к ней. Мысли Аниты еще были не похожи на мысли той Аниты, которую я знал, — шелестящие мысли, странные мысли, веселые и неуловимые. Я видел, что она возвращается к жизни, но все равно это зрелище было тяжелым. Почему-то с одеяния Аниты капала вода, и она казалась Беа странной и пугающей, — да так оно и было. Сток напугался не на шутку, и я передал ему сигнал, что все в порядке. Анита не была приятна Беа, она видела ее как есть, — старой, странной, как устаревший костюм. Я понял, что Анита тоже теперь понимает, что думает Беа и что она чувствует. Тогда Анита остановилась и села на траву, примерно не дойдя до Беа и Стока половины пути. И подняла руки к светилу и потом медленно их опустила. Над происходившим витал аромат из комнаты, путаный аромат чертовщины и чего-то отчасти отвратительного, мертвого. Неизвестно, сколько прошло времени на Планете, но я заметил, что растения выросли примерно на пять планетянских лет, — а это гораздо больший срок, чем по идее должен был бы пройти. Я тоже вышел наружу, — и увидел как Илма открывает все окна и двери в своем доме, и ветер порывами врывается внутрь. Смерти больше не было. Кники теперь тоже появилась на пороге, и последовала к хозяйке, и за ней последовал Илма. В руках он бережно нес прикрытую раковину, а ведь бывали времена, когда верховный окотохрон просто лежал у него в кармане. Да и сейчас он выглядел как самый скромный камешек. Кники подошла к Аните и та стала ее гладить. Кники оживилась. — Давайте вернемся на корабль, и подумаем, — сказал Илма. — Я не хочу на корабль, — внезапно сказала Беа, — здесь мой дом, правда, Сток? Зачем теперь нам корабль, — мы нашли то, что искали. — Ты права отчасти, но тут много что произошло, Беа, с нами ты поднимешься на корабль, надо кое-что взять. Он говорил — кое-что взять, а на самом деле, просто хотел подумать, и не здесь. Слишком уж на Планете он не чувствовал себя в безопасности, и дом его пока не принадлежал ему, а странным захватчикам, и события там происходили, так подумать, не самые веселые. — Я не могу, — просто сказала она. — Я не могу. Не суди меня строго, я сама не знаю, что со мной. Я никогда не думала, что увижу все это снова, и я не могу этого потерять. Я не могу больше никуда лететь, думай обо мне что хочешь. Илма посмотрел на меня, и я постарался сказать, что Беа говорит то, что внутри нее, и… я не знал, что же это такое. — Но ты же знаешь, что я все равно сейчас я должен отправиться на Спейн, — сказал он. — Что у нас были пути… вместе, — сказал он. — Я так думал. — Я ничего более не хочу, — сказала Беа, — что-то произошло со мной. Я не могу больше взлетать, я хочу покоя. — А наш ребенок? — Он родится тут, не самое плохое место. Пусть и без тебя, — ничего такого уж страшного. — Ты хочешь жить в этом доме? — спросил ее Илма. — Да, — ответила Беа, — я останусь здесь. И еще привези мне мою лабораторию. — Безусловно. Но ты хорошо подумала, Беа? Я вернусь к вам обязательно, как только дела мои закончатся. Нам пора в путь, планетяне скоро будут здесь, Беа. Мы не знаем, что они совершили в космосе. Ты уверена? Ты остаешься здесь только со Стоком, одна. — Я скоро не буду одна, Илма. Илма молчал. И я знал одно, — он уже давно в сердце мечтал о Раттуке. Эта Планета теперь была для него не старой, а новой, и его тянуло не сюда. Долг заставлял его молчать об этом. И у него был долг перед октохроном, — это так же обсуждать было бессмысленно. — Хорошо, — оставайся пока здесь. Но я должен сказать тебе одну вещь, — я люблю вас, тебя и будущего ребенка, но я свободный человек, как и ты. И я не могу сейчас быть здесь, с вами. Вот и пожалуй все, что надо сказать, и скоро мы привезем сюда лабораторию. Ты опрометчива, Беа. — Да, — ответила Беа, — возможно, но я не буду сильно скучать. Мне нужен этот воздух. Может, я сошла с ума, но мне уже больше ничего, кажется не надо. Я не видела Планету толком, — а теперь я вижу все здесь. Это прекрасно. Я должна это видеть