Траектория боли, которой мы стали

Смерть — это не самая большая

потеря в жизни. Самая большая потеря

— это то, что умирает внутри нас,

пока мы живём.

Сарада

Январский ветер лез под одежду, цеплялся за кожу морозными иглами. Пасмурное небо давило на плечи так сильно, словно само оплакивало мёртвого, разделяя всеобщее горе. Свинцовые тучи нависали над кладбищем, воздух был пропитан сыростью и напряжением.  Я стояла среди безмолвных чёрных силуэтов, не отрывая взгляда от гроба, медленно скрывающегося в промёрзшей яме. Молчание было почти оглушительным, прерываемое лишь тихими шагами, хрустом снега и шорохом земли, падающим на крышку гроба. Внутри не осталось ничего, кроме выжженного пространства, где раньше билось сердце. Слёзы кончились ещё несколько дней назад, оставив после себя лишь онемевшую пустоту и тонкую паутину болезненных трещин, расходившихся из самой глубины. Но сквозь это оцепенение пробивалось нечто иное… Тревога. Холодок пробежал по спине, ведь всё происходящее было не просто похоронным обрядом. Это начало войны. Мужчины в строгих пальто держались по краям толпы. Много охраны, чрезмерно много. Каждое движение проверено, каждый взгляд изучает чужие лица, пытаясь прочитать ответ на вопрос, который гудел в воздухе, как звон колокола: кто это сделал? — Скоро кровь потечёт рекой, — за спиной раздался хриплый голос Фьюри Бандеры. — Мы найдем их, каждого, кто осмелился поднять руку на сына Атилы. Его слова прозвучали как обещание. Я обернулась. Морщинистое лицо Фьюри  исказилось в гримасе ярости. Рядом стоял Калум Ральфс, мужчина, примерно, одного возраста с Фьюри, он был родным братом моей бабушки. На них, как и на остальных, были чёрные костюмы, поверх которых длинные пальто. Сжав в пальцах тонкую кожу перчаток, я подняла глаза на отца, стоявшего у самой могилы. Он выглядел старше и тяжелее, чем обычно. А в этой молчаливой скорби я увидела не сломленного человека, а полководца, принимающего вызов. Мой взгляд скользнул по собравшимся: искренне скорбящие, погруженные в себя, напряженные до предела, тщательно скрывающие свои истинные эмоции. Семья и чужаки. Убийца мог быть кем угодно. Горечь утраты смешивалась с тягостным предчувствием. Месть неизбежна, но кого это остановит? Только больше крови, больше похорон, больше таких вот дней. И так по кругу. — Сарада, — тихо, но твёрдо произнёс отец, появившись неожиданно рядом. Точно прочитав мои мысли, он перевёл взгляд на толпу. — Здесь слишком много чужих лиц. Будь начеку. Я кивнула, хотя понимала, что среди этих незнакомцев невозможно выделить врага: все лица сливались в одно. — Думаешь, здесь опасно? — Опасно везде, — ответил он. — Особенно сегодня. Подожди меня здесь. Отец, оставив меня одну, направился к священнику, совершавшему заупокойную молитву. Я провожала взглядом его спину, и внезапно по коже пробежали мурашки. Убийца мог стоять где-то здесь. Я вновь окинула взглядом присутствующих: одни перешептывались, другие бросали настороженные взгляды на охранников, третьи открыто рассматривали меня. Было в их поведении что-то неестественное, подозрительное. Я вспомнила слова Фьюри о мести, но даже они казались лишь слабым отголоском той гнетущей атмосферы, что витала в воздухе. Здесь присутствовало нечто большее, странное, невысказанное знание, что эта смерть была лишь первым актом в чьей-то тщательно спланированной игре. — Твой дядя не заслужил такой смерти, — прозвучал за спиной знакомый голос.  Вздрогнув, я обернулась. Это был сын Фьюри. Высокий, крепко сложенный парень, с длинными ресницами, которые подчеркивали его яркие голубые глаза. Он нервно теребил край рукава. — О чём ты, Роб? — Власть… Всё из-за власти. Кто-то решил, что может бросить вызов семье. — И что будет теперь? — осторожно спросила я, хотя знала ответ.  — Теперь смерть найдёт их всех, — Роберт пожал плечами. Я отвела взгляд от Роба и снова устремила его на зияющую яму в земле, в которой гроб постепенно исчезал из виду. Каждый удар лопаты отдавался во мне резкой, физической болью, закапывая вместе с этим остатки того, кем мы когда-то были. Больше ничего не будет как раньше. Кивнув священнику, отец обошёл могилу и, пройдя чуть дальше, направился к старшим членам семьи. Среди них были Фьюри, Калум и незнакомый мне светловолосый мужчина. Разговор было невозможно услышать, но каждый жест и взгляд говорил больше слов и напоминал скорее военный совет, чем скорбь по утрате. Я простояла неподвижно ещё минут десять, хотя по ощущениям это были целые часы, пока не услышала: — Мисс… К моему локтю приблизился Андре, главный телохранитель отца. Могучий, с плечами, способными заслонить от любой угрозы, он замер в двух шагах, соблюдая дистанцию, но оставаясь настороже. Его каштановые волосы были коротко подстрижены, кожа гладко выбрита, а в ухе мерцала маленькая рация. Внешняя расслабленность его позы была обманчива, каждый мускул в теле Андре был готов к действию. Методичный, непрерывно сканировал пространство вокруг нас, выискивая малейшую аномалию в поведении толпы. — Вас просят подойти к отцу. Я кивнула и двинулась вперед, прокладывая путь сквозь плотную массу. Я ощущала на себе десятки взглядов: любопытных, оценивающих, порой даже притворно-сочувствующих. Но ни одному из них нельзя было доверять. Слишком много скрытых намерений за масками скорби. — Сарада, иди сюда, — отец жестом подозвал меня ближе. Послушав, я встала рядом с ним, и голоса мужчин стали отчётливо слышны. — Я говорю тебе, это был кто-то из своих, — рыкнул Фьюри, зло косясь на молодого мужчину напротив. — Никто не мог так близко подобраться к Кросману без посторонней помощи. — Брось, Фью, — хрипло возразил дядя Калум. — Ты опять ищешь врагов среди своих. — А если я прав? Что тогда? — не унимался отец Роберта. Его голос дрожал от гнева.  — Разве ты не такого же мнения, Майкл? — обратился к моему отцу незнакомый мужчина с безупречно уложенными светлыми волосами. Отец молча поднял руку, и этот простой жест мгновенно прервал разговор. Все трое замолчали. Он повернулся ко мне, взгляд его карих глаз был немного усталым. — Поезжай домой, Сарада. Сейчас не время для тебя находиться здесь. — А ты? — несмело спросила я, пытаясь скрыть нарастающую обиду. — Все здесь. Я тоже хочу быть с тобой, отец… — Я хочу, чтобы моя дочь была жива. Ты не их часть, — отрезал он. — И я хочу, чтобы так и оставалось. — А если убийца придёт прямо сюда? Что тогда? — Ты не сможешь помочь ни мне, ни семье. Твоя задача быть в безопасности. Всё остальное не твое дело, Сарада. В горле встал ком. Слова Майкла впились в самое живое, однако где-то в глубине сознания теплилось понимание: за этой жестокостью скрывалась его собственная рана. Отец, только что потерявший брата, теперь отчаянно цеплялся за тех, кто остался, страшась новой утраты. — Я отвезу её домой, — сказал Роберт, подходя к нам.  