Единственная Планета

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Снова Раттук Так, проводя в полете дни, в неспешных работах на корабле, мы могли ожидать долгожданной встречи с нашими друзьями, которые давно осели на Раттуке — с Алвином, семейством Эху, а я со странными чувствами надеялся вновь увидеть свои поселки, которые разрослись, и новые города планетян. Но я не хотел бы возродить прежние мои времена на Раттуке, потому что моя жизнь в который раз изменилась. Но мне было уже к этому не привыкать. Все же моя натура полуприрученного бигрита жаждала житья с планетянами. Со своими собратьями мне было бы скучно. Тот Чейз, который утомительно тренировался в игре в вытолкни, тот Чейз, который насаждал сады и города, который образовывал бигритов, особенно тот Чейз, который сбегал к Илме в странных, полностью детских надеждах, — теперь был совершенно не тот. После смены галактик, и, особенно, после открывшихся мне сеансов общения с какими-то непонятными сущностями я часто задавал себе вопрос о том, бывают ли у бигритов сильные психические заболевания, или не склонны ли они к галлюцинациям? Мне пришлось написать здесь о том, насколько тяжело мне давались сеансы телепатии с октохронами и тот сеанс с Другими, которые называли себя фингвол, после которых я приходил в себя чуть более двух недель. Возможно, это просто был галлюцинаторный припадок,не более того, ведь никаких доказательств правдивости истории, которую они мне явили, не было. В самом деле, логика произошедшего, конечно, была ясна: но это была обвинительная логика. Как бы плохо не относились к Бистрелю и Илма, и его собственная половина, Анита, — какие бы действия он не совершал — это были действия подлого, честолюбивого обманщика и тонкого политика, но при этом более чем талантливого человека. Когда-то, я думаю, когда Анита была юной, а Бистрель сиял во всем своем блеске, он не был и подлецом, иначе бы ему не удалось совершить того, что он совершил — соединил Планету, наладил связи, стер память о мятеже, насколько это было возможно, залечил раны, нанесенные планетянам мятежниками и спасал от уныния их тонкое искусство, начиная тянуть к звездам, к какому-то будущему. Планетяне же в последние годы перед мятежом практически перестали интересоваться звездными просторами, все больше сосредоточившись на примитивной по-своему жизни на своей прекрасной Планете. И жизнь эта была практически безоблачной, пока Лига Вещей понемногу не пожелала слишком много власти. Роковые ниточки мелких недоразумений, междоусобиц, легкий произвол над образованием, жажда праздности, — все это вместе понемногу привело к тому, что общество стало сильно расслаиваться в смысле не богатства даже, а доступа в определенные слои. Доступа к идеям. Лига Вещей, в принципе, состояла из людей умных. И даже людей талантливых, деятельных, рискующих. И из людей жадных, что было в характере планетянской знати. Однако она поддалась искушению и все больше стала издавать указов и рассказов, которые все увеличивали ее власть и влияние и право распоряжаться временем и силами других планетян. Произвол в обществе нарастал. Сперва это, конечно, не было заметно, но с годами, постепенно, ряды недовольства ширились. Причем, как ни странно, это началось с тех, кому лига Вещей понемногу начала отказывать в образовании, — для того, чтобы эти планетяне были сосредоточены на обслуживании идей, которые порождали представители более высоких классов. А может быть, и совсем не случайно. Раньше было возможно, что планетянин из низшего класса мог рассчитывать на определенное внимание к собственным проектам или даже собственной литературе. Теперь все эти права принадлежали исключительно избранным. Не секрет, что из низших слоев поступали порой идеи, которые не нравились тем, кто находился на вершине иерархии Планеты; теперь все эти идеи блокировались в самом начале. Поэтому изначально все то, что говорил Илма, воспринималось плохо — он не обладал принадлежностью