постоянно. Я больше не могу взлетать. — Я боюсь тебя оставить, но есть важнейшие обязательства, которые я должен выполнить, и есть Раттук, и наши друзья. Подумай! Тут будет трудное, непонятное время, и никого из наших тут не будет. мне некого оставить с тобой, — Конус нужен обязательно. — Я все обдумала. Беру на себя все обязательства. Я совершенно счастлива, и ты не думай сейчас обо мне. Думай про многих. — Тогда иди в дом и располагайтесь. Он твой. Сток, я надеюсь, по традиции ты займешь комнату Чейзи. Тут много что от него осталось, — будет чем заняться. И Анита! Лучше тебе в таком состоянии подняться с нами на орбиту на Мираж. Скоро он полетит к Раттуку. И мы — опять вчетвером, но в другом составе, — отправились к эплану, и он взмыл над домом, а на лужайке перед ним стояла Беа, и все уменьшалась, а Стока я не видел уже давно. Она махала нам рукой и мы махали. И при этом Беа думала, что же за странная эта мумия, — Анита. А Анита оттаивала на глазах. Ее платье время от времени покрывалось изморосью, и потом она сходила на нет, но это время от времени повторялось, и лицо ее оживало, оно делалось все более похожим на то, что я знал прежде. Ее лицо постепенно молодело, и ее мысли начинали двигаться живее. Мы вступили на борт сферы, а там рукой было подать до Миража. Конус мог выдавить из себя только одно: — Ну и дела! Верховный кристалл был отнесен под стекло в кают-компании. он был не расположен к каким-либо сигналам, и, по правде, я был этому рад. Илма быстро отрядил роботов собирать лабораторию и вещи Беа и Стока, и потом отправился вниз патрульный катер с лабораторией Беа и Мари, которая решила присоединиться к Стоку, не пожелав его оставить, с парочкой служебных роботов. Мы все попрощались с ней,и когда катер вернулся, Конус почти закричал, показывая на экраны: — Смотрите! Смотрите! И правда, издалека наши системы засекли громадный корабль, с другой стороны Планеты приблизившийся к ней. — Это Молния! — кричали все. — Молния! Илма держал руку на старте и мы видели, нет — мы на самом деле это увидели, из космоса, не веря своим глазам, — как десятки патрульных кораблей опускаются на Планету. — Скоро я дам старт, приготовьтесь! Внезапно я почувствовал мыследвижение. — Подожди, -сказал я Илме, — не торопись, — Верховный Октохрон сказал нам уйти в кресла с защитой и пристегнуться. Он скоро транспортирует корабль на орбиту Спейна, нам не нужно будет ждать долго. Идем по местам. Илма подал пример, и все погрузились в кресла для межгалактических прыжков, и буквально через несколько часов, когда приборы пришли в порядок, мы увидели Спейн. Так мы перепрыгнули через три галактики в одночасье, — наш кристалл мог и это сделать, используя двигатели Миража и свое включение в цепь, что и продемонстрировал нам. — Чудеса! — сказал Илма. Видимо, ему очень хотелось вернуться. Благодарность наша не имела границ. Но мы были настолько слабы перед ним, что даже высказывать благодарность было смешно. Вскоре Илма спустился на Спейн, — и проник в океаническую пещеру. Когда он появился там с фиолетовым окотохроном, все прочие загорелись ярчайшим алым пламенем, и казалось, они могут навредить ему, — мы наблюдали это на наших видеорегистраторах. Но мгновенно вокруг него и кристалла образовался голубой пузырь, и когда Илма оставил кристалл, в очень красивом месте, защита не покинула его —он быстро поднялся наверх, понимая, что может произойти все что угодно и скоро оказался на Мираже. — Что это было? — спросили мы. — Я не знаю, возможно, окотохроны ополчились на меня за что-то, за то, что я похитил некогда их вождя. — Но он защитил тебя, — сказали мы. — Да, это я понял. И поэтому немедленно стартуем дальше. И мы полетели, нам оставалась всего одна галактика, и потом нас ждал Раттук. Двигатели работали превосходно. Уже в полете все неожиданно стало иначе. Я спрашивал Илму, не жалеет ли он о том, что мы покинули Планету, и наш дом. И как-то сидя в кают-компании в один из