Отец на секунду замешкался, но потом кивнул. — Хорошо. Только без лишних остановок. Я посмотрела на Роба, который вяло  махнул рукой в сторону машин. — Пойдём. Здесь всё равно больше нечего делать. Я медленно двинулась вслед за ним, ощущая на себе чей-то пристальный взгляд. Мне казалось, что спина буквально горит под тяжестью этих невидимых глаз. Не в силах совладать с нарастающей тревогой, я резко обернулась. Мой взгляд на секунду встретился с мужчиной в тёмно-сером пальто. Он стоял в стороне, едва сливаясь с тенями, но выражение его лица было настороженным и внимательным. Или это опять игра моего разума? Может, я сама себя накручиваю, превращая обычных скорбящих в угрозу? От этого хаоса в голове уже перестаешь понимать, где заканчивается реальная опасность и начинаются плоды больного воображения. — Сарада! — громко окликнул Роб, и я непроизвольно отпрянула на полшага назад. — Да, иду... — мой голос прозвучал глухо, пока я снова оборачивалась, пытаясь найти того человека в пальто.  Но его нигде не было. Только колышущиеся на ветру траурные одежды да безразличные лица. Точно померещилось. Я сжала пальцы, чувствуя, как жар стыда за свою мнительность разливается по щекам, и поспешила к Робу, стараясь отогнать навязчивые мысли. Заняв переднее пассажирское сиденье, я плотно закрыла дверь. Роберт тем временем устроился за рулем, и в следующий миг мотор отозвался сдавленным рычанием. В салоне витал густой аромат кожи, под которым угадывался едва уловимый, но устойчивый шлейф бензина. — Тебе тоже кажется, что все как-то быстро притихли? — пробормотал он, не глядя на меня. — Что ты имеешь в виду? — нахмурилась я. Роб медленно вырулил с парковки, ведя автомобиль к воротам кладбища. Здесь была куча машин. Его пальцы крепко сжимали руль. — Слишком много охраны, десятки лиц, которых я не знаю. Это не похоже на простое убийство. Кто-то явно пытается сказать нам что-то... — А ты думаешь, отец этого не понимает? — Конечно, понимает. Но никто не хочет признавать правду. Среди нас есть крыса, — Роберт бросил на меня короткий взгляд. — И когда её найдут, всем будет наплевать на оправдания. Мне нечего было сказать, глядя в окно на мимо проносящиеся серые здания, я не могла не думать о словах друга. «Крыса»… Предательство. Наша семья всегда была как стальной механизм, где каждый знал свое место. Но теперь в этом механизме появилась трещина, и через неё сочилась кровь. Машина выехала на широкую дорогу, залитую тусклым светом. Тучи всё ещё клубились над городом, не давая солнцу пробиться сквозь их плотную пелену. — Ты не думаешь, что это странно? — спросила я. — Что именно? — Дядя Кросман всегда был осторожен. Он не ездил без охраны, не подпускал к себе посторонних. Но кто-то всё равно оказался достаточно близко, чтобы выстрелить в упор. Прямо на улице… Как это вообще возможно? — Роберт молчал, но челюсть у него напряглась, словно он сдерживал что-то, чего я не знала. — Это сделал человек, который знал, где и когда его ждать, — уверенно продолжила я. — Всё произошло за секунду, мотоциклист выстрелил и исчез… Пять пуль, ни лица, ни номера. Так не бывает, Роб. Как его могли упустить?  — Лучше поговорим об этом дома. — Но почему? — удивилась я. — Все говорят об этом, и я уж точно имею право делать предположения!  — Потому что ты не должна быть частью этого, — ответил он резко. — Майкл был прав: ты другая. И это хорошо. Я сделала глубокий вдох, пытаясь понять, говорит ли он искренне или просто повторяет слова отца. Роберт перевел взгляд на меня, и на несколько затянувшихся секунд создалось впечатление, что дорога перед ним полностью утратила всякое значение. — Мы все по горло в этом дерьме. Поверь, Сарада, тебе лучше не знать лишнего, — отчеканил он.   Я хотела возразить, но вдруг заметила нечто впереди. — Роб, осторожно! Машина резко затормозила. Прямо на середине дороги стояла большая чёрная машина, намеренно преграждая путь. — Какого хрена?.. — Роберт ругнулся сквозь зубы и потянулся к бардачку. — Что ты делаешь? — прошептала я, чувствуя, как пульс начинает колотиться сильнее. — Запирай двери!  Роб достал пистолет, и его взгляд сузился, изучая фигуры, выходящие из машины впереди. Трое мужчин в чёрном, их лица скрыты плотными повязками, натянутыми от подбородка до самых глазниц, оставляя лишь узкую щель для безжизненных глаз. Они были одеты в утеплённые жилетки, под которыми угадывались кофты с высоким воротом. Широкие карго-штаны, отягощённые карманами, заправлены в высокие берцы на массивной подошве. Каждый шаг их был нарочито медленным, размеренным и пугающе уверенным. Они не просто шли, а сжимали тиски вокруг нас. — Роб, что это всё значит? — дрожащим голосом спросила я. — Сейчас узнаем, — ответил он, сжав пальцы на оружии. Один из мужчин шагнул вперёд, не спеша, как хищник, приближающийся к добыче. — Спокойно, малец, — сказал он насмешливым голосом в приоткрытое окно, остановившись в метре от машины. — Мы просто хотим поговорить. — Оружие на виду, а значит, ни о каком разговоре речи не идёт, — прошипел Роберт, не опуская пистолета. — Что вам нужно? Один поправил перчатку, другой что-то ему коротко передал, совсем беззвучно. — Только она, — мужчина пальцем указал в мою сторону, и по спине пробежала рябь. Наши взгляды пересеклись. — Что?.. — Вытащи её из машины, — послышалось чуть дальше. — Пацана можешь убрать, мы не за ним пришли. Время замерло. Хлопья мокрого снега прилипали к лобовому стеклу и сползали вниз, превращаясь в капли дождя. Роб повернулся ко мне, его голубые глаза горели решимостью. — Сиди здесь и не двигайся, — приказал он. — Роберт, нет! — я вцепилась в его рукав. — Уезжаем… Скорее! — Поздно, — прошептал он. Мужчины начали двигаться быстрее, и я увидела, как один из них потянулся за оружием. Нет, этого не может быть… — Сарада, пригнись! Всё произошло за считанные секунды: выстрелы, крики, грохот осколков, разлетающихся по салону. Роберт неожиданно выкрутил руль, и машина сорвалась назад, скользя по снежному асфальту, как по льду. Я зажмурилась, вцепившись в ремень безопасности, сердце бешено колотилось где-то в горле. — Держись! — крикнул Роберт, разворачивая автомобиль. Скрывая лицо в коленях, я слышала, как пули глухо впечатываются в металл, как визжат шины, как всё вокруг сливается в один раскалённый шум. В голове пронёсся взрыв, сметая всё, и на его месте осталась лишь пугающая пустота. — Всё в порядке? — хрипло спросил Роб, не сбавляя скорости. Его рука коснулась спины. Я с трудом открыла глаза и поднялась, боясь даже пошевелиться. Оцепенение пронизывало всё тело. Дорога перед нами была пуста, автомобиль мчался, унося нас прочь от того, что только что едва не оборвало жизнь. И лишь теперь, в эту гулкую, хрупкую секунду, пришло осознание: мы живы. Не во сне, не в иллюзии, не в затянувшемся кошмаре. Живы, несмотря на то, что мгновение назад это казалось невозможным. — Кто они? Роберт не ответил. Его взгляд был устремлен на дорогу, но в нём я увидела то, что пугало больше всего. Страх.