к высшим слоям. Планетяне получили никем не предсказанное восстание, и оно было кровавым. Тогда казалось, что это самое страшное, что может произойти из возможного. Во главе мятежников встал планетянин по имени Фрест Гай. Происходя изначально из аристократического, но сильно обедневшего и опустившегося по иерархии рода, он обладал недюжинной фантазией и случайно получил то образование, которого не мог получить, если бы дело шло без вмешательства в его судьбу. То ли по легенде, то ли и в самом деле, Фрест Гай сумел сколотить группу единомышленников из своих учеников, и умело подвел их к идеям вооруженного бунта, который имел явно террористической характер. Вопреки вполне гуманным нравам, царившим на Планете к тому моменту, он не побрезговал проливать кровь, которая вполне могла оказаться кровью ни в чем не повинных людей. Без суда и следствия они оказались взорваны в Лиге Вещей, так же там погибли и невинные. Планета, застигнутая врасплох в этом моменте, не смогла быстро оборонить свои рубежи. Повсюду, несмотря на смерть Гая от руки его же ученицы, в будущем, — матери Аниты, вспыхивали восстания против Лиги Вещей, проливалась кровь. Беспорядки практически некому было подавлять. Бистрель гро Эли, сын погибшего в Лиге аристократа Бронута да Эли, и леди Кастор де Сента, был тогда еще ребенком. Он находился на острове, где его воспитывала бабушка. Это было достаточно далеко от мест, где происходили волнения, тихо и безопасно. Сложные отношения со своими родителями к тому моменту акцентировать он не стал, но его происхождение давало ему массу привелегий. Хотя Бистрель не любил своего отца, педанта, от которого он не видел никакой родительской опеки, и любви, он унаследовал от него способность к властности, а от матери — таланты исследователя и первопроходца. В смутные века, когда у Планеты не былони движения, ни цели, он создал новое направление — Общество Свершения. Сперва оно сгруппировалось на почве его научных экспериментов в области механики, они создали производство, и на поверхности стали всплывать предметы, которые удивляли планетян — новые устройства, были созданы эпланы, катера, ксорги, — и все это становилось доступным. Мало-помалу, авторитет Бистреля рос и рос. Упоение этими успехами привлекало к нему лучшие части новой молодежи Планеты. Параллельно с этим еще вспыхивали отголоски бунтов. Самое опасное положение было в судебной системе, которая то заигрывала с гуманизмом, то старалась предельно жестко решать вопросы подавления мятежей. То оно оправдывало Элинор, по сути, почти случайно застрелившую Фреста из ружья для ноопардов, то, напротив, желало привлечь ее к самой строгой ответственности за убийство. Намерения ей то приписывались, то объяснялись шуткой, и практически несчастным случаем, на что напирала Рода, главный свидетель. Вcе это продолжалось достаточно долго, пока наконец ее не оставили в покое и не спрятали от любопытных глаз на Раттуке. Или она сама спряталась. Элинор оставили в покое в тот момент, когда Бистрель уже играл большую роль в общественных кругах, и без сомнения, в этом решении участвовал его огромный ум. Позабыть, — вот что было бы самым лучшим для общества в тот момент. Просто позабыть. И когда фактически все нити управления Планетой были в его руках, когда были налажены новые социальные связи, Бистрель парадоксально пришел к тому, что решил воссоздать Лигу Вещей, вместо того, чтобы изменить что-то по образцу Общества Свершения. Оно стало как бы переходным этапом к воссозднанию прежнего, счастливого во многом порядка. И никто ему не воспрепятствовал. Планетяне, уставшие от постоянных распрей и терроризма, уставшие от самоуправства, без сомнения, сильно вдохновленные мастерством и гением Бистреля, поддержали его идею. Планета упала к его ногам. Тогда же прекратились восстания, как-то сами собой они устарели, были преданы забвению. Все разрушенные здания ушли под землю, и само воспоминание о столь постыдных для цивилизации событиях стало табу. Нельзя было про это говорить, все описания всплесков атак мятежников, осевших в лесах, были вычеркнуты из привычных новостей, упоминавшие о Фресте Гае больше никогда не появлялись на публике, а порой и упоминавшие о нем даже в частных беседах исчезали, и всех это устраивало. Однако в тот же момент Бистрель, сияние которого озарило все дни и ночи на Планете, повстречал на своих лекциях или одновременно — собраниях, Аниту. Анита, с копной черных волос, высокого роста, в простых, но объемных платьях и других огромных бесформенных одеждах, порывистая, как птица, —понравилась ему. Она не то чтобы была его горячей поклонницей, скорее даже нет, но живо интересовалась происходящим и высказывала нестандартные, умные мысли. Она была, к тому же, поразительно отстраненна и холодна. Ему нравились до этого момента очень многие женщины, и никогда это не приводило ни к чему серьезному. Он влюблялся часто, редко получал отказы, но представить себе, что Бистрель заведет себя спутницу, — это было немыслимо. Он поручил узнать, кто она такая и откуда, и тут проверявшие не смогли этого сделать. Ни дома, ни родни за ней не прослеживалось. Но потом стало ясно — это и есть несчастная дочь той самой Элинор, которая отправилась на Планету, чтобы набраться знаний, которые она не могла получить на пустынном Раттуке. Пока она нигде не заявляла о себе, — общество терпело ее присутствие, относилось к ней крайне лояльно. Природная редкая стать и красота обращали на себя внимание множества планетян, но Анита, казалось, была к этому нечувствительна. То ли она чувствовала свое место, как не имеющийправо себя вести вольно, то ли средств у нее не было, то ли на самом деле ее странным образом, ничто из обычного набора не занимало. Интриги ее не волновали, ее репутация была абсолютно чиста, как снег. И первое время даже Бистрель не знал, как подступиться к девушке, которая так не похожа на остальных. Но все же быть Бистрелем — это не просто финики собирать. Мало-помалу, бочком, он познакомился с ней, и она понравилась ему все больше. А привело это к тому, к чему привело. Теперь же наша команда, — Илма, Алгейма, Анита, Кники, Конус и я, — подлетали к Раттуку. Там нас уже ожидали друзья. Если бы вы могли ощутить то, как к вам приближается такой далекий поначалу шарик, и от ваш родной, после мириадов пространств и путей, других шариков, но ваш — он один. Когда мы спускались на космодром, он был полон встречающих, — и я понял, что тут не обошлось без руки Алвина. Он все рассчитал. На выходе меня встретили знакомые голоса и крики: «Качать! Качать!» Я даже не мог этому противиться, пришлось все вытерпеть. Тут был и Гроси, мой старый друг, и его Мола, у которой был чесальный салон, и Ирдо, и Мурни, и Тикль, и, конечно же, Лорси! Только теперь я понял, что такое возвращение домой, когда тебя все ждут. Это было очень приятно. Мне сразу стали показывать настоящую жизнь, и, как водится, я удивлялся, потому что опять все превосходило ожидания. Кники спускалась по трапу на руках у Аниты, которая с ней практически не расставалась в полете, и вообще появление Аниты сразу наделало много восторгов, она очень понравилась бигритам. Постепенно она обретала все свои прежние черты. Алвин обнимался с Конусом, и сразу они стали обсуждать что-то научное. Илма затерялся, на него на удивление обращали мало внимания, а меняпотянули в гости, и я сидел на светлой длинной террасе ночью летнего дня. Хотя погода на Раттуке и не очень, сейчас был относительно благоприятный период. И деревья сильно подросли. Я поверил, что какая-то хорошая часть моей мечты сбылась. От планетян Раттука нас встретил их новый предводитель, которого звали Сол Трим. Его предшественник решил отправиться в долгое путешествие, и так он сделал для Раттука немало. И на месте его оказался другой. Сол Трим показался мне довольно угрюмым, будто катастрофа Антрактора оставила на нем неизгладимый след трагедии, которую он не в силах позабыть, а