Единственная Планета

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Беглецы Но что уж говорить, — наша жизнь, сбежавших с Планеты переселенцев, — кажется, наладилась. Новый мир был относительно безопасен, да и мы пережили довольно, чтобы дорожить им. Я нарастил сад, который по условиям симбиоза между планетянским и раттуканским, произрастал волшебно быстро. Разве не чудо — видеть деревья, которые вырастают не по дням, а по часам, нарушая все мыслимые законы природы? Мюкль прижился, сфера над домом была готова, и я насаждал легкие широколиственные кустарники и деревья почти тропического профиля. Труди занималась — и с большим удовольствием, — бабочками и цветами. Кники была известна тем, что ничего не делала особенно, — она писала детские бигритские книжки, писала учебники, копалась во всяких текстах, в остальное время же она хулиганила и встречалась с массой других молодых бигритов, которые часто заезжали в наш дом и устраивали вечеринки, впрочем, не очень шумные. Кники была бездельницей, что было редкостью среди трудолюбивых после перевоспитания бигритов, — но так уж ее воспитала Анита. Я попросил ее под моим руководством издать научное описание нашего сада и то, как я сделал его таким. К нему прилагались, по желанию,семена и саженцы, и каждый мог заниматься садоводством. Больше всего поразил меня один юный бигрит, который ухаживал за Кники, — его звали Остер, — он сказал, — нужно, чтобы весь Раттук стал таким чудесным садом, но поразил меня он не этим. Красивые слова могут и часто говорят негодяи. Он взял у меня саженцы и стал проводить эксперименты на пустынных местах на побережье, собрав команду. И у их стало получаться, вырастали рощи. И он был настолько заражен этой идеей, что очень многие примкнули к нему. Вокруг таких рощ сперва были поставлены климатические установки, пока растения не окрепнут. Работали тысячи ландшафтных архитекторов, — это стало престижной и модной профессией на Раттуке. Я помнил лысые места, в которых мало росли полезные ягоды, когда мать бежала со мной чтобы спасти меня, —такие места они умело трансформировали в пригодные для жизни, выводили новые сорта культур, и заботились о планетянах, сплетая и селекционируя бигритские зерновые с планетянскими. Они стали разводить привезенных и спасенных с Планеты на Раттук, дросов, молоком которых часто питались планетяне. Когда появились многочисленные дросы, то планетяне получили и сыр, и всякие привычные им штуки, и вот как раз это движение и начал харизматичный Остер, всего неделю погостив у нас. И полугода не прошло, как его идеи уже принесли плоды. Так что я не особенно скучал. Появился огонек, и к тому же я знал, что Илма готовится к новым переменам. На Раттуке широкие массы планетян и верили нам, и не верили, что касалось рассказов про Беглеца и настоящую историю Молнии. Им не нравился поступок Бистреля, но гораздо приятнее было думать, что его вовсе не было. планета была далеко, и было не до нее. Среди планетян выделялся глава Совета, Сол Трим. Он сильно сомневался в сказанном нами, и я это понимал. Но тем не менее именно он больше всего опасался, что эта грязная история может оказаться правдивой. Часто он приходил к Илме, и я не понимал природы этих визитов, потому что настоящего доверия между ними не существовало. Но тем не менее, он всегда приходил, и был частым гостем в нашем доме. Однажды прилетели к нам и настоящие молнийцы — то есть, Сфаре, Ольфа, и Мирре. Они ни на йоту не менялись. На планете они давно не были, а гостили в третьей галактике, попутно предотвратив жуткий мятеж на планете Войвика, который грозил обернуться атомной войной. Их октохоронный двигатель работал, как всегла, прекрасно. Настал день, и на маленьком космодроме рядом с нашим домом появилась новая ракета для робота. Постройкой вместе с Илмой руководил весьма проверенный человек, — Конус. На ракете на Планету отправлялся робот Ириэль, который должен был привезти важные вести от Беа, и рассказать про то, что происходит там. Илма очень вложился в создание Ириэля, который отчасти внешне напоминал его, только был выше, плечистее и мощнее. Ириэль был ипостасью Илмы, — боевой, только стократ усиленной. И действовал, как робот — быстро и точно. И вот в один ветреный, но прекрасный день мы стоим на старте, — мы, — это все наше небольшое сообщество, Илма, Анита, Конус, Алгейма, Труди, Кники, с ней, — интересующиеся происходящим молодые бигриты, и наблюдаем, как совершенно обыденно стартует новая ракета на семи октохронах, сфера раздвигается, пропускает корабль и смыкается за ним; еще некоторое время мы смотрим в свои мониторы, видим, как ракета преодолевает максимальное сопротивление и выходит в открытый космос. С нами провожает ракету Сол Трим. Пока. Мы разбредаемся кто куда, и внутри каждого теперь поселился червь ожидания. Сол Трим знал о том, что Илма собирался послать ракету с роботом на Планету. По правде, он сам хотел полететь на ней, но мы его не пустили, — мало ли что, пусть лучше сперва проникнет туда чистая, никакими пристрастиями не замутненная, электроника. Однако, через месяц по раттуканскому