***

Сквозь огромные окна в холл просачивался серый свет, слабо освещая залитую горем комнату. Дом был полон людей, но теперь их голоса звучали ещё тише. Я переступила порог гостиной и ненадолго остановилась, снимая пальто. Мои движения были машинальными, когда я протянула его женщине из временного персонала, нанятого на сегодня из-за большого количества гостей. Воздух был пропитан запахом кофе, сигарет и дерева. Роб шёл позади, молча, но я чувствовала его натянутость, как стальную пружину, готовую разжаться в любой момент. — Не говори никому, — прошептала я, оборачиваясь. Он нахмурился. — Что? — О том, что произошло на дороге. Сейчас не время. Бабушка... она и так едва держится. Если узнает, что кто-то попытался.... — я запнулась, проглотив комок в горле. — Мы разберёмся с этим позже. — Ты не понимаешь. Они пытались тебя убить, Сарада, — процедил Роберт. — Это не случайность. Если мы сейчас молчим, мы даём им фору. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — мой голос был решительным. — Но если мы поднимем панику сейчас, ситуация станет ещё хуже. Прошу тебя, Роб, давай подождём. Он пристально посмотрел в мои глаза, его взгляд был нервным и колеблющимся. — Пожалуйста... — Ладно, но недолго. Я слабо кивнула в знак благодарности и развернулась к гостиной.  Внутри люди сидели группами, кто-то шептался, кто-то молча пил кофе, воду или виски.   В центре комнаты, в огромном кресле, сидела бабушка Эсме. Она была статной женщиной, даже в таком возрасте сохранявшей осанку и внутреннюю силу. Высокие скулы и мягкие волны густых, седых волос придавали ей величественный вид. Её карие, шоколадные глаза обычно смотрели строго и непроницаемо, но сейчас в них застыла печаль, от которой невозможно было отвести взгляд. Бабушка сжимала в руке шарф дяди и бесшумно молилась, глядя в одну точку. Не выдержав, я подошла и опустилась рядом на колени, обхватив её ладонь. Пальцы Эсме были ледяными и дрожащими. — Мой сынок, мой первенец... он был хорошим человеком, — прошептала бабушка. — И это несправедливо. Никто не должен хоронить своих детей... — Бабушка...  — Твой дедушка уже строит планы, — продолжила Эсме, даже не слушая меня. — Но месть не вернёт мне сына. Она только принесет больше крови…  Я почувствовала, как бабушкина рука сжала пальцы сильнее. — Обещай мне, что ты будешь осторожна, Сарада… — Обещаю, — тихо ответила я, хотя внутри всё сжалось от сомнений. Сзади раздались тяжелые шаги, и голос дедушки Атилы заставил всех в комнате поднять головы.  — Эсме, — его голос был твёрдым, почти стальным. — Нам нужно поговорить. Я обернулась. Дедушка стоял у камина,  высокий, внушительный, с выправкой генерала. Лицо его выглядело мрачным, тёмно-серые глаза горели едва сдерживаемым гневом, а скулы обрамляла седая щетина. — Поговорим позже, Атила, — попыталась отмахнуться бабушка. — Не сейчас. — Сейчас, — властно возразил он. Они обменялись взглядами, и дедушка удалился в кабинет. Я знала: его не интересовала скорбь, только месть.  Бабушка устало поднялась с места. Пытаясь ей помочь, я подошла ближе, но Эсме дала понять, что не нуждается в помощи, остановив меня протянутой вверх ладонью. Я лишь кивнула.  — Сарада, — раздалось позади.  Проводив бабушку взглядом, я неспешно обернулась. Передо мной стоял Аарон. Он был немного младше, широкоплечий, с волнистыми волосами и пронзительным взглядом, который всегда искал подвох. Глаза у него были карие, как и у его матери Николь. — Соболезную, — громко произнёс Аарон. В его тоне не было ни капли тепла. Сейчас издёвка сочилась ядом с губ брата и это вызывала у меня горькую улыбку, которую было трудно скрыть. — Спасибо, — сдержанно ответила я.  Все будто ещё больше притихли.  — Ты как всегда в центре внимания, — усмехнулся он, скользя по мне оценивающим взглядом. — Даже на похоронах. Стоит тебе появиться, и все забывают, ради кого сегодня здесь собрались. Я ничего не ответила. — Не понимаю, зачем ты приехала. Или… хотя нет, понимаю. Ты просто не выдержала, да? Наверное, слишком соблазнительно снова почувствовать себя важной. — Прошу, не здесь, — произнесла я, но мои слова его явно не волновали. — Разве ты ни этого всегда желала? — Аарон склонился ко мне, и я уловила резкий запах алкоголя. — Все ждут, что ты скажешь, как посмотришь, в чью сторону кивнёшь… Но ты не принадлежишь этому миру, Сарада, и никогда не сможешь. — Я не хотела… — Вот в этом-то и дело, — грубо оборвал он, — а значит, тебе здесь не место. Я сглотнула. Всё в нём сейчас выражало злость: голос, взгляд, даже поза, но за этим гневом слышался другой тон, старый и знакомый. Больная обида, как рубец под тканью, её не видно, но она ноет, стоит только прикоснуться. На секунду мне показалось, что мы снова в детстве: ругаемся, спорим о какой-то ерунде, но где-то внутри оба знаем, не пройдёт и пяти минут, как снова будем смеяться. Тогда это было просто. — Когда боль разъедает, легко начать бить вслепую. Только я не твой враг, Аарон. — Не смей! — рявкнул он, и, словно обжёгшись, отшатнулся, когда моя рука коснулась его плеча. — Не надо делать вид, что ты всё ещё понимаешь меня. В этот момент десятки глаз были направлены в нашу сторону. Я не обернулась, не смотрела по сторонам, это давящее внимание ощущалось каждой клеткой. — Я не на твоем долбаном сеансе. — Сейчас не время для этого, — резкий голос Николь врывается между нами. — Хватит. Её карамельные волосы были небрежно собраны в пучок, тонкие пряди мягко обрамляли лицо. Чёрное силуэтное платье ниже колен идеально сидело на стройной фигуре. Николь была красивой женщиной с тёплой кожей, большими карими глазами, пухлыми губами и мягкими чертами лица. Она выглядела заметно моложе своих лет. Женщина что-то прошептала сыну, это было слишком тихо, чтобы разобрать. Карие глаза ещё несколько секунд сверлили меня взглядом, прежде чем Аарон скрылся на выходе из гостиной. Я выдохнула, чувствуя, как волна напряжение сковывает плечи. — Тебе лучше пойти за Аароном, — слова сорвались прежде, чем я успела их удержать. Лицо Николь передёрнулось. — Он нуждается в тебе. — Твой дед сейчас думает о мести, — проговорила она, вообще не слышала, что я только что сказала. — Мы оба знаем, что Атила не остановится. — Он не должен был терять сына. — А я не должна была терять мужа, — голос Николь надломился. — Но, видимо, это мало кого интересует, кроме меня. Двойняшки ещё ничего не знают, да и как я им скажу? Как объяснить маленьким детям, что их отца больше нет? Глаза наполнились слезами, и от былой стойкости не осталось и следа. Для Николь младшие дети значили всё: они были её опорой и смыслом, тем, что не выразить ни жестами, ни тоном голоса, ни самыми точными из признаний. Мне не нашлось слов, чтобы дать ей ответит. Я открыла рот и тут же закрыла, потому что любое сказанное сейчас прозвучало бы пусто и фальшиво. Что я могла сказать? Что всё будет хорошо? Что мы справимся? Что жизнь снова наладится? Но ведь это ложь. Уже ничего не будет как прежде, и мы оба это понимали слишком ясно.  — Знаешь, я иногда завидовала тебе, — продолжила Николь, склонив голову набок. — Ты выросла в стороне от всего этого. Обычная жизнь, учёба, работа, свобода… Тебя никогда ничего не касалось. — Отец хотел оградить меня от... — А тебе не кажется, что Майкл был слишком идеалистичен? — губы её тронула усмешка. — Он и впрямь думал, что сможет вырвать тебя из этого порочного круга? Но кровь есть кровь, Сарада, и она всегда зовёт. — Дядя Кросман хотел поступить так же с двойняшками, ты знаешь это лучше всех, Николь. Он желал другой жизни Ливаю и Хизер.  — Ну, конечно, ведь Майкл... — Я не позволю винить моего отца за его выбор, — Николь не успела закончить, как я её прервала. — Даже тебе.  — Я никого и не виню, — взгляд стал колким. — Просто констатирую факты. Кросмана больше нет, а твой дед уже выбрал нового наследника, не так ли? — Что ты хочешь сказать? — Ох, не прикидывайся. Ливай ещё ребёнок, Аарона мы не берём в расчёт. Ставки слишком высоки, и он вечно в тени. А вот Майкл… — она замолчала на полуслове, взвешивая мысль, — по рождению второй, но любимец Атилы. Да и к тому же именно он держит в руках весь семейный бизнес, тот… о котором вслух не говорят. Ты ведь знаешь, Кросман всегда держался в стороне от этих грязных дел. Ну а теперь мой муж мёртв, и путь свободен. Разве не этого вы все добивались? — Ты не в себе, Николь, — прошептала я, едва удерживая голос. — Кто у нас ещё остался? — задумчиво продолжила она, теперь уже улыбаясь. — Кажется, это все… Если, конечно, Атила не оставил где-то парочку ублюдков на стороне… Типичная драма из разряда «сами не знали, чьих кровей». Удивительно, что они ещё не всплыли, — Николь издала нервный смешок. — Что ж, раз таковых нет, у нас остаёшься ты, Сарада Де’Лоренте. Интересно… Как думаешь, женщина смогла бы править в этом мире? — Отец никогда не хотел власти и не искал себе места во главе того, что уже было выстроено до него, — тихо, но уверенно ответила я, не отводя взгляда. — Откуда ты знаешь, чего желал Майкл на самом деле? Может, так же, как твой муж, он хотел остаться в стороне… Но у отца не было выхода. Кто-то должен был удержать всё это, и он взял на себя бремя, которого никогда не желал. Так что не обманывай себя, Николь. И если уж ты хочешь услышать имя, за которым могла бы пойти семья, то это точно не твой сын. И уж точно не я. — Майкл, не так ли? — с ядовитой улыбкой протянула она. — Атила Де’Лоренте, — вырвалось из моих губ без колебаний. — Человек, которого ты слишком рано списываешь со счетов.  Николь прищурилась. Лицо её застыло, но в глазах промелькнула странная вспышка, что-то между гневом и страхом. — Ты умная девочка. Другого ответа я и не ожидала. В этом доме любовь деда, это сила. А сила, как ты знаешь, это власть. Я промолчала, лишь тяжело вздохнув. Каждое слово Николь впивалось в меня шипами. Чувствуя злость, я не могла отделаться от мысли, что мать Аарона говорит больше, чем просто предположения. Она точно что-то скрывала. — Мэм, — голос Габриэль, няни двойняшек, раздался откуда-то из коридора. — Могли бы вы, пожалуйста, подняться наверх? Хизер капризничает, просит вас. Николь кивнула и лениво направилась к выходу из гостиной. Но, прежде чем уйти, остановилась на пороге и обернулась: — Сарада, будь осторожна. Вокруг тебя слишком много глаз, и ни одни из них не смотрят с добром. — Ненавижу её голос, — Роберт оказался рядом незаметно. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и внимательно наблюдал за гостями. — Сколько я себя помню, Николь всегда плела интриги и сыпала колкости.  — Она потеряла мужа, Роб, — устало ответила я. — Это не дает ей права травить всех вокруг. Будь внимательнее с ней. И с Аароном тоже. Мы давно уже не дети, Сарада. Он вёл себя так, словно это ты была виновата в смерти Кросмана. — Его гложет печаль, и он не знает, куда свалить этот груз. Сейчас это я… Ну что ж, пусть так, если ему станет хоть немного легче. — И ты просто будешь молчать?  — В этом доме тишина спасает лучше слов, — ответила я, пожав плечами.  Роберт взглянул на меня долгим, пристальным взглядом. — А что на счёт произошедшего на дороге? Ты уже рассказала отцу? Не пытайся прикрыться аналогиями, Сарада, здесь это не прокатит. — Роб...  Внезапно снаружи раздался шум, громкие шаги, гул голосов, хлопок дверей. Я всем телом ощутила, как напряжение возвращается с новой силой. Дедушка вернулся в гостиную, за ним следовал отец, а позади него дядя Калум. Все трое выглядели сосредоточенными и угрюмыми. — Все сюда, — громко потребовал Атила, его голос эхом прокатился по комнате. Люди замолчали, взгляды устремились на патриарха семьи. — Я долго думал, — начал он, сверля всех взглядом. — Кто-то посмел поднять руку на моего сына, решил бросить вызов нашей семье. В его голосе звучала не просто решимость, это была ярость, жестокая и беспощадная. — Мы начнём поиски и дойдём до каждого. Любой, кто хоть краем зацепился за смерть Кросмана, заплатит. Мы вычистим всё подчистую, и спрятаться не удастся никому. Так что если кто-то из вас что-то знает, лучше говорить сейчас, пока есть шанс. Потом будет поздно. Я не прощу никого… даже того, с кем сидел за одним столом. Атила обвел всех глазами, и на мгновение задержался на мне. Я почувствовала, как морозная дрожь проскользнула сквозь меня, заставив кожу покрыться мурашками. Оставшись стоять на месте, я ощущала, что стены вокруг становятся всё теснее. Мысли шквалом проносились в голове, пока где-то внутри рождалось страшное, но чёткое понимание: всё изменилось и назад пути не будет. Это был поворотный момент, либо мы скатимся в бездну, сжигая всё, что ещё связывало нас как семью, либо остался последний шанс удержать то, что не успело рассыпаться окончательно.