все, кто вернулся к активной жизни, чувствовали себя в этом виноватыми. С другой стороны, они по-деловому обменялись приветствиями с Илмой, и было ясно, чтоэто те, кому стоит доверять, хотя они были очень разными. Сол Трим казался гораздо более серьезным. Глядя на себя в обратное окно, на этого опять худющего бигрита теперь уже с клочковатой шкурой, недаром меня уже называли Драный, я ни на миг не отвернулся. Хотя я был потрачен жизнью как следует, на что явственно намекало обратное окно, мне нечего было стыдиться или быть чем-то недовольным. Я себе не изменял, ни в какой момент, я старался, и хотя и разрушения можно было оплакивать, — все равно я так или иначе был Чейзом, и на носу моем, — то самое нестираемое белое пятнышко. Все же дурацкое у меня имя, — некстати подумал я. — Имя как имя, — ответил мне по мыслесвязи подключившийся Илма, и продолжил: — Чейз, если хочешь сейчас поехать в имение Аниты, то давай с нами, выскальзывай из-за стола, мы уже собрались, за оградой тебя будет ждать эплан. Я, уже наскучившись обществом всем довольных и несущихся к прогрессу бигритов, с удовольствием выскользнул, попрощавшись украдкой с Гроси, так как он поймет, — и со всей прыти выскочил в кусты, а там — и за ограду. За оградой все уже чуть больше напоминало опасный Раттук, но тем не менее, это была совершенно другая планета. Скоро в воздухе буквально ниоткуда возник красный шар, и мне сбросили лестницу и я оказался в сфере. Там были уже и Анита, и Кники, и Конус с Алгеймой. — Сейчас мы летим на старинное раттуканское ранчо Элинор, матери Аниты, — сказал Илма, — там нас уже ждет Эндела, ее дочь. Думаем пока там остановиться, потому что дома тут никакого нет. Ты же с нами, Чейз? — Конечно! Я не хочу оставаться с бигритами, — сказал я, — хотя это и звучит как предательство. Мне с ними скучно, но дело не только в этом. Я могу еще быть полезным, пока еще совсем не все разрешилось. У нас так много дел, а там… Если совсем по душе сказать, — то там, — я сделал все, что мог. И теперь мне неинтересно. Кроме того, я хочу посмотреть на дикий Раттук. Он еще не освоен, и мне кажется, если так пойдет дело, то недолго ему оставаться диким, — а ранчо на Юге — это что-то свежее. И вот мы полетели над моей родной планетой. Я никогда особо не ценил Раттук, но вдруг со всей силой понял, насколько я его люблю — этот кряжистый, песчаный, опасный, колючий, пустынный, злой, надтреснутый мир — где и горы — полугоры, где и моря — полусоленые, где и я — вписываюсь плохо в жизнь, если только не бегу со всех ног, где нужно уметь мгновенно рыть норы, где ядовитые растения копируют плодовые, где морские совы готовы тебя растерзать. Вот этот мир я люблю, как я понял, все сильнее. И чем больше его проклинали те, кто утратил прекрасную Планету, тем больше я начинал его ценить. Почему-то оплевывание Раттука было мне обидно. Я напоминал зверя из вонючей норы, но того, который не пожалеет жизни для спасения ее. На самом деле, жить на Раттуке не просто, и выбрали же некоторые планетяне Раттук! Это мне тоже очень нравилось. Как я уже с прискорбием упоминал, чисто бигритское общество было мне скучно. Да, это нарушение, симбиоз. Что уж тут поделаешь. Но значит, еслиони остались здесь, то бигриты снова примешаются к ним в их домах, — а это я считал очень важным для развития. И вот наш эплан приземлился в почти пустынной и необжитой местности. Немного позади вытянутого низкого дома, освещенного по краям фонарями, и предательски напоминающего дом Илмы на Планете, тянулась невысокая гряда скал. Темнела ночь, на небе царило ночное светило, пыль и песок улеглись, были видны звезды. И царила непривычная тишина — криков раненых птиц не было, драк ноопардов не было слышно, змей не виделось. Анита нервничала — она так давно не видела своей взрослой дочери, и Кники, не пытаясь отвлечь внимание хозяйки, затаилась в корзинке. Она понимала, что Анита сейчас где-то очень далеко. Илма вручную пилотировал эплан, это