исчислению стало ясно, что ракета потерялась. Мы так ждали вестей, что робот не был запрограммирован оставаться на Планете надолго. Сигналов не поступало. Наконец, когда Молния уже решила лететь на Планету второй экспедицией, и первым инициатором их полета стал Илма, мы получили сигнал: «Я возвращаюсь». Это был голос и код Ириэля. — Я возвращаюсь. Со мной Беа и Олёте. Это сын Беа. Сам я не знаю, сохранится ли моя конструкция до Раттука. Безопасность членов экипажа гарантирована. — Нет, вы посмотрите на него! Он не говорит, что случилось! Но я знал, что втайне Илма не скрывал своего ликования. Все, что сейчас его интересовало на Планете, — это была Беа и его сын, и это было непривычно для Илмы, который по натуре был человеком очень свободным и даже излишне общественным. Анита не то чтобы так же обрадовалась, но она совсем не огорчилась, и воспринимала происходящее с интересом. Но нам оставалось ждать. В один день, когда стало ясно, что ракета сейчас сядет, мы собрались вновь на космодроме, и корабль сел. Поначалу никто не выходил. Выждав положенное время, Илма пошел к ракете. В это время люк открылся, и кто-то с осторожностью стал спускаться, без лифта, и это была Беа с маленьким, еще до года, ребенком на руках. Илма пошел к ним навстречу, а мы наблюдали издалека. Они встали друг напротив друга, и все поняли, что происходит что-то странное. Я не слышал мыслеволн Беа, вернее, это были непохожие на нее мысли. Она посмотрела на Илму, явно не признав его и пошла за ним. — Беа, — сказал он, — ты не узнаешь меня? — А кто вы? — спросила Беа, — где я? Я верю, что мне тут будет лучше, мне уже почти хорошо, нет, мне хорошо, я счастлива, меня спас робот Ириэль, — он так представился, — он спас меня и моего сына, кажется, моего, но я все помню плохо. Но мне тут нравится.Тут почти хорошо. Беа говорила довольно внятно, но было понятно, что она — не в порядке. Такие штуки очень редко случались с планетянами. Но я ждал другого. Я уже чувствовал его. Наконец он вышел из ракеты. — Сток, старина! И Мари! — может ты наконец расскажешь, что же произошло! Сток тоже как-то странно посмотрел на меня, и сказал, повернувшись к Мари, своим неповторимым ворчливым голосом: — Это, наверное, Раттук! — Да что же с вами такое! — С ними что-то произошло. А где же Ириэль, — сказал Илма, и недолго думая, cn стал подниматься в ракету. За ним устремился Конус. Ириэля Конус и Илма нашли внутри. Он, по понятиям робота как механизма, был мертв. Но робот, к счастью, в присутствии своего создателя, не может умереть, он по условиям игры, — бессмертен. Прибытие столь странного экипажа наблюдал на площадке и Сол Трим. Он общался с нами мало, был малоразговорчив, но был в курсе наших планетянских затей. Это не было невежливо, — просто у него был такой склад. Он все предпочитал видеть своими глазами, не веря внутренним голосам, описаниям, и будучи планетянином справедливо недоверчивым, он не мыслил своей ответственности за колонию планетян на Раттуке без полного знания о произошедшем на Молнии. Сол Трим подумал, что происзошла какая-то авария в полете. Илма, Анита и Беа и Олете немедленно отправились в столицу, для серьезного консилиума врачей по здоровью Беа и Олете. Туда же с ними тенью — иначе не сказать, — отправился и Сол Трим. Я не боялся его, так как знал, что мысль внутри него сидела одна — «Я хочу узнать правду, и я ее узнаю». Что поделать, бывают такие упертые планетяне. Да и кто угодно. Раттуканцы — назовем так переселенцев планетян, в основной массе совсем перестали верить «сказкам волшебного бигрита», то есть меня. Потому как они видели, что я живу тихо-мирно, ничем не выделяюсь, делаю сады, и во многом уступил инициативу ландшафтным дизайнерам, подобным Остеру. Они своими глазами могли наблюдать, что Илма не лезет в космос, будто космический попрыгунчик по планетам, живет обычной жизнью в пустынном краю, занят не пойми чем, вроде живет, к тому же, с женой Бистреля в одном доме, что напоминает банальный адюльтер. Словом, все, что мог сказать Илма про Бистреля, в глазах общества назвалось бы завистью незадачливого любовника. К Аните отношение было гораздо лучше, вот как перевернулось общественное мнение. И планетян на Раттуке перестали интересовать магические и мистические октохроны, встречающиеся в моих россказнях, слишком много было реальных дел. Сол Трим был человек простой, широкий и чуждый тому, что нельзя увидеть, от чего нельзя получить пользу. Все,что говорила Анита — тоже доверия никакого не вызывало. Было ясно, что легкомысленная женщина в возрасте сбежала от мужа, и рассказывает сказки. К ней проявляли снисхождение. Да, увы! Планетяне не мыслят так чисто, как бигриты, даже если они злятся. А язык планетянина часто бывает напитан ядом. Они совершенно не понимали тех людей, которые не были на них похожи. К моему сожалению, Анита через небольшое время утратила всякое доверие своего народа. Она заслужила только лишь снисхождение. Та Анита, которая своим смелым поступком фактически и спасла Планету, и на которую в своем роде указал перст судьбы, или она сама и выступила в роли судьбы, — никому не была не нужна с ее правдой. Никто не собирался понимать связки и неимоверной красоты и случайности событий,в которых был и подвиг, и любовь, и подлость, и судьба. Никто не делал из нее героини, которой на на самом деле была. Я знал, что Аниту это не тревожило. Как я говорил, окотохроны в своем кристаллическом обличии не могут передвигаться и передвигать корабли самостоятельно. Они применяют так называемый контур времени, но для этого им нужен любой двигатель. И поэтому Верховный никак не смог бы применить свою силу, если бы не Анита, которая привезла его прямо в жерло Мешка, на погибающую Планету. Но да что там! Кому это было сейчас интересно? К своему ужасу, я понимал, что такие настроения даже радуют меня -это говорило о том, что наступает более-менее мирная жизнь, в которой важны теперешние дела, а не космодраки. И уже очень мало кого беспокоило, как некий, непонятно кем собранный робот вернется с информацией с Планеты. Они думали, что это розыгрыш, пустая глупая затея, небольшая частная инициатива. На удивление, и Планета, и тамошняя жизнь перестала увлекать новоиспеченных раттуканцев, — и, опять-таки, я считал, что это с одной стороны и хорошо, естественно. Все вновь прибывшие обратились к реальности. Их еще интресовало, но вяло, то обстоятельство, что вроде у Илмы существуют две жены, или две женщины, — но и то,надо было вдаваться в тонкости, а этого делать никто не хотел и все, поголовно все хотели поскорее забыть о том, что было, как о детской болезни. Забыть о подозрениях, забыть о тех, кто остался так далеко, — и, слава богу, жив. И это все было признаками выздоровления. И назад особенно никто не рвался, да и радости за Планету особой никто не испытывал. Отчасти — и справедливо — они считали планетян, отплывших на Молнии, — предавшими их. Но это беспокоило все больше только одного перелетевшего на Раттук из-за катастрофы планетянина, — и его имя было Сол Трим. И в бытность свою на Планете он был суровым и неразговорчивым. Он был довольно смуглым, и все в его теле было большим и грубым, руки, черты лица, плечи. Будто материала на него выдали больше, чем следовало, и ненужное еще оставалось. И черные, как смоль, прямые, непослушные волосы. Никак его образ не вязался с элитным управителем делами. Сол Трим вел свой род от подземных планетян, и будто унаследовал через поколения их черты. На самом же деле, он был иллюзорным ребенком, генетический материал которого был взят давно, поколений пятнадцать назад, — и такие вещи можно было делать на Планете. Поэтому он мыслил весьма своеобразно. Совет планетян на Раттуке, который был поначалу «встревожен» и хотел «справедливости», давно успокоился и занялся новыми делами. Насущное в руководстве затмило отдаленное и неясное, планета была слишком далеко, — жизнь стали налаживать здесь. К моему разочарованию, планетяне были далеко не идеальны, хотя и развиты. Они не были памятливы, — к тому же. Сол Трим держался в отдалении от Илмы, но не терял его из виду. Между ними существовало заметное отчуждение, будто он всего лишь проверяющий. Илма в ответ не особенно его замечал и не раскатывал ему «душу нараспашку». Илма никому не показывал себя, кроме,может, Аниты, Конуса, Беа и меня, но он мог вести себя гораздо дружелюбнее. В случае Сола он вел себя строго официально и отстраненно. В Соле Триме всегда было несколько снисходительное отношение к теперешним планетянам, жертвам красоты и наслаждений. Он часто любил называть себя «раттуканец», что вызывало во мне бурю понятных чувств. Илма внешне казался на Раттуке именно богемным, необязательным созданием Планеты. Легкомысленным, которому нельзя доверять ничего серьезного. Внезапно, после всех его подвигов, образ жизни Илмы, стал казаться стыдным. Он всегда работал, — да только кто скажет, над чем? Какая ерунда! Утопия и напраслина. Слава не прилипала к нему. Видимо, это я его заразил. Казалось, что Сол Трим подозревает его в чем-то, и он был прав. Сол Трим подозревал его во вранье. Как и меня. В его голове не укладывалось то, о чем мы говорили, но будучи несомненно личностью честной, он считал, что все надо проверить. Я был в курсе происходящего, — ребенок Беа и Илмы был в порядке. Он был крепким веселым мальчиком, раннего младенческого возраста. Илма не очень ладил с такими маленькими детьми, но он старался, а У Беа была амнезия и синдром короткой памяти. Она ничего не помнила, и практически сразу же забывала то, что происходит. Она плохо понимала, когда родился мальчик, кто его отец, она сомневалась, что это ее сын — вернее, очень этому удивлялась, к вечеру уже верила, а с утра снова забывала. Всем она доверяла, говорила вполне разумно — и на следующий день, а может и через час, забывала, с кем говорит и что она говорила. Медицина пока была бессильна. Что-то разрушилось в ее голове под воздействием малопонятных причин. Диагноз — и тот поставить никто не отваживался. Бедная Беа! Столько мучится со зрением, так мечтать видеть, — и теперь опять новая напасть. Единственное, чтосидело в ней твердо — это химия, ее ароматы, ее незаурядный талант. Хотя бы это ее умение не разрушилось, и она на самом деле помнила все. Они вернулись к нам, врачи подумали, что так будет лучше для восстановления, и мы стали жить вместе, но ребенком стала заниматься в большей степени Анита. Так вышло, что одна Беа не справлялась никак. Мальчику было около полугода или даже меньше. Сток также, как и Мари, ничего не помнил. Он совершенно не помнил меня, не знал, кем приходится ему Мари, но немного помнил про Раттук. И вообще, если честно, то Сток что-то изо всех них помнил единственный стабильно, например, то, что Беа, — его хозяйка. Беа очень смутно помнила Стока, и смотретьна их отношения теперь было странно, потому что хотя Беа и привечала, и ласкала Стока, но было видно, что она его не помнит, что увидела его недавно. Мы заново познакомились с ним, я и сказал ему как его зовут, и он сказал: — Да, Сток — это чудесное имя. Я рад, что меня зовут так. И хорошо бы мне попробовать чему-то научиться, — сказал он. Впервые он высказал эту мысль, и я дал ему начальные наивные учебники для бигритов на Раттуке. Сток хотя бы не забывал того, что с ним происходило вчера, на следующий день, а Мари была в таком же туманном состоянии, как и Беа. Однако, как я говорил, почему-то Беа помнила всю химию и пропадала в лаборатории, а с Олете в это время занималась Анита. Она была совершенно довольна этим, да и с Беа у нее были лучшие отношения, которые только можно было вообразить, это было странно, но это было на самом деле так. Илму Беа не вспомнила совершенно. Они, как и со мной, познакомились заново. Иногда знакомились по нескольку раз за день. Приходилось принимать пока такие обстоятельства как факт. В остальном их личности поменялись мало. В конце концов, Конус и Илма с большими вложениями восстановили Ириэля. Когда работа была почти завершена, Илма пригласил Сола Трима, чтобы тот получил информацию наравне с ним, и когда тот явился, они торжественно нажали на «окончательное восстановление»,и Ириэль очнулся. Или — заработал. Я был при этом. — Приветствую всех, кого знаю и не знаю, — сказал Ириэль. Мы поздоровались с ним. — Я всех знаю, — сказал он. — И бигрита знаю хорошо, но я не знаю вас, — он обратился к Солу Триму. — Меня зовут Сол, я член совета планетян на Раттуке. — Замечательно, — сказал Ириэль, — я думаю, вы хотите выслушать рассказ о моей миссии. — Ты правильно думаешь, — ответил Илма, — мы все долго ждали этого. — На самом деле, мне жаль, что я немногое могу поведать. Я прилетел, вышел из ракеты, никто меня не встретил, но мы так и думали, — моя ракета села на общем космодроме, там никому нет дела, чьи ракеты приходят, и я сразу же на эплане отправился к дому Илмы, — начал свой рассказ Ириэль. — Я полетел очень низко над Планетой, и все было без особых изменений. Снова была весна, было красиво. Я показываю вам на экране фильм о моем полете, смотрите. И мы смотрели картину, это была съемка того, что видел летящий над Планетой Ириэль. Цвели сады, опускалось красноватое солнце, высокие актании пронзали небосвод. Я видел, как изменились лица всех присутствующих планетян, когда они смотрели фильм о том утраченном мире, в который они не хотели сейчас возвращаться. Я не только видел, но и знал, что происходит у каждого из них внутри. И знал, что Сол Трим переживает больше всех, и это во многом было потому, что он не верил во все истории про Бистреля и про многих из тех, с кем осталась сейчас наедине Планета. И вот мы увидели, как Ириэль подлетел к дому Илмы и Беа, — вот он заходит внутрь, и перед его глазами странная картина, — растрепанная Беа сидит с темным взглядом, плачет ребенок, Сток пытается как-то утешить Беа, Мари — смятенная, приносит всем воды, в доме развал, разброд, будто кто-то что-то искал, — и не мог найти. Все перевернуто вверх дном. — Ублюдки, — сказал Илма, мгновенно все поняв, — они искали у меня в доме Верховный окотохрон. Совсем уже рехнулись. — Наверняка ты прав, — ответил ему Конус. Сол Трим не думал пока ничего, он просто смотрел на эту картину, которая, как казалось, была на Планете невозможна. Но он был потрясен. Но хуже всего было мне. Я по видео мгновенно понял, что там произошло, у меня сработала какая-то кнопка. Так и раньше бывало, что я мог восстановить события прошлого по каким-то осколкам, но тут все было ясно, — Бистрель и парочка его соратников обыскивалидом, а чтобы никто ничего не помнил, из какого-то неизвестного мне прибора одурманили Беа и Стока с Мари, — не тронув только Олете, который спал в колыбели и понимал в силу возраста, мало. Какой кошмар! Но я не понимал природы этого дурмана, а значит, мог только молчать, потому что все равно помочь было нечем. Но то, что произошло, и так все примерно поняли. — Это невозможно, — то, что я вижу, — сказал Сол Трим. Далее мы увидели, как Ириэль обнимает плачущую Беа, как его кусает в ногу храбрый Сток, — и мы видели этот шрам, он тяпнул вполне себе хорошо, как Ириэль гипнотизирует Стока и Мари, берет на руки Олете, под руку Беа, и всех их тащит на себе к эплану, и потом срочно на корабль. На старте их настигает погоня в виде планетянского патрульного катера. Корабль Ириэля — октохронный, а значит, необходимый планетянам для новых целей. Ириэль, уже понимая, чем дело может закончиться, запирает Беа, Олете, Стока и Мари в непроницаемой для излучений сейфкамере, а сам остается снаружи. Тут же корабль, который начинает межгалактический старт, опять бомбардируют особым излучением, тем, которое убивает все формы разумной жизни, так же сильно воздействуя на гуманоидоподобного робота… И Ириэль даетмежпланетарный старт. То, что за ними вылетел планетянский катер, — отчетливо видно на всех приборах, еще до того, как они перестали работать. — А как же корабль все же долетел до Раттука? — спросил Сол Трим. — Вмешивались октохроны? — спросила Сфаре. — Не знаю, насколько.  Я знал только, что они не хотели бы пропасть посреди космоса, но совсем неисправный двигатель они вести не могут. Какое-то время его вел я, а потом немного помогла оставшаяся автоматика.  Но я уже был, по вашим понятиям, мертв, а напоследок я думал о том, что надо поскорее спасать Беа и бигритов из сейфа. Но по прилету сейф открылся автоматически. Сол Трим мог только молчать. — Да, — задумчиво сказал Ириэль, — скорее всего, это они. А как поживают Беа с сыном и мой куситель? — это он о Стоке говорил. — Сток и Беа не в порядке, — сказал я. — Вернее, они пока в полном беспорядке ума. Только вопрос вопросов, что их так подкосило, — первое излучение или вторая атака. Хотя надо признаться: пока мы не понимаем природы ни того, ни другого… Нам нужно работать, чтобы понять, что они разрушили в их головах. — Послушайте! — внезапно вскричал Сол Трим, — это же безобразие! Посмотрите, какие вещи творятся на Планете! Надо срочно что-то предпринимать! Мы все посмотрели на него со смиренным пониманием, как на члена экипажа, до которого наконец дошло то, что знали остальные - на борту что-то неладно.  Мы-то поняли это давно. — Да, вы правы… Но это теперь даже не наша Планета. Но все же мы должны пролить свет нашим братьям на такие вещи. Стрелять ради корабля, или неважно чего там, неважно почему, — в женщину с грудным ребенком и двух бигритов! — Я убью его, — сказал Илма полушутя-полусерьезно, — он — не жилец. Присутствующая тут же Анита сказала: — Трудно не сказать такого, но можно и нужно не сделать. Были времена, когда он был похож на достойную личность. Видимо, его путь как разумного существа остался в прошлом. Но теперь нужно думать не о мести, а о том, как поступить во благо Планеты. Во благо всем живущим. Месть, — это вещь дикая. — Дикая, но… суд над ним, — вот что необходимо. — Суд!! Суд у нас последний раз был, дайте-ка вспомнить, — лет восемьсот назад. Ну не считая… той веселой поры, когда все летало на воздух время от времени. Тогда не было систематических судов, да и моя мать выходила только на судебные комиссии, — сказала Анита, — разные комиссии с разными, порой противоположными, решениями, — о каком нормальном суде можно тут говорить? Слово-то первобытное. Я понял, что она говорит о тех самых темных новых временах, когда восстание было основательно ликвидировано и задавлено, и снова воцарилась Лига Вещей. Впервые я вслух слышал об этом так близко, и от кого. От Аниты, с которой мы провели очень много времени. Но не без повода ли это все возникло? Что-то было не так в этой Лиге Вещей, что и привело к тому, что поначалу сторонник положительных перемен Бистрель превратился в Нечто, что стало проделывать какие-то непривычно преступные, чудовищные вещи. Но зародыш этого зла поселился на Планете давно. Только где? — Возможно, нормальный суд сейчас — это утопия, но нужно бы планетянам на Планете знать правду, это несомненно, — сказала Анита. — И мы должны ее предоставить. И в этот момент на всех нас взглянула настоящая Анита, предводительница Планеты, такая, как была изображена некогда на голографических картинах. Внезапно приборы, находящиеся в нашей научной комнате, получили сигнал, и издали резкий свист. И Конус и Илма заспешили туда. Это космическое оборудование слежения за небом Раттука было сделано еще достаточно допотопно, — несколько мониторов, радар, но и не такое с другой стороны и примитивное, так как для него не требовался огромный Центр, а все было между тем как на ладони. — Корабль подает сигнал бедствия! — Черт побери, — второй раз за полчаса закричал молчаливый и сдержанный Сол Трим, — это — Беглец! — Это на самом деле Беглец, — сказал Конус, — и это, — очень опасно, — то была его вторая фраза. — Беглец, что говорить, построен кое-как, на скорую руку, но зато оснащен опасным урановым двигателем при поддержке октохронов, и рассчитан так, как и назван — на бегство и на пристань. Он не рассчитан на долгие перелеты. На нем те, кто спасался с Антрактора, должны были только сбежать. Сбежать. Но не шляться в галактиках. Сейчас (он на время замолчал) уже идет третий с половиной галактический год эксплуатации корабля, масштабного корабля. Это ни в какие ворота! — Его траектория плоха, — задумчиво сказал Илма. — Он идет прямо на бигритский город. И судя по всему, если так и продолжится, от него ничего не останется. Я имею в виду, — и от корабля, и от города. — Вызываю Беглеца! Вы слышите сигнал? — Да, говорит капитан Захр, — послышался глухой голос с задержкой. — Постарайтесь зафиксироваться на какой-то орбите, и постоянно посылайте нам координаты. Есть управление? — Только ручное, корабль слушается плохо. — Я полечу на Беглец, — сказала Сфаре, которая присутствовала при всей катавасии, — я ничем не рискую, со мной ничего не случится даже в самом плохом случае. — Вы не рискуете, это правда, — задумчиво произнес Сол Трим. — А ты знакома хорошо с системой ручного управления Беглеца? — спросил ее Илма. — Я справлюсь! — А я изучал эту систему в симуляторе полета, потому что мне было интересно, как они ее так быстро сконструировали. Вы же сами передали мне данные, полученные захватом, когда чуть не пересеклись. И я знаю, что вы не копали так глубоко, потому, Чейз, вызывай к нам Алвина, срочно. Пока я буду подсказывать Захру, но необходимо связаться с ним, потому что он понимает в орбите быстрее меня. А вы готовьтесь к немедленной эвакуации. — Катеров у вас сколько на корабле? — спросил Илма. — Всего пять катеров. Плохие, — сказал Захр. — Они никогда не использовались. — Понятно. Сейчас же дайте координаты ваших шлюзов, и готовьте всех на борту к эвакуации. Мы вылетаем. Первыми эвакуируются дети, да, наверное, вы все понимаете. — Конечно. — Я Алвин. Вы слышите меня, Захр? — Да. — Дайте координаты нижней точки, попробуйте.. И тут начался диалог, суть которого я не передам, потому что последовал за Илмой и Солом Тримом, и последний по экстренной связи передал всем кораблям полную готовность подниматься в воздух. Сам же Илма отправился к Миражу, и еще была ракета Ириэля, который так же направился к ней. — Он полетит? — спросил Сол Трим. — Конечно, он же летал на межгалактику. А тут все очень близко. И довольно просто. — Чейз, оставайся на Раттуке и… на тебя ложится эвакуация бигритского города. Не надо уводить их в другое полушарие. Дай им защитные костюмы и пусть просто отходят на пятнадцать — двадцать делений, срочно. Делай все, что возможно. Город просто находится в эпицентре. И спасательная операция началась. Большое участие принимал в нем и экипаж Молнии, как одного из самых быстрых кораблей на тот момент на Раттуке. Я многое видел на своему веку, видел предательство, видел критические вещи, — но такого происшествия, момента, или действия, я ни до, ни после я не припомню. Труди осталась в безопасности на связи и поддерживала меня, но потом очень хотела поехать ко мне, однако я ее не принимал, и ей пришлось согласиться. Я немедленно связался со всеми — Гроси, Ирдо, Мурни, — все они мирно спали, как и практически все бигриты, — и из этого положения немедленно надо было эвакуировать огромный город, причем в распоряжении были только частные эпланы и ксарофы. Я немедленно телепатически связался с Предводителем, и они как сидели, так с места и вылетели к нам на помощь по прямой. Они предупредили, что будут с корзинами. Так как бигриты, к счастью, мыслепонимают друг друга, нам не потребовалось много времени для осознания ситуации. Тут мы выгодно отличались от планетян. Наша стая — все же отчасти стая. Матери хватали детей, отцы руководили отлетами и проверяли, не остался ли кто оставлен. Взяли стариков, взяли всех из больницы. Ксарофы поднимались в воздух, бигриты, кто мог, помогали соседям, брали самое необходимое, — норы, устройства, семена, алмазы, защитные костюмы, — защитные костюмы от пыли были у всех. Завывала сирена, но по большому счету, она была нам не нужна. Так же на всякий случай, эвакуировались и более молодые города, которые отстояли от предполагаемого эпицентра чуть дальше. Немедленно молодыми было решено на относительно безопасном расстоянии строить убежище, чтобы ослабить последствия катастрофы, если она случится, и спрятать в нем то, что нельзя было спешно захватить с собой. Издалека, сверху, это наверное смотрелось, будто дикая стая покидает свое лежбище, поднимается огромной миграционной волной, и я еще раз подивился тому, какой мы удивительной породы, — и наше зверское чутье порой помогает в таких ситуациях. Мы бежали организованно, сплоченно. Между тем уже наступило утро, а я, занятый перетекающими потоками своих сородичей, на какое-то время отключился от того, что происходит на орбите. Я вернулся к тому, что происходит у нас над головой только тогда, когда последний бигрит покинул город, и этим бигритом был я. В пустыне уже начали рыть подземное убежище. Рыть нашему брату не привыкать. С другой стороны, некоторые бигриты на эпланах с планетянами уже устремлялись дальше, к другому полушарию. Труди теперь была со мной, в пустыне, и время от времени призывала меня выпить воды, и приносила какую-то еду, которую я не мог есть. Я видел краем глаза, что постоянно взлетают ракеты, небо было исчерчено сполохами и траекториями разных летательных аппаратов, но наконец я нашел мыслеволну Илмы. Он сам уже провел около двадцати рейсов, и Ириэль — около двадцати пяти, — ведь его ракета была меньше и маневренней. Но рабочих ракет было гораздо больше, поэтому Илма на какое-то время поручил Мираж другому роботу, и сам уснул на космодроме, прямо в траве. Анита