***

Таинственная ночь нависла над зимним садом, и в её тени чувствовалось приближение перемен. Я стояла на каменной дорожке, кутаясь в пальто. Дыхание превращалось в белый пар, а ноги утопали в слое свежевыпавшего снега. Свет в доме ещё горел, но доносившиеся из окон голоса стихли. Семья разошлась по своим комнатам, каждый в одиночестве переживая боль утраты. Я подняла голову к звёздному небу, где снег плавно опускался, закручиваясь в холодных потоках воздуха. Мысли о произошедшем сжимали разум. Нападение, выстрели, крики Роберата… Эти образы вновь и вновь всплывали перед глазами, а воспоминания обжигали душу. Тишину нарушили шаги. Обернувшись, я увидела, как из дома спешил отец. Майкл был в одном лишь пиджаке, сжимающим кулаки. Я не видела отца со вчерашнего вечера. Ни один из мужчин не ночевал дома прошлой ночью, теперь так будет долгое время. Никто не сомкнёт глаз, пока дядя не будет отомщён. Его лицо, обычно спокойное, теперь было перекошено гневом. — Сарада! — он выкрикнул мое имя, едва не поскользнувшись на заснеженной дорожке. — Отец, ты... — начала я, но он не дал мне договорить. — Ты понимаешь, что могло случиться?! — его голос дрожал от ярости. — Они могли убить тебя, Сарада. Убить!  Я замерла. Отрицать произошедшее нет смысла. Роберт всё рассказал? — Но этого не случилось. Мы с Робом справились, — проговорила я. — Справились? — с издёвкой переспрашивает отец. — Посмотрите, они справились! Справились, блядь! — последнее он буквально прорычал. Я прикрыла глаза. Отец грубо схватил меня за плечи, заставляя смотреть ему в глаза. — Вы были загнаны в ловушку, как дети! Ты вообще понимаешь, что на нас объявлена охота? О чем ты только думала, когда решила скрыть это от меня?! — Они хотели предупредить семью, а не убить нас. — Не будь наивной, Сарада! Не будь дурой, чёрт возьми!  — Отец, прошу тебя... —Нет! — перебил он меня, голос Майкла стал ещё громче. — Ты уезжаешь. — Хорошо, завтра же вернусь в Чикаго... — Через два дня ты покинешь этот город. — Я шагнула назад, в недоумении глядя на отца. — Улетишь в Германию. Я уже всё подготовил, временно будешь жить там. — Ты не можешь быть серьёзным, —прошептала я, чувствуя, как мир вокруг рушится. — Более чем серьёзен. — Я не могу уехать, отец... Здесь моя жизнь, мои друзья, работа, клиенты. Как я могу всё это бросить? — Это не обсуждается, — отрезал Майкл. — Ты всегда так делаешь, — резко ответила я. Голос надломился от нахлынувших эмоций. — Думаешь, что можешь контролировать всех вокруг. Но это моя жизнь! Я не ребёнок! — Ты мой ребёнок! Мой! — выкрикнул Майкл, не выдержав. — Единственная дочь! И если ты думаешь, что я позволю тебе умереть из-за амбиций этой семьи, то ошибаешься. — Ты сам часть этой семьи, — напомнила я ему, сжав кулаки. — Ты всегда был частью этого мира, а теперь хочешь меня от него отгородить? Да, я жила отдельно от вас, но не в другом городе, не в другой стране, отец! Знаю, ты делал все от тебя зависящее, чтобы отгородить меня от проблем, но Германия... — я проглотила комок, — думаешь расстояние их остановит? Майкл тяжело вздохнул, пытаясь успокоиться. — Я совершил много ошибок, Сарада. Но самая большая из них это то, что я позволил тебе остаться здесь так долго. Влага начинают жечь глаза. — Я не уеду, — тихо, но чётко сказала я. — Есть множества других вариантов, отец. Давай найдем более надежную квартиру? Приставим охрану? Хочешь, я могу временно пожить в особняке. Но не Германия, пап...  — слёзы градом текли по щекам. — Здесь моя жизнь… Я не могу бросить всё! — Это не просьба, Сарада, — его голос вновь стал непреклонным. — Ты покинешь страну, даже если мне придется сделать это силой. Я крепко сжала челюсть, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости и боли. — Ты всегда думал, что знаешь, как лучше для меня! Но ты даже не понимаешь, что твое решение разрушает всё, что для меня важно! Отец посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом, прежде чем твёрдо произнести: — Лучше разрушить твою жизнь, чем потерять навсегда. С этими словами Майкл развернулся и ушёл обратно в дом, оставив меня стоять под хлопьями снега в одиночестве.  Опустившись на влажную, каменную скамью, я уставилась на белый ковёр перед собой. Сердце было сжато страхом и гневом. Но глубоко внутри я знала: что бы ни решил отец, я не сдамся. Не останусь. Эта война была нашей реальностью, и бежать от неё не выход. Я потеряла счёт времени, когда неспешно шла по заснеженной дорожке, возвращаясь к дому. Мысли обрушивались потоком. Слова отца резали душу. Его страх был понятен, но я не могла смириться с тем, что мою жизнь снова хотят превратить в тень чьих-то решений. Я поднялась в свою комнату. Это сложно было назвать «моей комнатой», я была здесь так редко. В последний раз это было в июле, на десятилетие двойняшек. Всё здесь осталось как прежде. Ничего не тронули, не переставили, не изменили, но за девять лет из этой комнаты ушло всё, что когда-то делало её по-настоящему родной. Большое окно в спальне выходило на входную группу, где только что происходил наш разговор с отцом. Медленно прижавшись лбом к запотевшему стеклу, я вспомнила тот день, когда мне исполнилось шестнадцать. Тогда отец вошел в спальню с ключами от новой квартиры. — Это твой шанс на нормальную жизнь, Сарада, — сказал он. — У тебя будет всё, что нужно, чтобы стать кем-то другим, а не частью тёмной стороны этой семьи. Я всё ещё помнила, как смотрела на него в тот момент. Лицо Майкла было непоколебимым, но глаза выдавали сомнения. Конечно, мне хотелось отказаться. Я должна была устроить истерику, возразить, попытаться сопротивляться, проявить хоть каплю собственного желания. Но вместо этого молчала и соглашалась. Почему? Сама не понимала, это было во мне как что-то врождённое. Привычка слушаться, не перечить, быть на своём месте в присутствии отца уже заложена с малых лет. Майкл всегда был фигурой, чьё слово решало всё, ослушаться его казалось невозможным, и я почти бездумно принимала то, что от меня требовали. Внутри бурлила раздражённая энергия, желание вырваться, закричать, разорвать этот невидимый узел, но внешне я оставалась спокойной, тихо беря ключи в руки, будто так должно было быть. На удивление, жизнь в Чикаго стала для меня чем-то вроде нового дыхания. Просторная квартира, университет, друзья… Я училась, работала, ни в чём себе не отказывала, гордилась тем, что выбрала профессию, которая помогает людям. Каждый день приносил большие возможности, новые впечатления, и казалось, что весь мир открыт для меня. Но на праздники всё менялось, когда я возвращалась в семейный особняк. Величие и роскошь скрывали коридоры подпольной наркоимперии, и эти стены напоминали, что свобода здесь условна. Редкие встречи с семьей заставляли чувствовать себя чужой и одновременно тянули к корням, к тому, что сформировало меня, несмотря на всю противоречивость этого мира. В такие моменты я остро ощущала контраст между жизнью, которую выбрала сама, и наследием, которое досталось мне от семьи. Особенно близким для меня был дядя Кросман. Добрый и мудрый, он умел поддержать в нужный момент, и это значило многое. Когда я хотела поступать в Нью-Йорк, дедушка был против моего переезда, дядя же встал на сторону Майкла, переубедив Атилу. Он настоял на том, что это правильное решение.  Я знала, что Кросман хотел уберечь двойняшек так же, как это сделал мой отец. Его младшие дети всё ещё жили в особняке, но он мечтал о другом будущем для них. Кросман не успел воплотить свои планы. Мысли о дяде, что он больше не позвонит, не появится в дверях, не рассмешит меня и не даст своего мудрого совета, разламывали меня изнутри, оставляя дыру, которую невозможно было залатать. Мой взгляд остановился на старой фотографии, стоявшей на столе у кровати. Я, отец, Кросман и дедушка, редкий момент, когда все улыбались. Я провела пальцем по стеклу рамки, чувствуя, как глаза наливаются слезами Я не спала всю ночь. Ворочалась с боку на бок, смотрела в потолок, вслушивалась в безмолвие дома, которая временами нарушалась приглушенными шагами за дверью. Сон был роскошью, которую я не могла себе позволить, пока не придумаю, как убедить отца. Покидать Чикаго? Это казалось абсурдным. Здесь была вся моя жизнь, всё, что я строила годами. Пять раз в неделю я проводила сессии с клиентами, чьи судьбы и проблемы стали для меня почти такими же важными, как моя собственная. У каждого была своя история, свой путь к исцелению. Кто-то приходил с болью, некоторые отчаянием. Мы разбирали страхи, травмы, утраты. Многие доверяют мне уже полгода, другие всего несколько недель, но каждый шаг вперёд в их прогрессе я воспринимаю как маленькую победу. Бросить их? Это невозможно. Для них я была опорой, а для себя якорем, который удерживал меня в реальности. И я не могу всё это разрушить.