доставляло ему удовольствие, послепочти полностью автоматических полетов в глубинах космоса с октохронами. Конус спал, а я смотрел, смотрел, смотрел и молчал. Мне было хорошо, — мыслеполе успокоилось, и теперь это было единственным моим отдыхом, — когда не метались по поверхности мысли и эмоции, которые проходили сквозь меня. Телепатия, — это, конечно редкость, и дар, но порой ты чувствуешь себя мусорным баком чужих мыслей. Вот эплан приземлился, и сразу же из дома выскочила складная фигура в облегающем цветном одеянии и легкой защите. Это и была Эндела. Анита, вопреки своему обычаю все делать с царственной тяжестью, даже спешить не торопясь, мгновенно ринулась ей навстречу, выбежав, когда эплан буквально не коснулся поверхности, и они обнимались посреди пустыни, в свете с неба и фонарей, потом, так же обнявшись они пошли в дом. Эндела, махнув нам приветственно рукой, крикнула: — Мой дом теперь и ваш дом! Идите скорее за нами, но эплан поставьте ближе к дому, иначе его поцарапают драни! Илма подвез нас практически сразу ко входу, мы все вылезли. Эндела и Анита шли нам навстречу. Эндела была красавицей, но другого рода, чем Анита — она была естественна, как ртуть, и сбита, как оружие, — на самом деле, она напоминала своей грациозностью животное, но не понять, какое, потому что двигалась то крадучись и ровно, а то, — внезапно — костляво и сильно. Казалось, что она всегда танцевала, и улыбалась сквозь этот танец, — Эндела так же не была похожа на всех, кого я когда-либо видел на Планете. Этобыло достойное зрелище, она приковывала к себе зрение, и даже рядом находящаяся Анита не могла ее затмить, а может, в присутствии Энделы Анита и не сияла, кто знает. Словом, они стоили друг друга, но внезапно я подумал, что неспроста Эндела, — это и есть родная дочь того самого страшного и гениального Бистреля. Я попытался найти сходство между ними, и нашел, что их роднит необъяснимая звериная повадка в манерах. Хищная повадка мягких ноопардов, недаром Бистрель их так любил. По дому были разбросаны всякие предметы искусства, музыкальные инструменты, и было видно, что тут недавно было довольно много людей. Анита познакомила Энделу с Илмой и проснувшимся, наконец, Конусом, и Эндела сказала: — Так приятно наконец увидеть лицом к лицу создателей Молнии! Илма посмотрел на Аниту с некоторым удивлением. — А? Да, Эндела знает все от меня. Я думаю, дети имеют право знать правду. — Да, мама мне рассказала, — сказала Эндела, –и это не означает, что я отрекаюсь полностью от отца или что-то в таком духе. Он и так совершил довольно открытий и очень важных, — а уж его характер мне понятен, как никому. Я понимаю, что Молния не могла состояться без него в какой-то мере, — и то, что потом он совершил много дурного, — это я понимаю так же. Эндела была в курсе новостей, в курсе того, что Планете обнаружилась через три галактики, и в курсе того, что скорее всего, ее отец сейчас находится там. — А почему ты, Эндела, не полетела на Молнии? — Я не хотела и не могла в такой момент бросить бабушку. Это принял даже мой отец, хотя кто она ему? Но он всегда относился к ней с огромным уважением. Бабушка полтора года назад как умерла. Пойдемте посмотрим где она лежит теперь, где ее последний дом в этой Вселенной. Мы все вышли из дома на крыльцо, и Эндела повела нас через низкорослый садик, который неожиданно оказался скрытым за долгим фасадом дома. Почва там была другой, и практически вся состояла из выбеленного известняка, плодовые деревья мало напоминали плодовые, а больше — просто высоченные кусты, но что-то в этом было. Это были апельсиновые деревья, небольшая апельсиновая роща. Посередине ее был скромный, невысокий фонтан-ручеек. Однако после практически сплошной изгороди мы перешли во вторую, гораздо более дикую часть сада. На удивление, перед дальним белым забором росли более высокие деревья, которые я принимал в темноте за скалы, которые на самом деле были расположены дальше. Это были какие-то