относительно свободных дней долгого перелета, за чашкой легкого ткеума, которую приготовила Алгейма, — а Анита в это время читала книгу на кушетке у иллюминатора, будто она была на Планете, — он сказал мне: — Я покинул Планету сознательно, я это прочувствовал. Как Беа по каким-то своим причинам не может покинуть ее — и я ее понимаю, но так же окрепла во мне уверенность, что мне будет очень трудно там остаться, хотя там и родится мой ребенок, и это очень тяжелый выбор. Беа знала, что поэтому я не хотел настоящих детей, но… видимо, так уж суждено. Через какое -то время отправим к ним пилота-робота, мы уже разработали с Конусом ракету для него, и вскорости узнаем, как они там. Но меня постоянно беспокоит то, что происходило на Молнии, Чейзи, то, из-за чего октохроны пошли на фактическое ее уничтожение. На заморозку, равную гибели. Что так подействовало на них — сам Верховный Октохрон не дал нам ответ. — Да, он не дал ответа, — сказал только, что знать мы этого не должны. Можно предположить что угодно — от мелочи, которую они неправильно поняли, вплоть… я даже не знаю, вплоть до чего. Что им там настолько не понравилось. Скоро на Раттук прибудет и экипаж нашей Молнии, поговорим с ними, может быть, у них будет ответ. Я не могу сказать. — Бистрель… — внезапно заговорила Анита. До этого она молчала, и даже мыслей ее я не понимал — Анита была единственной, кто мог мне противостоять телепатически, кто был загадкой на всех уровнях, — да я и не хотел проникать в ее мысли. Не так устроены бигриты, даже самые любопытные. И продолжала как зачарованная: — Бистрель; — мы улетели с ним вместе Антрактора, и все было как обычно в последнее время, мы вернулись на Планету, делая вид, что между нами все в порядке, и Молния должна была улетать в свой феерический полет-спасение. До того момента я никогда не разговаривала с кристаллами, ничего такого я и помыслить не могла. Между тем, все было готово к перелету, и, уединившись в своей каюте, я взяла в руки окотохрон и стала на него любоваться. Вспомнила то, как он оказался у меня в руках. Я время от времени на него смотрела. Внезапно он изменился в цвете, и с моей головой, руками, телом стало что-то происходить; волны пошли по всему телу. И я попала в состояние, похожее на бред. Он передал мне, что немедленно ему нужно попасть назад, на Планету, и он попробует ее спасти. Он не был уверен, он даже сказал, — что он не уверен почти совсем, но шанс такой есть, — небольшой. Один к десяти. Но он постарается. — Анита! — сказали все. — Да, именно так и было. И мы никогда не узнаем, была ли это проверка, или что-либо такого же сорта, — возможно испытание, или просто подброшенная кость, — но я немедленно проследовала на катер и это было уже в полете, когда Молния сдвинулась с места, учитывая ее огромные скорости, чтобы отправиться в обратном направлении. Бистрель это понял, он это видел, как я прохожу мимо него, — но не пошевелился. Я миновала его, села в катер на его глазах, — он смотрел на меня, и отчалила. Меня, к счастью, никто не удерживал. Октохрон помог мне с управлением, и мы благополучно приземлились назад на Планету. Я оказалась на Планете гораздо позже того момента, чем когда мы взлетали, учитывая все законы. Для меня прошло несколько часов на Молнии и день на катере, — а на Планете где-то с месяц. К этому моменту сполохи вспыхивали уже практически каждый час. Небо из голубого превращалось средь белого дня в фиолетовое. Настоящая картина конца света. И ветер — появился странный ветер. И дул он во все стороны сразу. Будто во Вселенной возник сквозняк. Я не придумала ничего лучше, чем отправиться в дом, который я знала, я больше не могла вернуться к себе домой. Октохрон поблагодарил меня и кажется сказал, что все получится хорошо, пройдет немного времени, и я усну. Мы приготовили это ложе, для меня и Кники, ведь она была везде со мной. Без нее мне было бы гораздо тяжелее. Прошло несколько дней, и настал день, когда сполохи