***

Утром я не нашла сил спуститься на завтрак. Впрочем, сомневалась, что кто-то из семьи вообще ел. Никто не мог заставить себя проглотить и кусочка последние несколько дней. Мне просто принесли поднос с едой в комнату. Я мельком взглянула на него: омлет с овощами, два аккуратно разложенных кусочка тоста, круассан, джем и кофе. Всё выглядело безупречно, сервировка была идеальна, а еда приготовлена точно по давно выученному порядку. Этот дом давно разучился делать что-то иначе. Поднявшись с кровати, я подошла к окну. Сквозь серые облака пробивалось слабое солнце, и во дворе снег начал понемногу таять, превращаясь в влажную, рыхлую кашу. На улице я заметила отца: он стоял во дворе вместе с Фьюри, возле фонтана, покрытого коркой льда. Отец Роберта принадлежал к числу самых близких дедушкиных людей, и, пожалуй, слово «брат» подходило бы точнее. Они дружили ещё со школьных времён, и хотя Атила был старше на пять лет, в зрелом возрасте это почти не имело значения. Но в школьные годы такая разница ощущалась иначе: пятилетний разрыв превращал обычную дружбу в нечто особенное. Один с опытом старших лет, другой только открывал для себя мир, а всё равно находившие общий язык и верные друг другу. Мужчина сохранял привычное спокойствие, но лёгкая нервозность угадывалась в каждом движении рук. Отец держался уверенно, медленно затягиваясь сигаретой, кивая и внимательно слушая Фьюри. Сердце сжалось. Я знала, что он всё ещё зол. Зол на меня, на Роберта, на весь этот мир, который не может контролировать так, как ему хочется. Я отошла от окна, чувствуя, как внутри меня поднимается волна страха. Не могу сказать, что боялась отца. До вчерашнего дня Майкл никогда не повышал на меня голос и не причинял боль. Но в его спокойствии всегда было нечто сильнее крика, решимость, от которой я замирала. Отец владел тем особым видом власти, которому подчиняешься без приказа. Он умел заставить слушаться без угроз, просто тоном, взглядом, самой своей уверенностью. Наверное, поэтому я и привыкла подчиняться без спора. И, может быть, именно это уберегло меня от его настоящего гнева. Мысль о предстоящем разговоре с отцом заставляла ладони вспотеть от неизвестности. Но оставаться молчаливой жертвой его планов тоже не выходило, нужно было срочно придумать что-то и найти выход. В этот момент телефон завибрировал на тумбочке. Я посмотрела на экран, это было Тейлор. — Привет, Сарада, — её голос, как всегда, звучал бодро, но я уловила нотку сомнения. — Как ты? — Привет! Нормально… насколько это возможно, — замялась я. — Прости, что беспокою. Знаю, тебе сейчас совсем не до работы. — Нет, не переживай. Что-то случилось? Тейлор работала ассистентом у меня и ещё у нескольких психологов. Её помощь была незаменима: она записывала клиентов, принимала звонки, вела отчеты. Без неё я бы точно погрязла в хаосе. — У нас новый запрос, — начала она. — Мужчина… он хочет записаться на приём, говорит что ему посоветовали именно тебя. — Хорошо. Ты уточняла, он ранее проходил терапию?  — Ранее не бывал. Если честно, он вообще мало что говорил. Просил записать его на завтра, но ты ведь пока не принимаешь, мы итак с трудом перенесли остальных клиентов. — И что ты ответила? — Сказала, что перезвоню. Так что будем делать? В целом могу предложить ему мистера Гллена. Я нахмурилась, подойдя к окну. Ситуация вокруг меня была хаотичной. Все в доме погружены в траур и гнев, отец пытается отправить меня за океан, а тут новый запрос. Я пыталась понять, что важнее: разобраться с семьёй или продолжать работать, чтобы не сойти с ума. — Сарада? — Да-да, я здесь… — отозвалась я, прочистив горло. — На когда мы можем его записать? — Секунду, — Тейлор недолго стучит по клавишам, а затем бормочет что-то полушепотом. — На понедельник. У тебя в два часа дня свободно, а в три к тебе записана Саванна Вин, мы перенесли её запись во вторник, помнишь? — Да, конечно. — На самом деле нет. — Хорошо, запиши его. — Ты уверенна? — переспросила Тейлор, зная, что у меня сейчас происходит. Я закрыла глаза, чувствуя, как давление неизбежного стягивает плечи. — Слишком большая загруженность, будет сложновато… Особенно сейчас, понимаешь?  — Да, — я сделала паузу, — но я не могу бросить работу. Так будет лучше… должно быть. — Ладно, — она вздохнула, — тогда я записываю. Держись, Сарада. Если что, звони, хорошо? — Спасибо, Тей. Отключив звонок, я кинула телефон на кровать.  Принять нового клиента в такой момент представлялось безумием, но отказаться от работы означало признать поражение. Я не могла этого допустить. 

***

Я не выходила из комнаты весь день. Поднос с завтраком сменился обедом, потом ужином, но еда так и осталась нетронутой. Даже не могла заставить себя сделать глоток чая: всё казалось пресным и безвкусным, лишённым какого-либо смысла. За окном сгущались сумерки, а внутри меня только крепла неотвратимая безысходность. Я проплакала весь вечер, и теперь слёз уже не осталось, их запас иссяк окончательно. Осталась только гнетущее опустошение, такая, что даже дыхание становилось трудным. Всё, что наполняло мою жизнь смыслом, растворилось. Цели, мечты, работа, дом, надежды ушли, а отец своим решением поставил точку. И в этом бессилии я вдруг почувствовала, как сама превращаюсь в тень, неспособную ни двигаться, ни сопротивляться. Свернувшись клубком на кровати, я укуталась в одеяло и цеплялась за наивную мысль, что оно способно отгородить меня от реальности. Что мне делать? Как найти выход? Вопросы без ответа кружились в голове, а я чувствовала себя загнанной в угол, лишённой даже малейшей возможности выбора или права оспорить решение отца. Сон не приходил, вместо него было размытое чувство беспокойства и неизвестности. Что будет завтра?  Дверь тихо скрипнула, и в комнату проник тёплый свет из коридора. Сердце тут же замерло. Это был отец. Я знала его шаги слишком хорошо, чтобы спутать с чьими-то ещё. Паника охватила меня мгновенно, и я зажмурилась, притворившись спящей. Может быть, если я не открою глаз и не заговорю с ним, всё обойдётся? Возможно, эта ночь выдержит мой обман и отложит разговор, которого я боялась больше всего? Хотя бы до утра, хотя бы на несколько часов. Мне хотелось верить, что молчание и неподвижность станут щитом, пусть и таким слабым, но единственным, который у меня оставался. — Сарада, — тихо произнёс он, и я почувствовала, как отец подошёл ближе.  Я застыла в той же позе, молясь про себя, чтобы Майкл просто развернулся и вышел. — Ты всегда так делала, когда была маленькой, —  продолжил он, и в его голосе слышалась усталость. — Притворялась спящей, думая, что я не замечу. Сдавшись, я всё же открыла глаза и встретилась взглядом с отцом. Лицо Майкла было сонным, измученным, но в его глазах читалось не усталость, а переживание. — Я пыталась, — пробормотала я, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Майкл сел на край кровати, положив руку на мое плечо. — Ты плакала? — спросил отец, задержав взгляд на моих покрасневших глазах. Я отвернулась, не находя в себе сил ответить. — Сарада… ты ведь понимаешь, что я прав. Ты должна уехать. Сбросив одеяло в сторону, я поднялась на кровати, принимая сидячее положение. — Нет, папа, я не могу! — мой голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо. — Чикаго, это моя жизнь. Здесь всё, что я построила… Как ты можешь так легко просить меня всё это оставить? — У тебя нет выбора, — отец вздохнул и посмотрел в окно. Его взъерошенные густые пряди ложились мягкими волнами. — Ты даже не представляешь, насколько опасно быть здесь сейчас. — Но я не могу просто взять и исчезнуть!Почему для тебя это так просто?  — Потому что это вопрос твоей безопасности, — его голос стал жёстче, а взгляд холоднее. — Безопасности? — я усмехнулась. — А как насчёт тебя? Ты останешься здесь, в самом центре всего этого кошмара? — Моё место здесь. — Но я не могу бросить тебя, отец, — я схватила его за руку, почти умоляя. — Если ты хочешь, чтобы я уехала, то уезжай со мной. Мы можем начать всё заново, вместе. Майкл покачал головой, и я почувствовала, как внутри меня что-то рушится. — Сарада, я не могу. У меня есть долг перед семьей, — отец смотрел прямо мне в глаза, его лицо было серьёзным. — Не переживай за меня. Это последнее, о чём ты должна думать. — А я не твоя семья? — прошептала я, не сдерживая слёз.  — Именно поэтому я хочу, чтобы ты уехала, — его голос едва дрогнул, но он быстро взял себя в руки. — Потому что ты моя дочь. Я отвернулась, не в силах больше смотреть на отца. — Ты не понимаешь... — Нет, это ты не понимаешь, чёрт возьми! — резко оборвал Майкл и, поднявшись, начал шагать по комнате. — Сарада, я потерял Кросмана. Потерять ещё и тебя? Это разрушит меня. — Но я потеряю себя, если уеду, — я вскрикнула, сжимая пальцы. — Ты этого хочешь? Чтобы я была в безопасности, но несчастной? Ты хочешь оставить меня одну? — Ты уже проходила через это!  — Да, когда мне было шестнадцать. Но тогда мы жили вместе, ещё до того, как я уехала в Нью-Йорк, — сказала я, вставая с кровати и подходя ближе к Майклу. — Ты часто приезжал, мы проводили вместе каникулы… Всё было иначе. А сейчас… мне даже страшно произносить это вслух. — Это не надолго, — не унимался он. — Пол года, может быть больше.  — Не важно, отец, это не имеет значение. Как я должна находится в Германии, зная, что ты в опасности? Майкл закрыл глаза, положил руки на пояс и глубоко вдохнул, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Сарада, это не обсуждается. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Я не смогу пережить, если потеряю тебя. — Тогда уезжай со мной… Мы можем начать новую жизнь вдвоем, оставив всё позади. — Это так не работает, — грустно усмехнулся он, отвернувшись. — Если бы всё было так просто, думаешь твой дядя лежал бы в сырой земле?  — Это не честно, — лишь прошептала я. — Они нуждаются во мне, особенно сейчас… Кросмана больше нет, я должен быть рядом с твоим дедом. — Но я тоже твоя семья... — Именно поэтому я хочу, чтобы ты уехала. Потому что я люблю тебя. — Если бы любил, то не поступил бы так со мной. Но ты всегда делал так, как хочется именно тебе. Чего хочу я, было последним, что волновало кого-то из вас… Кроме дяди. Отец обернулся. Сумеречный свет очертил его спину и широкие плечи, делая фигуру ещё более внушительной. — Он всегда понимал меня, и, наверное, был единственным, кто умел это делать без лишних слов и нравоучений. Я никогда не забуду тот день, когда ты сообщил мне о переезде. Ты не стал ничего объяснять, не попытался облечь это в красивые слова… просто сунул ключи в руки и сказал: «Это твой шанс на нормальную жизнь». А потом ушёл, оставив меня наедине с этим решением. Я скользнула взглядом в сторону, и мысли снова вернули меня в ту сцену девятилетней давности. — Я тогда долго сидела на этом же места, не понимая, что чувствовать. Всё внутри разлетелось на куски, и впервые в жизни мне стало страшно. В ту ночь я не спустилась на ужин, просто потерялась в слезах. И вдруг вошёл дядя Кросман. Измотанный, уставший, он опустился рядом, и… — печальная улыбка тронула мои губы, — знаешь, готова поспорить, что в тот момент ему ужасно хотелось спать. Но вместо этого дядя просто сидел и слушал, пока я выговаривалась, жалуясь на несправедливость мира и на то, почему его брат поступил со мной именно так. И тогда я поняла, что он единственный, кто по-настоящему хотел понять меня. Не ради жалости, не ради долга, не чтобы стать «хорошим» в моим глазах, а потому что умел слышать. Но теперь его больше нет. Кросман мёртв. А вместе с ним умерла и надежда, что мой отец хоть раз сделает то, о чём я прошу. Майкл бросил взгляд на комод и подошёл ближе. На углу стояла фотография в рамке, точно такая же, как у меня в кабинете. Его рука заметно дрогнула, сжавшись в кулак. Я знаю, отец хотел взять её, рассмотреть поближе, но в последний момент остановился, передумав. Он молчал долго, слишком долго, а затем с трудом произнёс: — Я даю тебе месяц. — Что? — я уставилась на него, не понимая. — Месяц. Чтобы завершить свои дела. Но потом ты уезжаешь. И больше никогда не возвращаешься. — Никогда? — мой голос надломился. — Никогда, — его карие глаза были непреклонными.  Сердце замерло. Слова отца оглушили меня, как выстрел в тишине. Никогда? — Ты ведь не можешь говорить это всерьёз, — тихо произнесла я, покачав головой. Майкл глубоко вздохнул и провёл ладонью по лицу. По его виду было ясно: он больше не выносил этого разговора, нашего вечного кружения вокруг одних и тех же слов, от невозможности понять друг друга. — Сарада, ты должна понять: я не делаю это, чтобы наказать тебя, я делаю это, чтобы спасти тебя. — А если я не хочу спасения такой ценой? — я вскинула на него глаза, наполненные болью. — Как ты можешь просить меня оставить всё? Оставить тебя? — Потому что другого выхода нет, — его голос снова стал решительным. — Здесь слишком больше небезопасно. И ты видела своими глазами… Вы чудом выжили, Сарада! — Но я не хочу держаться за чудо. Я хочу жить по-настоящему… обычной жизнью. Здесь. С тобой. В Чикаго… Майкл посмотрел так, что у меня в груди всё стянулось тугим обручем. — А ты останешься… в самом центре этого ада. Думаешь, мне станет легче от того, что я в безопасности, пока мой отец… Слова сорвались с губ неровно, и я сжала себя в объятиях, пытаясь удержать дрожь. Отец приблизился и, остановившись рядом, положил руки мне на локти. — Сарада, я не могу уехать, — сказал он негромко, но в его тоне не было и тени сомнений. — Это мой долг, я обязан быть здесь. Ради семьи. Сколько раз мне ещё повторять это? Тебе нравится доводить меня до отчаяния этими вопросами? — А для меня? — прошептала я, чувствуя, как слёзы вновь подступают к глазам. — Я делаю это ради тебя, — отец сжал меня крепче. — Ты даже не представляешь, какого это, жить с мыслью, что твой ребёнок может умереть лишь потому, что ты не сумел его защитить. — Если ты действительно хочешь меня защитить, пап... не оставляй меня одну.  Майкл закрыл глаза, и я поняла, что мои слова задели его куда больнее, чем он был готов признать. — Сарада… Довольно! — его голос стал почти умоляющим. — Не делай этого труднее. — Это уже трудно, — ответила я еле слышно. — Ты забираешь у меня всё. Мы застыли, не произнося ни слова, посреди комнаты, пока моё дыхание сбивалось и выдавалo волнение. Отец разжал пальцы и  снова отступил к окну. — Один месяц, — отрезал Майкл, глядя куда-то вдаль. — Больше я не могу тебе дать.  Спорить дальше было бесполезно. Я знала, что любые слова будут впустую, но внутри меня всё клокотало от боли и обиды. — Хорошо, — выдавила я, едва сдерживаясь, чтобы не не закричать. — Месяц.  Он повернулся ко мне, его взгляд смягчился. — Я знаю, что ты не простишь меня за это. — Ты прав, — я отвела взгляд, чувствуя, как слеза скатилась по щеке. — Не прощу.