все это время сидела в доме с Олете на руках, не выходила на связь, но он почему-то нервничал, и плакал, что не вписывалось в его нрав тихого ребенка. Анита напевала ему песенки. Беа изредка выходила к ней, и потом возвращалась в лабораторию. Мираж по грузоподъемности стоил пятидесяти обычных, штатных ракет. Планетянских ракет было около пятисот, и практически каждая участвовала в спасении беглецов. Так продолжалось до вечера, когда стало ясно, что половина сбежавших уже находится в безопасности. На связь со мной вышел Алвин из дома. — Привет, — сказал он. — Я знаю, Илма спит. — Спит. — И хорошо. Я сделал расчет. Через день Беглец упадет на Раттук. Будет ядерный взрыв, в данном случае лучше, если он будет прямо над поверхностью, то есть, мы собьем его еще в воздухе. Но еще лучше, если он будет подальше от Раттука, и увести Беглеца с орбиты Раттука можно. Это большой риск. (Тут он замялся) И это должен сделать хороший живой пилот. У робота не получится. Стоящий рядом с Алвином Сол Трим сказал: — Я полечу, у меня все получится. — Да, но… Я все равно скажу Илме, я не могу ему не сказать. Это ужасно, но лететь должен самый опытный и самый лучший, не обижайся, Сол. Это тяжелый выбор. Даже Сфаре не знает всего так, как Илма. В идеале лететь должен робот, но робот не может всего. Он не умеет выбирать против своей жизни, мне кажется, такой выбор может сделать только истинно разумное существо. Очень скоро дело было решено. Илма сделал за день еще около двадцати полетов, но он уже вышел на связь с Алвином по самому важному, предстоящему полету. Приземлялись корабли с последними беглецами, и спешно отправлялись на более легких катерах и эпланах дальше от этих мест, чтобы избежать столпотворения. На корабле теперь оставался только Захр. — Вызываю Беглец! У вас все улетели? — Все, тут только я, поддерживаю орбиту. Но многое уже не ладится. — Оставайтесь на месте, я прибуду через десять делений, — сказал по связи Илма. И он пошел к чьей-то простой ракете, оставленной на космодроме, чтобы долететь до орбиты. Он не то чтобы попрощался со мной, ничего такого. Он и ни с кем не подумал прощаться. Вообще не моргнул, все сделал просто, буднично, как только и единственно так можно было это сделать. Через полчаса Захр уже был с нами на Раттуке, и я потом опишу этого примечательного планетянина, который сделал что мог, но не мог сделать больше, оттого, что не умел. — Ты слышишь меня, Алвин? — Да, вполне. — Дай мне координаты выгодного выхода в параболу. — Выслал. — А теперь дай расчет по времени — Готово. На самом деле, Беглец был такой огромный, что в той части неба, которая видна была нам на мониторе, он занимал значительный сегмент; мы даже могли заметить его в небе, но скоро увидели, как эта огромная масса стала понемногу отдаляться от Раттука. — Илма, будь аккуратен. Есть небольшой запас, но его может и не хватить на тот период, на который мы ставим. Медленно Беглец исчезал с монитора на наших глазах. И чем дальше он уходил, тем спокойнее говорил Илма, тем спокойнее говорил Алвин. Но я видел, как по его щекам катятся слезы. А говорил он спокойно. — Если он вышел сейчас за пределы системы, — сказала Сфаре, — он также вырвался за предел возможностей этой развалины, — и она тоже была как бы спокойна. И Ольфа была очень спокойна. И я тоже как бы был спокоен, я понимал абсолютно ясно, что Раттуку больше ничего не угрожает, — но нет! Беглец все удалялся, и вышел уже даже дальше, дальше, и потом мы увидели, как по какому-то непонятному мановению эта масса, которая уже казалась относительно небольшой, вздрогнула, расширилась на мониторах, и превратилась в свет, и прекратила свое существование в виде какого-либо космического корабля. — Вот и все, — сказал Алвин. Никто ничего не говорил. Сол Трим как-то скошенно посмотрел на меня. — Такого никто не мог бы сделать, никто. Только он, — видимо он на самом деле лучший пилот. Внезапно Сол Трим странно покачнулся и опустился на пол. Вокруг средь бела дня потемнело. Его тело стало переливаться какими -то голубоватыми волнами. — Нет! — нет, — сказал он, но как-то мягче. И потом слабо улыбнулся, и мерцающие волны прекратились. Алвин и Конус посмотрели на меня, и я видел, что они не в самом лучшем состоянии сознания. Сол Трим сидел на полу и ничего не говорил. Он казался глубоко потрясенным. Наконец Конус обратился ко мне: — Чейз, наверное… — Не надо говорить мне, чтобы я сказал Аните. Он жив. — Но… Чейз, как это возможно. Это невозможно. — Не знаю сам. Но я чувствую его очень близко. Я себе верю. И здесь с нами октохроны. — Октохроны! — подал голос Сол Трим. — Да, тут октохроны, очень рядом. Я чувствую их. — И я их чувствую, — сказал Сол Трим. — Они во мне. И это..так странно. Будто теперь во мне есть другой каркас. Появился. Какая же ирония судьбы… Я больше всех тебе не верил, Чейз. И теперь я их понимаю, это так странно, у них другое разумение, — я теперьмогу их понимать. Они внутри меня. — Где Илма? — спросил я, — вы не можете мне сказать? Тут Сол Трим побелел, и его руки странно протянулись к двери. — Я все понял. Спасибо. Я вам благодарен. Алвин и Конус смотрели на меня, и не могли ничего произнести. Труди вцепилась мне в лапу. Вдруг дверь открылась, все вздрогнули, но оттуда появилась Кники. Ее любопытная мордочка была встревожена и одновременно загадочна. — Живо идите в сад под мюкль и принесите его в дом! — Кого? — Живо! Я не могу одна! Конус и Алвин вышли, но я знал, кого они там найдут. Через минуту появился Илма, он был в скафандре, его несли на руках, он был пока в забытье, но это был просто глубокий сон. — Тссс! — несите его к нам, — сказала Кники, — несите его к Аните, ко мне, в комнату. Он должен отдохнуть. Когда дверь открылась, и закрылась, то на пороге я на какое-то мгновение увидел Аниту, она так и стояла с ребенком на руках, и теперь мальчик спал. Нам было ясно, что ничем объяснить это, кроме неизвестного науке волшебства, невозможно. — Это не волшебство, — сказали мне окотохроны в моей голове, — просто мы прихватили его с собой, — говорили они через тело Сола Трима, но это было как никогда близко и внятно. — Вы? — Во время взрыва наши кристаллические структуры не выдержали бы. Мы это знали. Поэтому мы покинули Беглеца, оставили свои прежние сущности в виде кристаллов, перенеслись сюда, используя энергию ядерного взрыва и прихватили с собой Илму. Это единственный доступный нам способ перемещения — сверхэнергия. А теперь мы — это Сол Трим. Я посмотрел на Алвина. На Конуса. Те понимали, что я разговариваю отчасти с Солом Тримом, но не понимали смысла. — Включите Потоки, — передал я, и настройте на Сола, –может, и вы что-то поймете. — Не надо, — сказал наш Сол. — Я теперь вполне понимаю их, хотя это странно, что во мне теперь живут другие. Но я думаю, я привыкну. — Включайте, — сказал я, — Сол, тебе понятно, но всем. — А внутри Илмы теперь тоже вы? — спросил я тут же у Сола, или у тех, кто отчасти им теперь был. — Нет, с Илмой ничего такого, он такой как был, мы его знаем давно. Мы выбрали другого посланника. Сол слишком отрицал наше существование, а теперь верит нам. Это хороший способ убеждения. — Хорошо. Бигритам нужно сказать, чтобы возвращались. Хватит копать укрытия. Опасность миновала. И я по новой сети сделал личное оповещение. Уже через микроделение времени все знали, что опасности нет и что нужно возвращаться обратно, а за бигритами не водится долго раздумывать в таких ситуациях. Я узнал потом, что из неразберих только три маленьких бигрита потерялись в суете, и кое -кто перепутал вещи, а так я счел нашу спасательную операцию успешной тренировочной акцией. Как всегда, когда все входит в колею, как бы и героизма никакого не было. И наверное, это хорошо, — на войне, — как на войне. А после, — как обычно. Три маленьких бигрита потерялись, но за ночь они нашлись, но тысячи зато не проснулись вовремя, проспав, но встретив новый день опять в своих норах и домах. Утро, что и говорить, выдалось поздним. После произошедшего Конус, Алвин, Сол Трим, Илма, Труди — все крепко спали. Но когда я проснулся, то увидел уже вовсю кипящую работу, — Анита и прибывшая Эндела, а рядом с ними, — Труди, и Кники, — сидели перед большим экраном и разговаривали с Советом, в котором появились новые лица прибывших на Беглеце граждан планеты. Анита предствилась в новом обличье, чуть менее домашнем, но как всегда, она девалась в духе второй четверти четвертой терцины, в красивом капюшоне на голове и с золотой диадемой. Она решала насущные вопросы, до меня долетали слова, ее спокойный голос звучал размеренно. — Наверное, не стоит именно сегодня принимать какие-то решения, — говорила Анита, — нам нужен большой Совет. Поверьте, резонов против Бистреля у нас хватает, не говоря обо мне лично, но мы должны быть разумнее тех, кто поселил в нас гнев и разрушил наше спокойствие. С ней разговаривал планетянин-антракторец с Беглеца, и голос его был гневным, но уставшим. — Да, вы скорее всего правы, но нам придется все равно, любыми средствами достичь своей цели. — Вы не сможете сделать это без нашей общей помощи, — произнесла Анита. — Если рассуждать так, то наш посланец рисковал жизнью, чтобы обеспечить нам и вам безопасность и спасти бигритов, да что говорить, и многих из нас от последствий падения вашего корабля на Раттук, и вы перед нами в долгу. Вы могли прилететь на Раттук гораздо раньше и присоединиться к нам. Но я не разделяю нас, — перед нами всеми стоят трудные времена. Анита, и я это понимал, говорила очень смело, хотя и спокойно. — Теперь, когда вы знаете судьбу Планеты, когда вы знаете, где она существует, неужели единственная ваша цель — месть? — Наша цель, — произнес голос, — правда. — Это ваше решение, и вы имеете на него право, никто здесь удерживать вас помимо воли не станет, но сейчас позвольте хотя бы проснуться тем, кто спасал вас, позвольте поговорить с вами Солу Триму, главе Совета планетян на Раттуке, позвольте высказаться многим людям и высказать решения. А рисковать чьей-то жизнью, Хапан, больше не хочется. У нас перерыв, ждите вскоре Сола Трима. Она выключила экран и повернулась ко мне. — О, появился Чейзи, — совсем другим тоном сказала она. Анита была очень спокойна, деловита и уверена в себе.