уже застилали небо без перерывов, и пахло как перед грозой. — Пора! — я услышала это из дома. И это был призыв фиолетового кристалла. Мы с Кники легли на ложе, и собственно, выпали из времени до той поры, пока не явились вы. Вот как все было. — Бистрель… не возвращал тебя? — Нет, и никто не возвращал меня. А это видели многие. Но ведь каждый житель Планеты может решать свою судьбу самостоятельно. Не так-то они, между прочим, и любили меня. — Все произошедшее так странно, но для меня самое непонятное, — именно это, — сказал Илма, — что же произошло на Молнии, что октохроны… они говорят, что они ничего не сделали, но Верховный несогласен. Эта загадка, как и безумное строительство на погибшем Антракторе — для чего это было затеяно? — Да, все сейчас на Планете, как прежде… и ничего как прежде быть не может. Будто тебя разыгрывают, заставляют убить много живых существ, и ты решаешься на это. А потом тебе говорят, что это шутка, понимаешь? И все, кого ты убил, стерли с себя красный сокскоры, и засмеялись. Но ты… ты же знаешь, что ты делал. Ты все делал по-настоящему. И это сидит внутри. И на Планете сейчас у меня такое же ощущение, — сказала Анита. И тут, — внезапно, — меня что-то поразило. Оно сшибло меня с ног. Кажется, я упал, возможно, я выглядел совсем некрасиво. Я помню только, что лежал на полу, и представлял собой странное зрелище. — Антрактор, Антрактор, — шептал я, — вот в чем все дело. Головы сверху опять нагнулись надо мной и Алгейма заботливо подсовывала под меня одеяло и подушки. — Воронка, воронка, — шептал я. И все переглядывались, думая, что я сошел с ума. Через какое-то время я опять очнулся, и кажется опять изрек: — Дело в Антракторе, в нем все дело. Волны мыслей тогда накрыли меня. Очень сложно и тяжко они шли, и это на самом деле не были октохроны, это было что-то другое. Октохроны общались словами, мыслеформами, а тут будто внутри тебя прорастала многомерная картина, и ты мог ее видеть и все понимать одновременно. Но она очень трудно прорывалась в тебя. Будто запотевшее стекло, — ты силишься увидеть, и не видно ничего. Для этого тебе надо собрать все части. Все кусочки разбитого зеркала, и тот гадский кусочек, который завалился под шкаф. Но я в концеконцов увидел. Я его нашел. И картина ожила. — Дело в Других, — сказал я, — вы же помните, как Бистрель задумал сферу на Антракторе? — Конечно, — сказала Анита, — если точно сказать, ни с того, ни с сего. Вcе произошло спонтанно. — У меня было видение, — сказал я. Но мне было плохо, как после припадка; можно было счесть, что все, что я скажу сейчас — не более чем шутки больного разума. Меня уложили на диван, хотели оставить в покое. Я сказал, что немедленно должен попытаться все рассказать — а то мало ли что. Забуду, например. Но я боялся, что не выдержу, а они так ничего и не узнают. Я заручился тем, что рассказ мой будет странным. И вот с чего я начал распутывать то сложное, многомерное видение, которое вылилось на меня, как помои, без разбору и без подготовки. Хотя именно начать в таком деле, — самый сложный момент. — Бистрель же говорил тебе, Анита, что ему, как и Илме, силы октохронов показывают чертежи двигателей, — и это было отчасти правдой. Мы про это доподлинно не знали, но как я понимаю теперь — да, это так, уже давно октохроны, которые Илма передал ему, чувствуя грандиозную власть и влияние Бистреля, вошли с ним в контакт, даже более глубокий, чем с нами. Бистрель не отпускал их. У него проявились способности понимать их, особенно, когда он находился под сильным воздействием ткеума. Не того, который готовит Алгейма, совсем не такого. И Бистрель рисковал, принимая все большие дозы этого напитка, — но впрочем, тут весь его характер. Он любил рисковать. А октохронов привлекала его власть, как и то, что они общаются с планетянином, ответственным за целую Планету. Они видели в этом смысл. Они так же, как и сперва и Илме, явили ему чертежи двигателей, и потом сформировали