Майкл

Я стоял в кабинете, прислонившись к массивному книжному шкафу. В центре кабинета располагался длинный стол из тёмного дерева, за которым во главе сидел Атила. Суровый взгляд отца был устремлен на документы, разложенные перед ним, но я знал, он слышит каждое слово. Атила никогда не кричал, не нуждался в демонстрации силы, она исходила от него естественно, в каждом движении и вдохе. Широкая спина, крепкая фигура и густая седая борода, аккуратно подстриженная, придавали ему вид старого льва. Властного, спокойного, но готового к броску. Волосы, давно утратившие цвет, откинуты назад, открывая высокий лоб. Лицо отца пересекали глубокие морщины, каждая из которых хранила след прожитых сражений. Тёмно-серые глаза смотрели исподлобья, холодно и пронзительно. В этом взгляде не было сомнений, он был вожаком, и никому не дано было поставить это под вопрос. Рядом с отцом, чуть наклонившись над столом, стоял Калум, родной брат матери, с округлыми чертами лица, заметной полноватостью и глубоким взглядом тёмно-карих глаз, которые унаследовал каждый из нас. Его редеющие чёрные волосы были с достаточной проседью, что выдавало возраст, а одет он был в безупречно скроенный тёмно-синий костюм. Калум держался уверенно, слегка покачиваясь на носках дорогих кожаных туфель. Напротив него, с другой стороны, стоял Фьюри. Его угловатое лицо делали мужчину похожим на каменную статую. Каштановые волосы с проблесками седины были коротко острижены, а гладко выбритое лицо придавало облику ухоженный вид. В руках он держал планшет с записями, время от времени листая страницы длинным тонким пальцем. На нём был строгий коричневый пиджак и белая рубашка без галстука, всегда функционально, никогда лишнего. Фьюри был старше меня на двадцать лет, но выглядел значительно младше своего возраста.  Возле камина, с расстегнутым кардиганом, стоял Аарон. Его короткие волнистые волосы были взлохмачены, а взгляд постоянно перескакивал с одного человека на другого. Он выглядел немного растерянным, но старался скрыть это за маской безразличия. Белая футболка поло была слегка измята, словно он пришел сюда в спешке. Роберт стоял чуть дальше, прислонившись к стене. Его высокий рост и крепкая фигура выделялись в комнате. Светло-русые волосы мягко ложились на макушке, чуть длиннее, чем по бокам, где они были аккуратно укорочены. Он держался в тени, как всегда, готовый вмешаться только тогда, когда это будет необходимо. — Мы выяснили, кто мог быть замешан в нападении, — начал Калум, отодвинув на себя один из документов. Его голос был низким, но ровным, наполненным уверенностью. — Всё указывает на одного из людей семьи Парадис. У нас с ними давняя история. — Парадис? — спросил отец, отрывая взгляд от стола и поднимая его на Калума. — Эта ветвь слишком слаба, чтобы осмелиться на такое. — Слаба, но у них есть что-то, чего нет у других, — возразил он. — Мотивация. Ты забрал у них всё десять лет назад. — Мотивация, это не оружие, — перебил его Фьюри, с раздражением поднимая взгляд от планшета. — Мы искали доказательства их причастности. Всё чисто. Если это они, то они оставили за собой слишком мало следов. — Или это кто-то, кто хочет, чтобы мы подумали на них, — предположил я, делая шаг вперед. — Например? — Атила поднял бровь, внимательно посмотрев на меня. — Кланы, которые затаили обиду, но недостаточно близки, чтобы действовать напрямую. Кто-то мог воспользоваться их именем, чтобы отвлечь нас. — Тогда кто? — вмешался Аарон, отходя от камина и подходя ближе. — Я видел убитых людей, это не была импульсивная атака. Всё было продумано. — Ладно, Парадис слишком мелкая рыба, — признал Калум, махнув рукой. — Но есть ещё Линкольны. Они ненавидели Кросмана, и не скрывали этого. Особенно ублюдок Джефф, — выплеснул он едко. — Слишком рискованно для них, — сказал Фьюри, качая головой. — Они в первую очередь ценят своё положение. Напасть на Кросмана, значит подписать смертный приговор. — Ещё варианты? — в голосе Роберта зазвучало нетерпение. Он оттолкнулся от стены и сложил руки на груди. — Если не Парадис, не Линкольны, не соседние кланы, то кто мог осмелиться на такое? — Возможно, это кто-то изнутри, — задумчиво предположил Атила, и все разом замолчали. — Изнутри? — переспросил я, нахмурившись. — Отец, ты думаешь, что это кто-то из нашей семьи? — Не обязательно из семьи, — произнёс Атила, медленно постукивая пальцами по столу. Внешне его тон не изменился, но в нём появилась стальная твердость, не предвещавшая ничего хорошего. — Те, кто сделали это, располагали точными сведениями. Они не просто знали, когда Кросман выйдет из дома, им было известно, куда тот направится, что он будет один, без охраны и предупреждения. Такие визиты никогда не согласовывались заранее, Кросман часто принимал решения в последний момент. Поэтому появиться там именно в ту минуту, когда Кросман подъехал, было возможно только в одном случае, если за ним был хвост. А значит, это не случайность. Это слежка. Отец сделал паузу, позволял остальным переварить сказанное, а сам в это время будто прокручивал всё в голове ещё раз. — За Кросманом наблюдали. Не день, не два и даже не неделю. Они собирали его распорядок, выжидали, подбирали точку. У них был чёткий, выстроенный план. И самое страшное, что мы этого не заметили. Ни одна тварь в этой чёртовой семье не заметила, что за моим сыном идёт слежка! Мы упустили момент, когда угроза прошла мимо всех наших кругов. Фьюри нахмурился ещё сильнее, его взгляд стал колючим. — Хочешь сказать, что у нас предатель? — Это всего лишь предположение, но оно самое логичное. Такое не совершается без помощи изнутри, — заверил Атила, его голос был наполнен точной уверенностью. — И я хочу, чтобы вы начали с него. — С кого именно? — уточнил Калум, поднимая бровь. — Сначала с ближайшего круга. Я должен знать, кто был рядом с Кросманом в последние недели. Все, до единого.  Этот разговор может привести к вещам, которые я не хотел бы знать, но сидеть и молчать тоже не мог. Фьюри переводит взгляд в мою сторону, его голубые глаза пристально изучают выражение моего лица, пытаясь найти в нём ответ. Они ждали моей реакции. — Нужно проверить место нападения на Сараду и Роберта, — спокойно произнёс он, опираясь руками на стол. — Мы уже проверили всё ещё вчера вечером, — перебил Роберт, его голос звучал жестче, чем обычно. — Там ничего нет. Ни следов, ни зацепок. Нападавшие знали, что делают. — Ты так уверен? — Фьюри прищурился, обращаясь к сыну, но не сдвинулся с места. — Я знаю таких, как они. Эти ублюдки могли оставить след, даже сами того не осознавая. — Например? — я вмешался, скрестив руки на груди. — Что ты ищешь? Фьюри задумался на секунду, а потом, всё же решившись, заговорил: — Во-первых, маршрут нападения. Это не случайное место, а точка, которую выбрали заранее. Кто-то знал, что вы поедете именно этой дорогой. Значит, есть информатор.  — И ты думаешь, мы найдем его следы там? — с недоверием спросил Роберт, в голосе появилась тень сомнения. — Возможно, не самого информатора, но что-то, что укажет на его присутствие, — уверенно поддержал Калум. — Фотографии, которые они могли сделать для наблюдения. Следы шин машин, которые использовали для блокады. Камеры в радиусе километра. Всё это нужно перепроверить. — Это уже сделано, мистер Ральфс, — произнёс Роб. — Не все камеры, — парировал Фьюри. — Те, что могли быть спрятаны или не зарегистрированы официально. У таких групп всегда есть свои способы наблюдения. — И ещё одно, — добавил Атила, его глубокий голос заставил всех замолчать. — Оружие. Чем именно они стреляли? Роберт слегка сдвинулся с места, выпрямляя спину. — Пистолеты. Вероятнее всего «Глок-17» или что-то аналогичное. Калибр стандартный для боевых столкновений… — Стандартный, но есть одно «но», — снова вмешался Фьюри. — Днём я получил отчет. На одной из выпущенных пуль остался заводской номер. — И? — я подался вперед, тело напряглось. — Он указывает на серию оружия, которая была продана нелегально в Восточной Европе пять лет назад, — заметил Фьюри. — Это оружие могло принадлежать кому-то из людей Герхарта Шварца. — Шварц? — недоверчиво переспросил Калум. — Ты хочешь сказать, что немецкий клан имеет к этому отношение? — Я ничего не утверждаю, — ответил Фьюри. — Но Шварц давний враг Атилы. И этот след слишком яркий, чтобы его игнорировать. — Если это он, значит, это война, — произнёс я. Сердце сжалось от мысли, что ещё вчера я хотел отправить свою дочь в логово врага. — Майк, — голос отца был особенно тихим. Четыре пары глаз были устремлены в мою сторону. — Твой план с переездом Сарады... — Атила точно прочитал мои мысли, — в данной ситуации, это невозможно. Слишком опасно, чтобы рисковать жизнью моей внучки. Как я уже и говорил, ей лучше остаться в Чикаго. Так будет безопаснее. — Да, отец, — хмыкнул я. — Мы уже поговорили, она остается. Атила ободряюще кивнул, снова переведя взгляд тёмно-серых глаз к документам, лежавшим на столе. — Война или предупреждение, — вдруг произнёс Аарон, отходя к камину. Он долго молчал. — Если Шварц действительно замешан, то он не мог сделать это в одиночку. Кто-то здесь дал ему доступ. Все замолчали, осознавая вес слов племянника. В этот момент отец медленно встал из-за стола, и его глаза вспыхнули холодным блеском, от которого становилось не по себе. Бумаги больше не волновали Атилу, мы пришли к тому, с чего начали. — Тогда найдите этого «кого-то», — приказал отец, обводя кабинет взглядом.