Траектория боли, которой мы стали

Сарада

Я запланировала подъём на девять, чтобы успеть к привычному времени семейных сборов в столовой. Неважно, кто находится дома, стол всегда накрыт. Завтрак. Обед. Ужин. Эта традиция не нарушалась годами. Особенно важны были завтраки: только утром семья могла быть в полном составе. В обед почти никого, а вот ужин, это уже обряд. Так было раньше. До того, как умер дядя. До того, как жизнь каждого из нас перевернулась. Я потянулась, чувствуя, как тело с явным сопротивлением отзывается на попытку проснуться. Последние несколько дней я практически не спала по ночам, засыпая только под утро. Неделя, проведённая в этом доме, окончательно разрушила мой режим. Сегодня я должна была проснуться вовремя: клиенты расписаны, первый придёт в два, а мой негласный ритуал, быть на месте хотя бы за час до начала сессий, должен был помочь собраться с мыслями и войти в нужный ритм. Настрой, это половина работы. Но я проспала. От особняка до города ехать не меньше часа, а я открыла глаза лишь в половину первого. Резко спрыгнув с кровати и не обращая внимания на холодный пол, который мгновенно привёл в чувство, я быстро побежала в душ. Вода текла тёплыми струями, смывая остатки сна и мои бесконечные мысли. Когда я вышла из ванной, вздохнула с раздражением, глядя на чемодан в углу комнаты. Он стоял там нетронутым с момента моего приезда. Ну почему я не приготовила всё заранее? Разорив чемодан за считанные секунды, я вывалила всё его содержимое на белый ковёр. Вещи перемешались в беспорядочную кучу, и я отчаянно искала что-то подходящее. За окном светило яркое солнце, редкое для января, но обманчивое, как всегда. После короткой передышки зима вернула своё, укрыв остатки трёхдневной слякоти свежим и ослепительно белым снегом. Всё напоминало о том, что Чикаго не сдается, даже если на мгновение притворяется мягким. Мой выбор пал на серое приталенное платье из тонкого кашемира, единственное, которое не нуждалось в глажке. Его рукава едва прикрывали плечи, а в районе талии ткань была собрана мягкими складками, подчёркивая фигуру. Я дополнила его высокими лодочками с острым носом в тон платью, хорошо осознавая, что совершаю ошибку: пока дойду до машины, вполне могу замочить ноги. Но всё же решила рискнуть. В конце концов, я за рулём, и если повезёт, обойдусь без луж и сугробов. Когда я наконец посмотрела на себя в зеркало, отражение заставило меня скривиться. — Уставшая, вымотанная... — пробормотала я, проводя пальцем по тёмным кругам под глазами. — Отлично выгляжу. На макияж времени уже не оставалось. Я лишь успела провести утюжком по волосам, добиваясь безупречной гладкости. Год назад я решилась отрезать свои длинные, густые пряди, и теперь они едва касались плеч. Но это было к лучшему. Новый образ добавлял строгости и взрослости, или, по крайней мере, я старалась в это верить. Захватив косметичку, я сунула её в большую сумку. Туда же полетел телефон, наушники, зарядка и очки. Накинула длинное пальто и быстро спустилась вниз, впопыхах закрепляя тонкие часы на запястье. В доме стояла тишина. В столовой я заметила двух женщин. Одна убирала со стола, другая собирала не тронутую посуду. — Где все? — спросила я, остановившись в дверях. Одна из них подняла голову. — Добрый день, мисс! Ваша бабушка попросила принести обед в комнату, — мягко ответила женщина. — Миссис Де’Лоренте с детьми на заднем дворе. Мистер Де'Лоренте, ваш отец и брат ещё со вчерашнего завтрака не возвращались. — Понятно, — кивнула я, чувствуя странное опустошение. — Могу собрать вам что-нибудь с собой, мисс? — предложила она. Я покачала головой. — Не нужно, спасибо. Мой голос прозвучал ровно, но внутри всё было иначе. Я задержалась в дверях на несколько секунд, не понимая, зачем. Может быть, надеялась услышать ещё что-то. Увидеть кого-то. Но ничего не произошло. Поднос с едой, оставленный утром в моей комнате, тоже остался нетронутым. Голод напоминал о себе, но есть не хотелось. — Спасибо, — снова произнесла я и, уже на автомате, добавила: — