Единственная Планета

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Наши небольшие планы — С кем был у тебя разговор, Анита? — спросил я. — С Хапаном Маито. Он был некогда частым гостем в нашем доме… На Планете. Так что мы хорошо знакомы. Но… сейчас наступает домашнее время. Мне пора. Я пойду к Олёте, — и она заспешила. — Как там Сток и Беа? — спросил я напоследок. — Беа с утра в лаборатории. Где сейчас Сток, не знаю, но он пришел на помощь бигритам еще вчера, и Мари отправилась с ним. Был в эпицентре событий, и приносил пользу. А Кники оставалась все время при мне… Ты же знаешь, Чейз, я очень загружаю Кники… Нет у бедной девочки свободы от меня никакой. Мы приведем в чувство и Беа, и Стока, я уверена, но пока они живут немного в своем мире. Чем больше ничего не выходит, тем больше я полна решимости все это изменить. Но! Иди же к Илме скорее, Чейз, он у себя, он тебя уже заждался, он ждал тебя еще вчера, а ты, негодник, пропал, — и она улыбнулась своей отстраненной прекрасной улыбкой с внезапно искривляющимся в пространстве губами, и пошла в детскую. Улыбка эта была неуловима и неумолимо действовала на уровне яда скоры, практически мгновенно. Внезапно обычная ее внешность, как бы оболочка, переставала существовать, проглядывало третье измерение. Реальность разрушалась. Становилась видна не обычная женщина, а лицо с портрета гениального Аскори. Да, было в ней это ненормальное, выходящее за грани, и как она могла казаться всегда разной в восприятии каждого, я теперь понимал отчетливо. Потому что дело было нечисто в ее генной модификации. Я мог бы дать ей одновременно и три года, и тридцать три, и три века, такой она была. Что-то нездешнее чувствовалось в каждой ее высказанной мысли, проскакивало в движениях, некое великое нечто, и будто тело ее разваливалось во времени и существовало пару секунд во всех временах сразу, проводя полный обман зрения и чувств. А может быть, все это происходило потому, что Анита была недоступна для обычных чувств и эмоций, и я замечал это даже тогда, когда остался в тот памятный раз с нею и Илмой на корабле. В каком-то смысле, она была их лишена. Да, своё проклятие или благословение она получила во многом из-за того, что у нее было трое родителей, и два отца, и один из них был весьма примечательным планетянином… Да и мать так же, и генетический код сработал без сомнения, странно.Одно время практически точно на Планете было установлено, что как минимум один из отцов был явно сумасшедшим, тем самым, имя которого нельзя называть, и хотя теперь было вроде и можно, все равно, никто о нем не заговаривал. Даже в частных беседах. И символа зла из него сделать не получалось, — видимо, потому что он и не мог как следует доказать свою полную причастность злу, слишком рано он был убит. Упоминание о нем сделали неприличным. Анита была все время собой, как она являлась нам, — но одновременно, если взглянуть под другим углом, со стороны, — еще и птицей с огромными крыльями, которая всегда может улететь туда, куда ей вздумается. И повадки у нее порой проскальзывали острые, птичьи. Она никогда и никому не сделала ничего плохого, а только благо, но так никогда не казалось, а напротив, представлялось, что все, что от нее исходило, — спорно, опасно, неоднозначно. Потому что Анита всегда делала вещи, выходящие за рамки привычных решений и приличий. Пространство вокруг нее было совсем другим. Я чувствовал, что вместе с тем порядком, который она любила наводить, в ней с такой же силой существует что-то хаотическое, дикое. По конрасту Эндела, ее родная дочь, разительно отличалась от нее ровностью и спокойствием. Анита… она была живой богиней, ведуньей. И наверное, хорошо, что второй даже отдаленно похожей генетики не случилось. Это была бы погибель каждому на пути. Даже скромный бигрит, как я, подмечал, что Илма спасал всех от необъяснимых чар Аниты, и только такой человек, как он, мог это сделать, только ему было под силу принять ее и противостоять такой силе. Эндела же, ее родная дочь и Бистреля, была, как я уже говорил, создалась гармоничной во всем. Я знал, что бабушка Энделы, мать Аниты Элинор, мало доверялась дочери, ведь та рано покинула дом, и никогда между ними не было той близости, которая сближала ее с внучкой. Да и в те времена, когда Анита росла, у Элинор было очень много своих забот. Анита угадывала то, что происходило с каждым, не зная в точности, как бигриты, ни одной его мысли. Хотя теперь мне это представлялось спорным. Удивительно, что ей пока не поклонялись, — но скорее всего, ее не замечали какое-то время только потому, что она сама так пожелала. Она привлекала внимание большого количества сущностей с легкостью, и обращала их внимание на то, что важно. И когда в критический момент она мгновенно приняла решение вернуться на Планету, — это были не только смелость и безрассудство, но так же и ее сверхспособность к выбору важной дороги и вера в себя. Так сложились гены. Если бы она получала хоть толику удовольствия или чего-то еще, важного ей, от поклонения, — то каждый бы стал ее рабом. Хотя я был уверен, что Анита не получала удовольствия вообще ни от чего. Слишком низко и слишком просто для нее. Как я понял по мыслям, витающим вокруг, названный ею планетянин с низким глухим голосом, — Хапан Маито, — был важной птицей с Беглеца. Я откинул пока что все опасения и сомнения в отношении него, и перекинувшись парой мыслей с Труди, немедленно поспешил к Илме. Его я увидел в кресле у своего стола, он изучал последние новости и сверял приборы. — Чейз! Ты выспался, соня, — поприветствовал меня Илма, резко откатившись на кресле почти на середину комнаты. В этом он был прав, я порой любил очень много спать, и Илма прекрасно знал эту мою черту. — Выспался. Как там оно было? Ты что-то помнишь? Такое впечатление, что мало — воспоминания.. стерты, я чувствую это по твоим волнам. — Примерно только что-то представляю, до того момента, как Беглец вышел границы системы, но это довольно трудно перевести в слова. Октохроны из корабля, спасая меня, к счастью, не припомнили мне обид за то, что я лишил их любимой пещеры на Спейне, и это хорошо, — и он улыбнулся. — Что уж сказать, просто отлично. — Ты видишь, Чейз, что поднимается здесь? Что-то назревает? — Конечно. — И что думаешь? — Я? — Именно ты. — Я думаю, что нам, как никогда, нужны правильные решения. И сейчас они таковы, что нельзя сразу всех желающих ясности посылать на Планету. Они только сейчас узнали, что Планета чудесным образом спасена, и туда даже вернулась Молния. Представь, что они почувствовали. Их же всех лишили дома, они могли лишиться жизней, — а между тем кое-кто им ненавистный на прекрасной Молнии вернулся в родной дом, а они, по какой-то дикой превратности судьбы, превратились в изгнанников. И это был не случай, — для Молнии их всех по каким-то причинам забраковали. И как тебе эта орда озверевших планетян, свалившаяся с неба, против осевших счастливых, ничего не подозревающих планетян, которые ничего не подозревают, — по-моему, очень плохое сочетание. И коренные планетяне сейчас не под идиотским руководством находятся. Там Бистрель. Он, без сомнения, не оставит их без рекомендаций, что надо сделать со странниками, которые прибыли разрушать их уютную жизнь своими лишними и ненужными открытиями. Это же нашествие новых варваров, новых террористов! И он сделает так, что ему поверят, тем более что правда сильно кусается. А беглые святые, с Анитой на эгиде, как уже крутится у них в головах, — которые свалятся с неба, — весьма воинственно настроены. Война жены против мужа, — и я думаю, чтотакой строки не стоит вписывать в нашу летопись. Но можно же что-то придумать, а еще лучше, — надо понять, как коренной части рассказать то, что произошло, чтобы они поверили. Если учесть, что даже увидеть происходящее своими глазами — порой маловато для доказательства. — Ты прав. Устроить полет на Планету изганникам с Беглеца, которые хотят крови Бистреля, — это, как минимум, странная идея, — встрял я. — Но все же они, — жители Планеты, и на что-то имеют право. В конце концов, кто-то более благоразумный хочет вернуться в свой дом, а у них там остались дома. И у меня там есть дом. Свой дом. И я тоже житель Планеты… хотя сейчас мой дом — Раттук. И ты знаешь, что я никогда открыто против Бистреля не выступал. Но обстоятельства изменились. Он навредил Беа, а мог навредить и Олете, — и я этого тоже доказать сейчас не могу, но скорее всего как-то подкопаться к нему можно. Просто уничтожить Бистреля, — это глупо, хотя я и кричал про это. Но для начала я хотел бы огласки. С бесспорными доказательствами. Но ты же понимаешь, что самое страшное? — Да. — Это нечестно, ты читаешь мои волны. — Читаю, но и сам думал про это раньше. Что любой исход уже ничего не изменит. Колония планетян на Раттуке отделяется от Планеты, и этот раздел между братьями будет только нарастать. — Именно так. Мы обсудили много другого, и так же то, как бигриты мгновенно покинули город и как сильна организация нашей стаи. В целом, после такой встряски, нужен бы был покой, но мы были согласны в том, что срочно надо было предпринимать что-то в назревающем конфликте планетян с Беглеца и планетян с Планеты. Иначе нас могли опередить другие силы, те, о ком пока мы слыхом не слыхивали. Пока же мы были в курсе дела со стороны беглых. А про коренных ничего не знали. Мы собрались маленьким советом вечером того дня, — Сол Трим, Хапан Маито, Сфаре, Ольфа и Мирре, Анита, Эндела, Труди, Алвин, Конус, Эху, — вся наша славная компания. В доме царили уже привычные нам долгие раттуканские весенние сумерки, может, и не такие пышные, сочные, как на Планете, но безо всяких сомнений, — уже очень привычные нам. Так как мы накрыли дом и наш участок земли сферой, то могли безбоязненно, не опасаясь пыли и других неприятностей Раттука открывать окна и двери и наслаждаться ветерком, который в очищенном виде проникал в наш микроклимат, создавая подобие настроения подзабытой за годы странствий планетянской ранней весны. Даже запахи теперь напоминали те, которые были на Планете, — это постаралась Беа. В последнее время именно такие у нее были эксперименты, в мире запахов, которые на первый момент и незаметны, но в них скрывалось все, — и талая вода, и песок после прилива,и цветок, распустившийся в отдалении, и воздух рядом с водопадом. — Нам опять необходим Чейз. Нужно выспросить кое — что у октохронов. — Конечно, я спрошу, — они же тут? Не так ли, Сол? Все сидящие за столом переглянулись, — ни как будто забыли тот эпизод с Солом, а он больше на эту тему, по своему обыкновению, лишний раз не заговаривал. — Увы, я теперь наполовину октохрон, и раз я здесь, то и они здесь, — сказал он. Общество, которое телепатически не чувствовало их постоянного присутствия, в отличие от меня, несколько удивилось. Впрямь — за стремительными событиями последних дней затерялся столь экстраординарный факт. — Узнай, нужны ли октохроны в двигателе, если ты сам полетишь на корабле? — спросил Илма. — Нет, не нужны, я просто должен присутствовать на таком корабле, и этого достаточно, — прояснил ситуацию планетянин-октохрон. Это означало, что любой корабль с Солом на борту уже мог лететь по правилам класса А и по скоростям функционировать, как вполне специально построенный межгалактический корабль на октохронном двигателе. Октохронам для ускорения нужен был только факт наличиядвигателя. Природу этого явления — мы не вполне понимали. — Я не знаю, имеет ли смысл так рисковать, и вообще рисковать, но мне кажется, мы должны отрядить на Планету наших посланников. Я не мог не наблюдать того, что происходило на нашей конференции, помимо сказанного вслух. Конечно, я понимал, что многие жители с Планеты еще никак не привыкнут к тому, что мы, бигриты, что-то понимаем в мыслях чужих людей. Я знал, что кое-кто вблизи меня на собрании говорит не то, что думает, и у меня стали возникать определенные мысли, которые я посчитал очень важными. Мне для этого нужен был конфиденциальный разговор с Илмой, а он между тем все больше входил в частные детали перелета, увлекался, и не замечал моих вопросов. Так бывает — когда человек увлечен своими мыслями, он не слышит мыслей других даже через Поток. Совершенно внезапно мне стало очень плохо. Я выбрался на стол, закачался — и упал посередине. Илма немедленно прервался, подбежал ко мне, и я попросил его перенести меня в его комнату, — очень слабым голосом, через Поток, который он не мог хорошо слушать во время того, как сам вещал. Он вынес меня в коридор, и я мгновенно передал ему, что нам надо поговорить по неотложному делу. — Оставайтесь на местах, я думаю с ним все в порядке, такое уже бывало. Я приду очень скоро. И вот он отнес якобы изнемогающего больного в комнату, с чудесными занавесками и искусственным ветерком. — Илма, тут не у всех все ладно. Я читал мысли, я так устроен, и гнилые, скрытые ото всех мысли мгновенно проходят во мне зеленым. То есть, это даже не мысли, а та волна, которая приходит, когда человек говорит одно, а задумывает совершенно другое, — и такой планетянин среди нас за столом. Когда планетянин или кто-то еще думает примерно то, что говорит, волны слаборозовые. Когда человек высказывает свои глубинные мысли, волны красные. Когда человек искренне говорит о чувствах, мысли синие. И еще когда ему очень хорошо, он веселиться, болтает или поет — его мысли желтые, вот у детей часто мысли желтые. А вот когда что-то неладно, то мысли зеленые, со специфическим коричневатым оттенком. — Неужели? Ты хочешь сказать, что мы готовимся на всех парах вляпаться в некрасивую историю? — Да, скорее всего. В зеленоватую. Этот Хапан Маито… Именно он хочет Бистреля привлекать к ответственности, как заявляет нам, но однако в мыслях про это у него нет, там клубятся более сложные идеи. — Да, Анита его знала еще по своему дому с Бистрелем на Планете. Хапан Маито был весьма примечательным планетянином, и я расскажу вам про него то, что понял, основываясь на мыслях Аниты, Энделы и планетян с Беглеца. Он был высок ростом, но фигурою узок, на вид костляв, с вытянутой вперед головой и носил клинообразную жиденькую рыжеватую бородку, которая заканчивалась косицей, удлиненную, как и все в его теле. Но вид он имел безупречно благообразный. Хапан явно принадлежал к так называемому направлению архаиков, планетян, которые выбирали для себя ориентиром во внешнем виде и образе жизни эстетику Второй Терцины на Планете, поэтому его весьма небрежный вид принимался как должный, пусть и несколько оригинальный. (Я бы всем рекомендовал прочесть планетянские книги об эстетике Терцин на Планете, — это очень любопытное чтение, все укажу в примечаниях, — и неважно, бигрит вы или планетянин, мой дорогой читатель, это все равно захватит вас, как и тех планетян, которые придумали Отмену Времени в середине Пятой Терцины.) Так как Хапан, по стечению обстоятельств, питал к зеленому цвету настоящую страсть, он одевался всегда в одежду зеленоватых тонов, имеющую вид лохмотьев. Историческую, как и было принято. Поговаривали, что Хапан происходит из семьи, из которой и вышли первые архаики. Огромный балахон с капюшоном не мог скрыть его худобы. Он все же походил сейчас на относительно молодого человека, но борода старила его, и возраст его определить было очень трудно. Конечно, Хапан был молод, но молодым он казаться не хотел. В прошлую счастливую бытность на Планете он был суровым адептом Бистреля гро Эли, и мучительно завидовал ему. Поэтому, когда было решено основать большую колонию на Антракторе, то отправиться туда спасаться с погибающей Планеты и было заветной мечтой Хапана.Он сознательно не хотел лететь на Молнии вместе с Бистрелем. Я знал, что он возомнил себя кем-то вторым после него, и даже — только подумать! Он начинал ухаживания за Энделой, получил мгновенный отказ, но не сдавался долгое время. Он верил в Бистреля, какв бога, но при этом неистово жаждал собственной независимости, — и вот тут и начинается самое интересное в нем. Когда стало ясно, что пора спасаться и с несчастного Антрактора, и что терпению народа приходит конец, и что именно Хапану досталась трудная роль заниматься эвакуацией, он все техническое командование кораблем поручил Захру, и процесс организации эвакуациидругим планетянам, а сам просто говорил речи, и настраивал массы. Вопреки его желанию на Беглеце с момента взлета преобладали настроения противобистрельские, так как именно Бистрель обвинялся многими в гибели Антрактора. И с этим он не мог уже ничего сделать. Почти все, кто находился на Беглеце, хотели немедленно изловить виновника всех бед и припереть его к стенке. Они бы сами не сказали, зачем им это нужно, но планетяне были усталы, вскручены, доведены до предела, они теряли подряд второй дом, и тут нашелся хороший повод отвести душу. Формально Хапан встал на их сторону, и поддержал, и даже вступил в погоню за Молнией, но внутри себя он был конечно же на стороне Бистреля. Тут он нарушил основной моральный закон Планеты, но это был очень наивный закон, — ведь Хапан никого не посвящал в то, что думал на самом деле. Он верил в Бистреля, верил в его гений. И не переставал верить. Он даже попытался было заикнуться, что возможно и скорее всего, ни в чем страшном Бистрель не виноват, как и было тогда еще на самомделе, — ведь Бистрель всего лишь решил осуществить план, который получил от внешней стороны, слепо доверившись ей. Однако сгладить конфликт на Беглеце у него никак не получилось, и не могло получиться, большинства за ним не было, а убеждать он умел посредственно. И он притворно сдался, пошел на попятную. Так он предал своего кумира, — ради сохранения собственной властии остался при прежнем своем положении на Беглеце, хотя все знали, чей он ученик и чей он ставленник. На Планете было очень дурным тоном взваливать ответственность на другого, если люди были связаны какое-то время, они не искали подвоха в их связях, если сам планетянин утверждает обратное. И, как мне кажется, совершенно зря, это было непозволительной наивностью. Теперь же, за столом, он попросту продолжал ту же политику, но разница была в том, что на данный момент он уже прекрасно знал — по крайней мере, видел, ощущал, — неопровержимую правду о порочных действиях Бистреля, — от экипажа Молнии, от Аниты, да и от всех нас, — раньше он просто не верил тому, что Беглеца хотели уничтожить, и что с Беа произошел какой-то отвратительный случай, и что виной тому Бистрель, и в то, что Бистрель ищет везде зачем-то экипаж Беглеца. Теперь он знал, видел многочисленные свидетельства. Верил ли? Мозг Хапана Маито был мозгом фанатика, который верен одной идее, захватившей его. Он не хотел быть под крылом Бистреля смирным прислужником, у него было постоянное внутреннее соперничество с ним, именно его образ, его модель влияния для него стала единой истиной, которую не собирался разрушать в своем сознании. Он хотел быть таким же, как свой идеал, без малейшего преувеличения. Он хотел такого же общественного положения. И тут у него сложился тот тип мышления, который уже очень долгое время не существовална Планете, где давно обязательной нормой была правда, не было принято лгать. Порицалось говорить одно, а думать иное. Когда планетянина уличали во лжи, его экспортировали с Планеты на относительно далекую планету Стрехху, где он в спокойствии и доживал свой век. Однако такие случаи были редкими и вопиющими, и Хапан понял, что преступники попросту были крайне глупы и неосмотрительны. Сама личность Хапана была очень предрасположена к обману. От природы очень умный, он мог стать ученым, и со своими трудами он, собственно, и появился впервые в лаборатории у Бистреля. Прозорливый Бистрель мигом понял, как и в тот момент, когда на его пороге появился Илма, что этот молодой человек ему очень нужен, пусть даже он пришел только за его знаниями, или для того, чтобы его обобрать. Бистрель был очень щедрым для всех, кто хотя бы раз был приглашен в его дом по его собственному желанию. Он не выходил без подарков и различных карт, которые было принято дарить на Планете, — карты на лекции, карты на эпланы для дальних сложных поездок — в край круглых радуг, например. Бистрель на самом деле имел чутье на незаурядных людей, которые не были довольны своим местом в обществе. Таланты Хапана Маито были развиты в двух направлениях, — физики лучей, излучений, потоков, передач на большие расстояния, и так же, — инженерных работ в космическом пространстве, — постройки плавучих сфер, станций. В целом он был по большей своей части физиком, и очень нелепо смотрелся в своих первобытных балахонах рядом с новейшими исследовательскими установками. Но если с Илмой у Бистреля сразу дело не заладилось, Илма не попал под его влияние, и был самостоятелен, то Хапан очаровался личностью Бистреля абсолютно, накрепко и с первого раза. Именно поэтому он так сильно влюбился в Энделу, с которой сидел сейчас за одним столом, — он увидел в ней продолжение своего кумира. Почти абсолютная любовь, очень искреннее, естественное чувство, вспыхнула в нем, как сверхновая. Если бы ему сказали, что он неискренен, или ищет своей выгоды, — Хапан бы набросился на обидчика. Однако, порой сам влюбленный не понимает, что же так привлекло его в своем объекте. Хапан не ведал, насколько природа его любви кроется в его тайных честолюбивых планах. Это была его настоящая страсть. Но Эндела, искреннее дитя природы, не поверила ему, как не верила и другим ученикам Бистреля, которые заглядывались на нее. Этот случай не был из ряда вон выходящим. Несмотря на то, что Бистрель и Анита всегда одевались изысканно, Хапан упорно носил свой потертый зеленый плащ, — именно потому, что он казался ему наиболее похожим на странноватые одеяния верховных представителей Лиги Вещей. Пусть и бедный, а не такй, как шитые золотом и алмазом наряды знати четвертой терцины, тем не менее, его наряд был достаточно вычурным. Эндела же всегда совершенно искренне считала его блеклым, старым, докучным и немного не в себе. Не настолько, чтобы испугаться, и не настолько, чтобы заинтересоваться, — очень неправильное направление стиля «не в себе». Оно было как раз таким, чтобы его отодвинуть от себя подальше, — он не вписывался ни в какие молодежные круги на Планете, — совсем не общался с молодежью, и у признанных ученых принят не был. И Эндела не знала прямо до этого момента, что на Антракторе Маито развернулся в полной красе, и его дела пошли отлично в момент создания купола и созидания новой минипланеты по образцу основной. Можно сказать, Хапан Маито был на Антракторе полностью счастлив, он практически стал вождем народа, на новой планете, на новой земле. Когда стало ясно, что Антрактор погибнет, то странным было принятое решение — или вообще непонятно как это выглядело, — согласие? заявление? директива? — что Хапан отбудет на первом же корабле, на Беглеце, оставив две трети своего населения в полнейшем отчаянии перед безусловной гибелью. Хапан не разделил их участи, сбежав на первом борте во время окончания постройки второго. Тем не менее, он остался на флагмане в прежнем своем высоком ранге и был транспортирован теперь в спасательных катерах на Раттук. Я уже предвидел, как огромным большинством превосходящие раттуканских, прилетевшие с Антрактора планетяне пожелают того, чтобы главным лицом для них на Раттуке был не местный доморощенный увалень Сол Трим, а их привычный интеллектуальный странный Хапан. К тому же Сол Трим теперь был часто сам не свой, из-за истории с октохронами — разве это не повод стараться сделать избранным другого планетянина? Я подумал, что будь Сол Трим Бистрелем, он бы непременно устроил так, что он, избранник высшей цивилизации достоин самых больших высот в табели о рангах. Но Сол Трим был из другого текста. Эту историю личности Хапана Маито я постарался уложить в широкий и жирный мыслесигнал для Илмы. — Кажется, я понимаю тебя, Чейз. Нельзя ему доверять, — это так называется. — Ой, это слишком неточная формулировка, — произнес я, — я бы сказал, что его нельзя вообще связывать с тем, что мы знаем или будем делать, последствия непредсказуемые. Нельзя пускать его в важные дела даже частично. — Тогда надо поскорее отослать его отсюда. Надо отослать его на Планету, вместе с Молнией, это самый лучший вариант. Но вслед за ними выслать более проверенный партизанский экипаж и посмотреть, что там произойдет и как они договорятся с планетянами. Я бы не стал посылать его в компании с тем, с кем ему будет в дороге не по себе — например, с Солом, который настроен против Бистреля. А вот с молнийцами, нашими небожителями богами — вполне можно. Сфаре и Ольфа понимают суть, они гибки, как мост над пропастью в бурю, они не будут делать неправильных шагов. И они имеют опыт сложных межпланетных переговоров. А на второй страховочный корабль посадим Сола Трима, и нескольких проверенных членов экипажа. — И меня, меня обязательно, — сказал я, — без меня не обойтись. Никто не читает мысли так профессионально. — Тебе придется полететь, я знаю. А вот я останусь, как бы мне не хотелось полететь с вами, потому что нельзя в это жерло бросаться всем. — Итак, вторая команда будет Сол Трим, октохрон, я и… Конус? — Отлично! Я думаю, он согласится. А первый корабль будет просто легендарен, — Хапан, экипаж Молнии, — все достойнейшие планетяне возвращаются домой. Красота. А мы со стороны посмотрим, что там произойдет. Если они примирятся, — то тут уж ничего не поделать, и это хорошо, — хотя потенциальная опасность от Бистреля сохранится. Однако худой мир все же лучше доброй ссоры. Илма вернулся за стол переговоров. Когда он вернулся, то принес собравшимся долгожданную новость, что со мной все в порядке, и я просто слишком долго экспериментировал в лаборатории с волнами. До этого, как мы и договорились, он отправил молнийцам и Солу скрытое сообщение, что все, что он будет говорить сейчас на Совете, — неспроста, и что потом последует частное разъяснение, только для них. Во всеуслышание же он заявил, что предлагает, чтобы на Планету очень скоро полетела малая Молния и Хапан Маито от лица всех планетян с Раттука. И что более никого он не считает верным включать в этот состав, — первые посланцы выяснят теперешнее мнение Бистреля о том, какими будут отношения между колонией Планеты и самой Планетой из первых рук, а так же самый важный вопрос, — возможно ли переселение обратно для желающих и тому подобные вещи, вплоть до перемещения на Раттук одного — двух сакральных храмов с Планеты, потому что таково настоятельное желание многих коренных планетян, — они хотят наблюдать вдали от Планеты свои достояния, сделанные руками далеких предков. Ольфа и Сфаре, как лица относительно независимые, выступят как гарантия мирного хода этих переговоров, проследят за безопасностью, и обеспечат их полную огласку во всех деталях. Чтобы не запутывать переговоры, предполагалось больше никого не назначать для миссии. — Если вы предложите эту честь мне, то я постараюсь все выдержать, — ответил Хапан, — сегодня поговорю с нашим Советом, и попробую получить список вопросов к Бистрелю. — И еще, Хапан, — один тонкий момент, — сказал Илма, — у нас есть видеодоказательства, собранные против Бистреля в короткий фильм, там включены фрагменты лично от меня. Это правдивая история о том, как была создана первая октохронная ракета, то есть Мираж,немного есть от Аниты, немного того, что говорит Чейз о том, что ему поведали октохороны, когда он выходил с ними на связь и открыли настоящую причину, по которой заставили замереть в глубинах космоса большую Молнию, а так же видео робота Ириэля, которыйвидел последствия кошмарного обыска в доме гражданки Беа и ее деформации памяти. Это все по большей части, просто кадры, но они могут повлиять на мнения. Больше у нас никаких доказательств против Бистреля не имеется. Ничего. Я считаю, тем не менее, несмотря на уверенность в том, что он виновен в причинении вреда здоровью Беа, и бигритов Стока и Мари, а так же кошмарной попытке нападения на экипаж Беглеца в космосе, — пока все это вилами на воде писано, и не стоит раздувать пожар. Нам нужны гарантии того, что Бистрель не будет больше вести себя плохо, если выразиться кратко. Нужно прощупать почву. Бистрель, если он заинтересован в воссоединении народа, может способствовать — отправить сюда большую Молнию, и все вопросы решатся. — Я лично настаиваю на суде для Бистреля, — хрипло произнес Хапан, — но я не враг своему народу, и если для нас возможно возвращение, то мы попробуем договориться. Сидеть на Раттуке и посылать гонцов с целью, чтобы разоблачить Бистреля, — напоминает сплетни за спиной, или мелкую месть. И она не поможет нам. Нет, мы принесем весть о том, что у нас теперь другой дом. Мы все равно не сможем пока добраться до Планеты всем народом, для этого нужна Молния. Да и построить на Раттуке его в ближайшее время нет никакой возможности. Вряд ли Бистрель применит к нам силу, ему ничто не угрожает, он дома, но мы попытаемся выяснить, что могло случиться с Беа, и попытаемся понять, насколько он согласиться отправить Молнию на Раттук. — Может вообще не полететь, — задумчиво сказал Алвин, — он может справедливо опасаться прислать флагман на Раттук, где все ополчились на него. Сейчас нет связи между двумя ветвями планетян, и может вспыхнуть конфликт. — О каких разборках, Алвин, может идти речь, когда мы уже давно перешагнули порог междуусобиц? — сказала Ольфа. — Ольфа, у тебя слишком идеальное представление о планетянах и о их разуме. Сейчас ситуация другая. Все те, кто прилетел на Раттук, — планетяне второго и третьего сорта, — я думаю, давно взненавидели счастливчиков, которые пребывают в своих собственных домах! Ты просто слишком долго летала в дальнем космосе и сохранила понятие об идеальности мира Планеты. Всем бы так. — Справедливость, — это часть развития. Без справедливости невозможно двигаться вперед, — заметил Сол Трим. — Это все же наши братья, — сказал Хапан Маито, — как никак, там живут части наших семей, оторванные от нас волею природы. Мы должны принести мир, мы должны принести хотя бы формальный договор мира и возможности визитов на Планету, и кто-то, может и в небольшом количестве, возможно захочет вернуться туда. Мы уже говорили об этом с Ольфой и Сфаре, и возможно использовать малую Молнию в небольших перебросках. Но без вмешательства крупных сил, на которые идут ресурсы всей цивилизации, переселение всех с Беглеца сейчас невозможно. — В словах Хапана есть разумное зерно, — сказала Анита. — Кроме того, может он узнает и что-то полезное для Беа. — Но если что-то пойдет не так? — спросил Алвин, — если что-то пойдет не так? — Мы многое видели за годы скитания в галактиках, — сказала Ольфа, — мы постараемся сделать переговоры безопасными и заранее уверены в благоприятном исходе. Может, я излишне оптимистична, но кому-то же нужно верить в лучшее. Не раз на нас ложилось такое бремя, — переговорщиков, — сказала она, — у нас отличный корабль и мы хорошо вооружены, если что случится. И мы умеем пользоваться оружием. И нас так много! Целых трое. Тут я появился за столом. — Чейз не может сидеть спокойно, — сказала Эндела, и взяла меня на руки. — Мне тут гораздо лучше, — сказал я. — Я думаю, что эти вопросы не должны затрагивать нашу жизнь, она должна продолжаться, — сказал я и продолжил, — поэтому я и Илма будем заниматься нашими проблемами, которые поднакопились, и Сол Трим будет нам в этом помогать. Хапан немного нахмурился и я знал, что его тревожит. — А что будет с антракторцами, которых я покину? — Мы будем строить с ними города, — сказал я, — поручите кому-то ваши полномочия, на время, пока будет длиться полет. Вы же не хотите оставить Раттук навсегда? — Нет, конечно, но я бы хотел раздвоиться, если уж совсем честно. Я понимал, в чем сложность проблемы Хапана. Он боялся потерять власть, он не хотел, чтобы она переходила к Солу Триму, но никого рядом с ним, кому он мог бы доверять, и близко не было. — Я бы хотел, — сказал он кратко, — передать эти полномочия Энделе. Эндела застыла. — С какой такой радости меня примут планетяне? — сказала она немного возмущенно, — почему я? — Эндела, это идеально. Они поверят тебе, потому что ты не связана ни с какими проблемами, которые возможно, возникали у нас на Беглеце. Тебе не нужно этого знать, ты просто займешься регулировкой поселения антракторцев на Раттуке. Это будет правильно, завтра мы созовем совет, и ты увидишь, насколько верно такое предположение. — Может быть, — сказал логик Алвин. — Может быть тут правильно ввести новую переменную. Илма посмотрел на Аниту, которая нервно перебирала что-то на столе. Я знал, насколько Анита распереживалась, тем более она была в курсе несостоявшихся отношений Хапана, и знала, насколько Энделе он не нравится. Эндела была в глубокой задумчивости. — Я схожу на совет антракторцев, — выдержав паузу, сказала она, — я приму решение после него, тем более, что и не я принимаю решение. Но если Совет решит, что на эти месяцы моя кандидатура подходит им, я соглашусь, — но только на время отсутствия Хапана. Яничего усугублять не хочу, раз есть возможное решение проблемы, — то попробуем так поступить. Неожиданностей на день хватило с головой. Я понимал, что Хапан не оставляет каких-то своих планов относительно Энделы, и она это понимала. Однако в его предположении было полезное зерно, и я не видел, как это может разрушительно сказаться на наших проектах, напротив, для них это было хорошим поворотом. Собрание наше распустилось, день уже клонился к вечеру, по обыкновению, мы поиграли в какую-то игру, поужинали вместе, — все, кроме Аниты, которая ушла к Олете, и Кники унесла с собою на руках. Кники помахала всем лапкой, все же в ней был налет избранности, от этого никуда не деться. И если Анита казалась всем абсолютно простой, то именно по Кники было видно, насколько это выдающееся явление на нашем сиром фоне. Все разошлись, а ночью Илма созвал внутреннюю конференцию, на который был Сол, я, и Конус Лео. — Я собрал вас здесь по просьбе Чейза. — Да, — сказал я. — Наше заседание не закончено. Я получил информацию, что Хапан Маито, — очень темная лошадка, — сказал я. — То, что он делает на самом деле, никак не относится к тому, о чем он думает. — И о чем он думает, Чейз? — Я точно не знаю, к чему он приходит окончательно. Это сложно. Знаете, есть начало мыслей — но конец… Хапан — чрезвычайно тщеславный человек, и хотя он осуждает Бистреля, но внутри себя фанатично, как и раньше, верит в него. Все, что он говорит, — про суд, про правду, — это ерунда. Он поддакивает, он ведет себя как и все. Но думает иначе. Ему нужна встреча с Бистрелем, но тут я не понимаю сути его будущих действий. Бистрель для него сиятелен, в Энделу он влюблен, но так же он и сам очень, очень дорожит общественным положением, и нынешняя ситуация, где он просто вождь беглецов, чужаков в здешних местах, — его не устраивает совсем. Мало того, что здесь уже сильно развернулись новые бигриты, — так тут уже занято место другими планетянами. Чтобы быть равным Бистрелю, — а он этого хочет, чтобы обладать Энделой, — ему своего места недостаточно. У него много поводов поступать исключительно в своих интересах. И представьте себе, как он чувствует себя рядом с Илмой, рядом с Солом… да вы дорогу ему перешли! — Да уж, не думал я переходить дорогу такому человеку как Хапан Маито. Я был уверен, что дороги у нас разные. Улетел он на Антрактор однажды, — а я на старый добрый Раттук, — и все было хорошо, ну за исключением того, что надвигался конец света. Остальное-то было в порядке. Никогда я не рвался в эту модную клику Бистреля на Антракторе, — сказал Сол Трим. — Мне они казались полностью оторванными от реальности, чересчур возвышенными, выспренними, все эти архаики, хроники, эстетствующие интеллектуалы, которыене были нужны на Молнии, — Бистрель такого сорта людей не очень привечал, — мне же хотелось чего-то более устойчивого, плотного, пусть и не такого, мм, идеального. Мне хотелось жизни, полной честных, ничем не замутненных поворотов. У меня нет своих детей,я всю жизнь только копался в технике, и был весьма обычным специалистом, рядовым техником, которому до Конуса Лео — как да той далекой звезды, — пока мы с небольшим кругом друзей не решили вместе организовать поселение на Раттуке. Создать хорошую жизнь длянас, жизнь может попроще, чем на Антракторе, но более понятную нам и более простую. К нам примкнули многие, и мы начали колонию, все вокруг нас и закрутилось. Так, сменив прежнего главу, я стал председателем нашего Совета, — совершенно естественным образом. Поэтому я на Хапана смотрел из дальнего далека, и мне и в голову бы не пришло, что он приземлится прямо нам на голову. И когда Илма сюда приехал, и бигриты… в целом, я стал очень счастлив, даже когда понял, что за история произошла с Планетой, и тем более решил остаться здесь. Теперь же… я порой вообще не понимаю, что со мной происходит, потому что во мне существуют октохроны. Еще и это свалилось на мою голову, но впрочем… Сны, сны… — Как это тебе? — спросил Илма, — наполовину с сочувствием, наполовину с участием. — Это… как будто ты опьянен постоянно, но не дурным ткеумом, а чем-то другим, лучшим, чистым, сознание не туманно, напротив, постоянная, ровная бодрость. И сны наяву, очень красивые сны. Не отсюда. Иногда посреди дня мне кажется, что я лежу на прекрасном луге под голубым небом, и вокруг такая красота. Мне кажется, я стал больше понимать в красоте. Иногда я слышу музыку во сне, а раньше я ее не слышал и наяву. Я не могу сказать, что со мной происходит, пока я не вполне привык, но привыкнуть можно. Неожиданновсе это! Монолога Сола на самом деле никто не ожидал от него, потому что он был с нами неразговорчив, но видимо, действительно окотохроны повлияли на него. — Будем надеяться, что это даст новое видение, Сол. И как я вижу, тебе это не вредит. И я очень этому рад, — произнес Илма медленно. Сол протянул ему руку, и они по старинному обычаю, обменялись рукопожатием, что в Новые времена на Планете означало сердечную дружбу и дружеские обязательства перед друг другом. Илма продолжал. — У меня и у нашего общего друга Чейза появилась идея отправить, параллельно с Молнией, на Планету и другой корабль. Нужно продублировать экипаж с Молнии, подстраховать их, и конечно, негласно. Совсем небольшой корабль, небольшую экспедицию из очень проверенных. И желательно бы не на октохронном двигателе, потому что такие корабли сразу привлекают внимание, еще на подлете, по траектории. Я хочу предложить полететь тебе, — он обратился к Солу Триму. — Если ты не хочешь, ничего страшного, — полечу я. Но я побаиваюсь за себя, за свои эмоции. И если честно, Бистрель меня слишком хорошо знает в лицо, меня многие там знают. — Никаких разговоров, — отвечал Сол Трим, — мне это интересно. Я с удовольствием перемещусь туда. И кто будет со мной? — Конечно, я, — ответил я, — вам несомненно нужен телепат, и возьмем еще Конуса, если он не против. — Я очень за, засиделся. Хочу изучить планетянские корабли нового извода. Что они там созидают, или не созидают, к чему движутся. — Или стоят на месте. Итак, вопрос был решенный. Но как я все это скажу Труди, я ума не мог приложить. Мы жили в соседних комнатах, но общались ежедневно, часто Труди ездила по делам в города, вечером мы сидели допоздна в гостиной и даже резались в азартные игры, — нам было очень хорошо вместе, и отношения наши поменялись коренным образом. Но год мы решили искать Вута, чтобы он не навредил нашему союзу в дальнейшем. Вут, как заколдованный, не находился нигде, хотя должен был быть на Раттуке, а потеряться здесь сложно. Труди стала думать, что скорее всего, он погиб, или его таки укокошили дикие бигриты из шайки Ондо. Но я провентилировал многократно мозг Ондо, — и он точно о таком Вуте ничего слыхом не слыхивал. Так же разыскивались дети Труди, — и тут пока не было ни малейших результатов, и то, что произошло с ней, не поддавалось никаким объяснениям. Я мог бы влезть в ситуацию, но судя по всему она потеряла сознание довольно рано, и события того времени прошли бессознательно, поэтому нормальная жизнь в ее памяти просто обрывалась одной ночью и больше не восстанавливалась. Что-то произошло, и после этого на оказалась в пещере Ондо. Так что Труди в какой-то мере сидела на чемоданах, готовясь отправиться в любую точку, только бы нашелся кто-то из ее родных. С другой стороны я верил, что ко мне она решительно поменялась и опасность была даже не в том, что она стала так уважать меня, а в том, что стала побаиваться, чтобы я не отвернулся от нее за то время, что она не замечала меня. Но и так же очень хорошо, что Труди не могла увидеть мои мысли, если бы захотела, а то она нашла бы там второй целый храм поклонения ей, и, пожалуй, решила бы,что я полностью шалый бигрит. Я и так огромным усилием воли перестал разрешать расходиться своим чувствам, предпочтя ровный устойчивый формат. Мне было тяжко, когда мы в очередной раз играли в лазерную игрушку про космических пиратов. — Труди, — сказал я. — Да, Чейз! — она что-то там химичила с атакой, я это видел. — Труди, мне на самом деле скоро придется побыть таким немного космическим пиратом, но я ненадолго. — Как это, — сказала она. — Я улетаю в одну довольно секретную экспедицию. Я даже думаю, что мы придумаем прикрытие, — передавал я ей, — и ты будешь скрывать мое отсутствие. Труди начала огорчаться, уши ее начинали повисать. Все начиналось с кисточек, я это уже хорошо выучил. — Ты вернешься? — Конечно, как я могу не вернуться, Труди! Я и так слишком долго тебя искал, но кроме меня, никто не может полететь, там нужен хороший телепат. — Ох, это так опасно, я это сразу поняла, Чейз! Только не говори, что ты собрался на эту несчастную Планету! — уши уже полностью повисли. Я молчал. — Я так и знала! Ты опять в авантюрах! И Труди, Труди стала нервничать. Однако она взяла себя в руки, подумав, что не имеет никаких прав портить мне настроение своими капризами, и надо смириться. Она стала очень тихая. И говорила только: « Хорошо. Хорошо.» Такой оборот, однако, расстроил меня еще больше, и я стал рассказывать, что все уладится, все будет просто отлично, если она будет ждать и никуда не пропадет, даже если кто-то из ее близких найдется, она оставит все координаты. Она обещала мне это, а на душе у меня скребли морские совы. Я оставляю Труди! Для меня это было немыслимо, но вот пришли обстоятельства, и оказалось, что я на самом деле фактически оставляю ее. Однако у меня был человек, которому я с чистой душой мог полностью препоручить самое дорогое для меня, — хотя у него сейчас так же хватало семейного сумбура, и это был Илма. Я сказал Труди, чтобы она каждый день все докладывала ему, а то и по два раза в день, и чтобы он ее постоянно проверял по связи, зная способность Труди попадать в истории. Мы решили, что ракета наша сядет совсем в другом месте Планеты, отличном от космодрома метрополии. В скрытом месте, которое хорошо знал Илма по своим полетам. Приземлиться там было сложно, но октохроны прекрасно поняли задачу. Мы летели фактически только на энергии октохронов, выбравших своей материальной точкой пребывания самого Сола Трима, поэтому полет обещал быть незабываемым. Для полета-перемещения выбрали самую сирую, использованную и побитую незаметную ракетенку из числа кораблей, которые когда-то прибыли с Планеты на Раттук вместе с бигритами. Это космическое убогое такси имело громкое название — Летун. Летун был на редкость невзрачен, обычен, словом, — идеален. Таких ракет были на Планете тысячи тысяч.. Его никто не мог принять всерьез как межгалактическое средство передвижения. Поэтому найденный на Раттуке, кем-то брошенный Летун нас искренне вдохновил. Илма часто говорил мне в последние дни, что наконец-то я обрел прежнее чувство юмора, которое я утратил уже на последних этапах нашего подлета в четвертую галактику. Но это было на самом деле так, — мучительный выбор отступил, положение с Труди прояснилось, Беглец не повлек за собой катастрофы. Между тем Илма не был на подъеме совершенно определенно. Его терзала ситуация с Беа и со Стоком и Мари, которые напоминали окружающий его клуб безумцев. Возможно, я ощущал себя лучше всех, потому что я был вооружен своими телепатическими способностями, а возможно и потому, что силы переживать закончились, и второе более верно. Первый экипаж стратовал без промедления — завтра. Ольфа, Сфаре и Мирре всегда были готовы сняться с места в любой момент, так что Хапану оставалось только провести совет. Совет на удивление легко признал, что лучше Энделы нет для них кандидата, так как она независима, и они даже не принимали во внимание того факта, что Эндела не кто-то, а дочь так подозреваемого ими во всех грехах Бистреля. А может быть, как раз и принимали. Но, — таковы уж планетяне. Они никогда не перелагают на детей грехи отцов, никогда. Планетянская этика им этого не позволяет, поэтому они даже перегибают в другую сторону. С небольшим промежутком времени стартовали и мы. Ракета, отливая выцветшим синим, даже стояла как-то неровно, но для нас было важно только, чтобы она была оснащена каким угодно двигателем. Почему-то так работали окотохроны, им нужен был любой двигатель, — и то ли они совершенствовали его эволюцию в веках, то ли что, — сами по себе перепрыгивать большие пространства они не могли. А с любым двигателем — запросто. Нам пришлось надеть полные костюмы защиты от радиации, веры этому кораблю не было, и вот мы взлетели как то странно, я никогда таких легких и странных взлетов не ощущал. Однако полет пошел замечательно, — будто это и не эта ракета летела. Плавно, без перегрузок, только таскаешь на себе костюм полной защиты и делать особо нечего, так как корабль донельзя скучный. — Мы будем на Планете уже очень скоро, сказал Сол Трим, — со мной выходили на связь октохроны. Мы будем там в разы быстрее Молнии, мы увидим ее посадку, — сказал он; вы же хотите посмотреть, как это произойдет? — Не упустим, — сказал я, — уж как такое пропустить. — Не верится, что мы летим в четвертую галактику, — правда? — А Планета, меж тем — находится там, — сказали окотохроны. — Вы слышали? — спросил я. Но, как это и бывает, никто ничего не слышал. Зато я получил уверенность, что мои способности как телепата продолжаются, и я услышу то, что мне говорится. — Сол, а ты понимаешь их? Ты их слышал сейчас? — Нет, — ответил Сол Трим, — я не слышал. Полет, к счастью, оказался крайне недолгим, буквально четверть дня. Если бы кто знал, что мы достигли таким немного обманным путем Галактики номер 4, то не поверил бы. Кстати, теперь я был уверен, что октохроны направили руку Беа в ее предсвадебном подарке, чтобы она попала именно туда, куда нужно. Но ее рука дрогнула из-за моего падения, так что и я явился их орудием влияния. Поневоле я задумывался, насколько широко вообще окотохроны могут вмешиваться в нашу жизнь; и о том, что мы ничего не знали о Планете, о судьбе Молнии, жили и надеялись на одно, — и пришли к совершенно другому, чем к тому, о чем предполагали. Особенно Беа,и Илма, которые и представить не могли, куда вся наша история движется. Да и все планетяне не выпутались бы без внезапных улучшений; — многие могли уже не существовать, не вмешайся в нашу жизнь мелкие красные камушки. Беа очень сильно и несправедливо досталось: потерять бабушку в глубоком детстве, потерять родителей, утратить зрение, потом снова обрести бигрита, зрение, любимого, сына, — и опять потерять все это, впасть в какой-то транс наяву, — вот что-то такое происходило с Беа. Когда-то в четвертой галактике мы проходили через странный, спокойный кусок печального странствования в нигде, — я бы не хотел возвращать то время, но признавался себе, что оно имело особенный привкус: привкус тех ароматов, которыми Беа ежедневно как следует прокуривала корабль и тех погод, которые сочинял для нас Сток. Можно сказать, мы жили праздно, ото дня ко дню, и придумывали какие-то несущественные развлечения, но в этом все равно было то, что никогда не повторится. Это было совсем недавно, но казалось, это было в прошлой жизни. Это странное искусство окутывало нас; я подумал, что там много вложено именно от самой Беа, и нет ничего случайного. Но мы уже приземлились на скалистом и довольно пустынном участке для мелких ракет в относительно заброшенной части континента Яккори, ракету оставили стоять на месте, — она имела вид вполне заброшенной одинокой ракеты на площадке, наряду с некоторыми другими. Отлично вписывалась в пейзаж. Сами мы же вышли и переоделись в планетянские современные одежды, что же касается меня — то бигритам от природы не нужно одежд, и это прекрасно. У нас и так весьма красивая шерсть. Была ночь, наполненная влажностью высоких трав, и мои глаза, зоркие глаза бигрита, который отлично видит ночью, ласкала эта зелень и глубокая синева неба. Все же Планета не могла не радовать меня. Нигде больше во Вселенной мы не нашли подобной красоты. Алвин по старому компасу, оставленному им у себя еще с планетянских времен, и который прошел с ним четыре галактики, повел нас к поселку, и когда мы там оказались, то застали обычный уклад, к которому я так привык, — небольшая торговля, рынок, люди, снующие туда и сюда эпланы. На мгновение я почувствовал себя так же славно, как в лучшие мгновения детства. Однако свободных эпланов рядом с поселком не было, стоянок не было так же, — это было совсем крошечное поселение. Конус собирался уже угонять эплан. Я понял ход его мыслей. — Ну, ну, — сказал я, — полегче, нам дурная слава не нужна, давай попробуем его купить. Он воззрился на меня удивленно. — Мы выменяем его, — сказал я, — мы любой эплан тут выменяем. Мы выменяем их все. — На что? -спросил он. — Алмазы, — коротко сказал я, — алмазы с Раттука, теперь стали тут абсолютной редкостью. Да я могу выменять три эплана на один алмаз, и еще это будет как будто подарок. Но я так и сделаю, не помешает, чтобы завился слушок. Все должны ощутить след Раттука. Конечно, ситуацию с алмазами я понял, уловив то, что носилось в воздухе. Уже через некоторое время наша троица появилась на площадке, где располагались эпланы, и мы стали ждать кого-то, с кем можно было бы договориться. Хотя сама форма обмена уже очень устарела, но ее никто не отменял. Я помнил отчетливо еще недавние свои поездки, когда несмотря на недоверие к бигритам, мне все же удавалось меняться, пусть меня и не понимали вообще. К стоянке подошла пара довольно молодых планетян, но Сол Трим не сдвинулся с места. Он выжидал, и вот увидел вдали пару в годах, дал знак, и мы двинулись вперед. — Добрый вечер, — сказал он, — меня зовут Сол Трим. Мы путники, и нам очень нужен эплан. А лучше два, но хотя бы один борт для начала нас устроит. Нас трое, — продолжал Сол Трим, — и мы должны скоро присутствовать при посадке корабля, который скоро прибудет в столицу, — добавил он. — Добрый вечер! Сол Трим, — где-то я слышал это имя, не припоминаю, — мое имя Аксан, а это — Реги, — моя жена. Я не помню, с чем это было связано… но кажется, ни с чем плохим. — Мы прибыли недавно с Раттука, — неожиданно заявил Сол Трим. — С Раттука? Да что вы несете, — сказал Аксан, — Раттук погиб от Черного Мешка, это знают даже дети, — как и Антрактор. — Неужели вы не понимаете, что вы… и тут Сол Трим осекся. — Хорошо, — выдохнул он, — пусть вы не верите нам, — но — Чейзи, — давай! — Чейзи? Это бигрит ваш — Чейзи? — тоже весьма знакомое имя, и его я слышал! Давно, еще до событий и всякой кутерьмы. Надо же так назвать бигрита! Полностью дурацкое имя! — и я был с ним глубоко согласен. — Сол, включи ему Поток, если уж на то пошло, — сказал я. — Он вас понимает, — сказал Сол Трим Аксану, но если вы хотите и его понять, то посмотрите сюда, — и он показал детектор Потока. — Аксан, Аксан, — это какие-то непонятные, плохие планетяне, пойдем отсюда, — сказала Реги, и потянула его за рукав. — Подожди, Реги, так нельзя, — сказал Аксан. За это одно я ему был благодарен и понял, как дорого стоит его решение. Он посмотрел на Поток, теперь было не обязательно прикладывать к нему палец, и стал меня понимать. — Добрый вечер, — начал общение я, — мне тоже не сильно нравится мое наименование, но уж так случилось, — да, меня зовут Чейз, и видимо, так уж и будут звать, зато вы меня запомнили. И на самом деле, мы прибыли с Раттука, можете верить, или не верить, и нам нужно попасть в Эккору. Тоже не самое красивое слово. Но мы не бессовестные захватчики, мы хотим предложить вам кое что за эплан, а лучше — за два или три, сделайте милость, гляньте. И тут я раскрыл мешок, в котором у меня был для такого случая заготовлен красивый и большой алмаз, неплохой экземпляр, добытый лично мной у гор Чикратта. — Какой он красивый, — сказала Реги, — и он настоящий. — Да уж, вы не с пустыми руками, это я вижу. И вижу, это раттуканский алмаз. Что же! Сейчас вызовем сына и он пригонит вам еще один эплан, а больше у нас нет. Алмаз… мы примем как доказательство честного обмена. — Берите, стоимость вещи зависит от обстоятельств. В наших — это вполне разумная цена. А как у вас теперь жизнь, после возвращения сюда? — Странная немного, — помявшись, сказал Аксан, — странная жизнь. Космос мы посмотрели, и опять дома, — а ведь улетали так красиво, на Молнии, с лучшими. Нам просто повезло, мы до конца не можем сказать, почему мы попали в списки, почему отправились на Молнии. Но жизнь изменилась. Те, кто оставался здесь до нашего отлета, — теперь плохо к нам относятся, что уж греха таить. И к тем, кто сумел добраться сюда со Стрехху, тоже не особенно хорошее отношение. Мол, они странные, что пошли на фактическое самоубийство, странные, что выбрали Стрехху, — но про то, что лучше бы летели на Антрактор, им в вину не ставят. Хоть это. А уж про тех, кто теперь возвращается из индивидуальных исследований, — и говорить ничего не приходится, — им рады, но они вдвойне не могут принять избранности Молнии и того, что и на этот раз ее возвращение было легким, чего нельзя сказать о них. Утрачены какие-то экипажи, мы ведем розыск во всех четырех — пяти галактиках, но