чертежи огромной сферы, Купола, которая позволит построить внутренний комфортный мир на Антракторе. Вот откуда это все взялось. Но через какое-то время не менее могущественные Другие, это те, кто обратился ко мне сейчас, поняли, что Антрактор не уцелеет. Другие — цивилизация финвол, — это те, с кеми воевали октохроны и из-за этой вражды погибла прежняя Вселенная. Кажется, что столь могущественные силы не могут ошибаться. Еще как могут ! И тогда и октохронам, и тем несчастным, кто остался на Антракторе, и Бистрелю они немедленно это сообщили. Несложно представить, кому доверял Бистрель. Однако антракторцы, через своего представителя, вошедшего с ними в контакт, поверили ему, и перед лицом неминуемой гибели, срочно собрали — буквально за считанные дни, — огромный корабль — Беглец, и начали строить новый, Второй Беглец. В тот момент, когда Беглец Первый уже стартовал. Молния находилась в полете, а Анита уже приземлилась на Планете. Все же на первом корабле в космосе находилась примерно пятая часть антракторской колонии. Но в этот момент Бистрель узнал, что все же выстроен этот страннейший корабль, и то, что на Беглеце появилось очень странное брожение умов, а именно, — все его обвинили в нерешительности, в том, что он продолжил опасное строительство. Бистрель был шокирован происходившим, хотя находился на Молнии, относительно вне досягаемости. Не всем антракторцам было очевидно, что совсем не он был виноват в том, что вышел просчет, а только его слепая вера октохронам, которую подтверждала отличная работа двигателей кораблей. И когда очень скоро все рвануло, второй Беглец еще не успел вылететь,и погиб. Взорвался и Антрактор. Экипаж первого, спасшегося, Беглеца буквально погнался за Молнией. У них так же был октохронный двигатель, и им помогали Другие, поэтому корабль Беглец вышел почти таким же быстрым, как и сама Молния. А так как он был меньше, то вполне мог потягаться с ней в гонках. На нем были только планетяне. Цели и планы у экипажа Беглеца были туманны, они только формировались, но одна из несомненных целей была, — долететь до Молнии и низложить авторитет Бистреля. Глупая цель негодующих, потерявших близких и свой дом, планетян, переполненных эмоциями — вполне понятными. Чаша терпения их протекала горечью, от потерь, которые они переживали в последние времена. Несмотря на ситуацию, все ж порядочной глупостью было думать, что это могло все же привести к тяжелым последствиям. Все так и так должно было закончиться миром, после некоторых переговоров, можно было организовать из Беглеца, построенного силой подвига, и Молнии, общий флот, — но Бистрель так почему-то не подумал, он испугался. Бистрель собрал Совет и представил ему дело в таком свете, что экипаж Беглеца — убийственно опасен, они хотят захватить Молнию, и всех на ней устранить, чуть ли не уничтожить, что они озлоблены, на что у них есть причины, и у него были фальшивые свидетельства, доказательства. Также он скрыл численность экипажа, значительно преуменьшив ее, но зато увеличив доказательства того, что на Беглеце имелся запас опасных веществ и той самой взрывчатки, оставшейся еще с достопамятных времен, когда на планете очень многое взлетало на воздух. То, что я рассказывал, явлено было мне в спрессованном моменте времени, и поэтому я с большим удивлением смотрел на широкие глаза тех, кто слушал меня, кто слушал эту ужасающую повесть, которую я с большим трудом расшифровывал, описывая свое целостное видение. Как сон. — Бистрель решил — да, именно Бистрель, — продолжил я, — и Совет проголосовал за это, — уничтожить Беглеца аннигиляционным зарядом, просто запустить к ним на борт начиненный смертоносным грузом катер. Экипаж Беглеца опрометчиво поверил Молнийцам, что они шлют переговорщиков, и катер уже были готовы принять. Им и в голову не пришло бы что-то проверять от своих единственно близких друзей. А вот тут начинается самое интересное, — окотохроны в какой-то момент просто блокировали Молнию в пространстве вместе с ее темными затеями и командиром. И так же, справедливости ради, блокировали для баланса и Беглеца. Оба корабля превратив в безжизненные космические скалы. Беглеца не заметил в космосе экипаж нашей, настоящей Молнии, в отличие от этой… огромной мертвой орбитальной планеты. — Постой, Чейз, а как же тогда Беглец? Что с ним сейчас? Где он? — Он сейчас так же оттаял во времени, а вот куда его путь направил Верховный Октохрон, неясно. Молния перенесена и отправлена к Планете в новой точке пространства, — в целом все вышло так, как они и желали… Правда, совсем не так. Анита совершенно точно спасла Планету, и что-то спасло Молнию, когда Верховный Октохрон передумал. Я думаю, он решил дать планетянам второй шанс. Это очень щедрый подарок. Беглец сейчас, по видимости, находится в полете, это я могу только краем разума видеть. Этой части населения планеты лучше не пересекаться с основной, — так решил октохрон. — А почему тогда октохрон не спас Антрактор? — Антрактор спасти было нельзя, он был на границе. Это не во власти даже такого силового поля, которым управляет он. Все что внутри Черного Мешка, — можно вытащить, есть такая вероятность, но то, что разрывается на краях — нет. Там разрушается все. Это подтверждают расчеты Алвина. Как видите, октохроны пытались скрыть то, что они тоже совершали ошибки. После моего сообщения воцарилась полная тишина. — Бистрель оказался, однако, преступником, — сказала Анита, — еще непонятно, чем закончится это дело, и мне очень трудно во все это поверить, честно говоря. Но похоже, что это все правда. Чейз не мог такого выдумать, это чересчур невероятно. — Чейз, — самое миролюбивое существо во Вселенной, — сказал Илма, — но и я с трудом верю во всю эту обрушившуюся на меня галиматью, Чейз. Однако, и не верить в это, — тоже как-то странно. Одно важно — как пойдет жизнь на новой Планете… Мне это неинтересно, уже не очень интересно, но теперь есть опасность… — Да, есть. Ведь совет знает, за что он голосовал. Были бы октохроны так любезны и уничтожили бы память этим героям… — Пренеприятная история, — сказал Конус Лео, — и тем она неприятнее, насколько мы зависимы от неизвестных, которые сыграли нами, как мячиками в этой игре, — и от октохронов, и от тех самых Других. — Да, зависимы, при том, что и они ошибаются. — Старшие братья, которые не совершенны. Или родители. — Ты не понял. Именно поэтому Верховный октохрон и дал второй шанс. Не будь тут их ошибки, возможно, никогда Бистрель на преступление бы не пошел. Они отчасти виноваты в гибели антракторской колонии. — Скорее всего, — но они начали вмешательство, и повлекло оно страшные последствия. — Это из чувства вины. Им ничто не чуждо. — Это не чувство вины, — сказала Анита. — Это чувство гармонии, зависимости всего от всех; Они пытаются сделать гармоничным мир, исправить роковые ошибки. Баланс. Но… и они ошибаются. А с другой стороны, они же спасли Планету. Я не говорю, — нас, но Планету- несомненно. Это известие было сложно внутри себя прижить, не говоря уже о том, чтобы понять или принять. Несовершенство нашего мира было пронзительно, и мы стояли перед огромным выбором пути. И все происходило в ракете, которая с каждым днем приближала нас к Раттуку — нашему теперешнему выбору в этом бесконечном пространстве. Это был мой дом, куда приходили и планетяне. И мы жили с ними в гармонии и дополнении друг друга. У меня не было особенных сомнений относительно бигритов, — но у меня начали появляться большие сомнения о мире Планеты, которую мы оставили. Что будет происходить теперь на Планете? Где находится экипаж с Антрактора, который без сомнения, может подозревать, что хотел сделать с ними Бистрель, — или наполовину знает. И почему Илма даже не усомнился в том, куда надо было возвращаться. Мы летели на Раттук, — слишком много было сейчас усталости, потрясений, — прошло примерно четыре раттуканских года, которые заняла вся наша межзвездная эпопея.