странные, сильно высокие, гибриды актании с некоторыми хвойными планетянскими культурами, и Эндела повернула налево. Там забор образовывал угол, в котором находился край отвоеванного у пустыни пространства, не покрытый практически песком. Почти в самом углу у забора росло кривое, старое, расщепленное, но несомненно, апельсиновое дерево, только немного меньше размером от тех, что росли на Планете. Между тем, погода внезапно, как это бывает на Раттуке, начала портиться. Подул откуда-то ветер, стали долетать первые дождинки, перемешанные с песком. Поежившись, Анита накинулана себя белый капюшон. Я привычно подставил свою шкуру стихии, меня это даже радовало. По небу засновали темные тучи, часто перекрывая естественный свет ночного светила. Когда мы дошли до этого места, Эндела сказала: — Вот здесь и похоронена моя бабушка. Под деревом лежала абсолютно белая плита, чистая, несмотря ни на какие стихии, из непонятного то ли сплава, то ли камня, — но это не был не мрамор, и не был известняк, — поверхность его была наполирована почти до блеска, а края оставались неровными, будтосколотыми, какими бывают камни на прохожих дорогах, от которых путнику будут неприятности, если он попадет на них каблуком. На плите не было имени, только было написано: Во время сбора апельсинов Их сок сольется с алой кровью, Пусть вечер наступает синий, Сон не стремится к изголовью. Кому, — разбить миры о сердце. Кому, — из сердца мир свой вынуть, Кто выбирает притерпеться, — А кто-то, не страшась, — погибнуть. Я сочиняю свои гимны Чтобы о них крошились скалы, Когда труба меня поднимет Для справедливой битвы славной. Бумиди-шей-Тон Илма вопросительно посмотрел на Аниту, потом перевел взгляд на Энделу, которая, присев, молча водила рукой по плите. Все молчали, потому что понимали, что здесь скрыто что-то важное, и даже большее, чем могила матери Аниты и бабушки Энделы. Я услышал, чтов углу работает небольшой фонтанчик, что в этих условиях было самой большой роскошью. Я стоял у плиты и что-то почувствовал. Это было странно. Я почувствовал, будто изнутри, из-под почвы, меня согревает неудержимый огонь, который распространяется во многие стороны, который устремляется к звездам. Я почувствовал, что в нем так много страсти,так много силы и так много самоотверженности, что он может испепелить сам себя, но рядом с ним — еще один источник излучения, но скорее это был источник влаги, прохлады, белой волны, как роса или цветок. И по мере того, как я уставал от огня, на меня накатывала волна этой самой свежести, утра в лесу, запахов апельсинов. И тогда источник огня прерывался, успокаивался. Но вскоре он набирал силу, и все повторялось вновь. Я тоже был в недоумении, но воспользовался правом бигрита быть немного не в теме происходящего и задал вопрос: — И именно здесь похоронена ваша мама, Анита? На Раттуке? — Да, — просто ответила она, — и по-моему это лучшее пристанище во всей Вселенной. — А кто еще похоронен под этой плитой, Анита? — спросил я напрямую, не вдаваясь, вежливо или нет это выглядит. — Фрест Гай, — это его любимые стихи, — коротко ответила она. — Вот как, — сказал Илма, — вот как. Назад мы возвратились в молчании, но нас настигла буря и гроза, а грозы на Раттуке бывают со множеством молнии, страшные и короткие. Илма не стал ставить над нами защитный купол, и мы продрогли, но поняли лишний раз первобытное значение силы крова над головой. Пробыв несколько дней на ранчо и восстановившись, мы решили внимательно осмотреть наше новое планетарное пристанище, исследовать горы и моря, создать трепетно-подробные карты, описать животный мир, просмотреть состав почв с учетом будущего строительства, и так же подыскать себе место для нового дома Илмы. Скорее, это было уже несущественной задачей, так как и он и я уже знали, — что он построит дом неподалеку от ранчо Энделы. Ибо не было на Раттуке места, которое бы связывалось с Планетой так напрямую. Проведя неделю в трудах праведных, мы решили разделиться.