дело это кропотливое и сложное. Однако мы работаем, я вот работаю над сканированием пространства. У нас возникли новые моральные условности. Новые корабли не строятся. Анита пропала, говорят, что она погибла, и теперь у Бистреля новая жена, Акини; а мы любили Аниту, хотя Акини исключительно красива и родила Бистрелю сына Агогни. Про Аниту говорить особенно не принято, как и про… ну вы сами понимаете, про кого. Бистрель тоже изменился, стал не такой открытый и веселый временами, каким мы его знали; он постоянно твердит нам про какое-то предательство Беглеца, — некого спасшегося корабля с Антрактора, который то ли напал на Молнию в космосе, то ли погиб. Половина планетян не верит в эти россказни, и ходят слухи, что Бистрель немного…. повредился в уме. Надо заниматься, как они говорили, другими делами, например, восстановить Молнию, которая сейчас не в порядке. Но за такие вещи, за попытку поспорить с ним, очень многие внезапно стали терять память. Все это подметили, — раз! И памяти нет. Мы переглянулись. — Анита на самом деле жива, — сказал я, и показал пару кадров, в которых она у меня была захвачена на Раттуке. Реги и Аксан смотрели и не верили своим глазам. — Это что же получается, — сказала Реги, — это все что нам говорится, — вранье? Ложь? — Это не знаю что, — сказал я. — Вот мы и хотим что-то узнать. Говорить ли кому про нас и то что узнали от нас вы, — ваше решение, но мы не против. В любом случае, чут enmt gj подсказывает мне, — и я смахнул упавший на меня лист, — что рассказывать что-топридется. Тут прибыл на другом эплане молодой планетянин, сын Реги и Аксана, и отец показал ему алмаз. Он был удивлен, на что Аксан обещал ему скоро обо всем поведать. — Мы не станем вас задерживать, — сказал Аксан, — на этот алмаз можно купить целый флот эпланов новейшего образца, и поэтому я в долгу перед вами, и вы всегда можете остановиться у нас в доме, — закончил он. Сын Аксана с удивлением смотрел, как тот разговаривает со мной. И тут он ошарашенно обвел нас глазами и сказал: — А вы же знаменитый Конус Лео, я узнал вас. — Наверное, да. — А вы можете дать мне автограф? — спросил он. — Конечно, хотя у меня никто никогда автографа не просил. Планетянин попросил Конуса расписаться на сумке, и тот расписался. Когда мы взлетали, то видели, как те трое стояли внизу и махали нам вслед рукой, — так у нас появились друзья. Мы взяли курс на Кнашнавар, а оттуда — на Эккору. Понемногу я вспоминал прекрасную погоду на Планете, свои радости здесь, но все отчетливее осознавал, что нахожусь тут по работе. Не бери чужого, — так меня воспитывала еще с детства мать. Мой дом сейчас был далеко, — там, где были Труди и Илма. А мы пролетали над местами, где был мой дом, то есть, дом Илмы, — у меня самого дома никогда не было, там, где рос любимый мюкль, с которым я носился, плодами которого кормился и на котором я спал. Мы пролетали над этими божественными предгорьями, и я должен был увидеть его, но не увидал. Я почувствовал дождь и думал, что запах дождя — это то, чего на Раттуке не хватает на самом деле — запахов дождя. И придумал заказать их Беа сделать в ароматах. И без зрелища дома, я так сказал себе, я переживу, — это всетеперь лишнее. Мой дом там, где мои люди. Так же я сказал Конусу, немного подумав: — Ты понимаешь, они отняли память у многих тут. Как у Беа. Должен быть какой-то способ для этого. — Должен, будем искать. Хотя бы, если мы поймем, на что они воздействовали, или хотя бы, — как, то уже больше понимали бы про беды Стока и Беа, что с ними сталось. У нас оставалось какое-то время погулять по Эккоре, и потом отправиться на космодром, чтобы увидеть, пусть и издалека, наших друзей и установить с ними связь. Мы сели в городе на самой обычной площадке для эпланов и снова проверили свой внешний вид. Конус Лео надвинул на глаза козырек, и что-то вроде сетки, и так он совсем не бросался в глаза; Сол Трим переоделся в жителя в стиле Второй Терцины, капюшон и полосына лице, а что касается меня, то мне опять нужно ничего было делать. Мы отправились гулять в центр, и стали замечать новые необычные вещи. Первой странностью было то, что никто не передвигался по центру свободно, праздно, вернее, таких людей было мало; был уже глубокий вечер, но обычно открытые по ночам танцевальные залы и яркие магазины, роскошные планетянские галлери, они были закрыты, и не светились. Центр как будто обезлюдел, и огней в домах было совсем мало. Фонтаны в центре не рокотали, цветные ветрыне работали, мороженого на улицах нельзя было получить, что меня крайне опечалило, — я помнил вкус этого лакомства с детства. Сол Трим тоже смотрел на город с удивлением. — Конус, ты замечаешь? — Да, сказал Конус, –все стало скучноватым и заброшенным, я не могу понять, почему все спят? — А где бигриты? — вставил я свои пять копеек. Никаких бигритов, которые обычно обожали гулять по ночам, сами по себе, мы не замечали. — С центром все ясно, пойдемте к окраинам, — скомандовал Конус. — Хорошо! — может быть, там мы кого-то встретим. — Да у меня впечатление, что хорошо, что нас не задерживают, что уже громадный плюс, и не спрашивают кто мы и куда идем. И вот мы уже в предместье, где гораздо больше зелени и перепутывается город и загород. Сплошные чарующие запахи, были цветы, хотя их стало меньше, — было время, в котором лето смыкалось с осенью. Начинал накрапывать небольшой дождь. — Какая погода! — в один голос выдохнули мы все. В какой-то момент по молчаливому согласию, подкрепленному пониманием через поток, — в него могли включаться и даже планетянин с планетянином, что и делали часто Конус и Сол, когда им было лень разговаривать вслух, мы пошли просто шататься по улочкам, которые каждый из нас оставил очень давно. Мы совершали сентиментальное путешествие в прошлое, даже обрывали чужую скору, которую не заметили за заборами хозяева, нюхали разные цветы, я все заносил во внутренний трехмерный дневник, — потом расскажу, что за штука такая, это я придумал, когда мы летали в четвертой галактике. Чтобы Труди потом все показать. Трава наполнялась росой, шерсть значительно мокла, и приходилось время от времени встряхиваться, — какое-то забытое, исконное, инстинктивное действие. Я думал о том, что бы привезти отсюда для Труди, и по всему выходило, что прогулка выдалась удачная. Внезапно у перелеска я заподозрил бигритские мыслеволны, эти бигриты просто услышали шорох: — Кто, кто это, это ты, Чуни? — Нет, Ленми, это какие-то пришлые. Они не умели ничего скрывать от Потока, а тем более от меня. Их речь была очевидна, как дорожный столб. — Я бигрит с Раттука, Чейз, — послал я им сообщение, — я рядом. Давайте знакомиться. — Ты не опасный бигрит? — Совсем разбезопасный, — сказал я, — со мной двое планетян с Раттука, мои друзья. Не бойтесь нас, мы не враги. — Диверсия! — кричал мысленно Ленми. — Заткнись, паникер, — отвечал ему второй бигрит, Чуни, — и что с того, что диверсия? Ты и сам, так подумать, диверсант. — Что за ужасные слова произносите вы, братья и други. Мы просто хотим поговорить про Планету. Ведь мы совсем недавно оказались здесь. Внезапно кусты скоры зашевелились, и в полной, пахнущей пряным листом, темноте, появились два силуэта, — и показались бигриты. Они явились из угольной ночи, но я видел их как днем. — Меня зовут Чейз, — представился я, — а со мной еще двое планетян — Конус и Сол Трим. — Я Чуни, и со мной, — Ленми. Мы, — беглые. — Как это — беглые? — Мы отправились в леса. — Это уже интересно, это означает, что вы никуда не улетели отсюда. — Нет, нет. Мы видели все своими глазами. Все-все! — Расскажите, — попросил Сол Трим, -заклинаю вас, пожалуйста, расскажите, мы хотим это слышать. — Чуни? Ты попробуешь? Из меня рассказчик не очень.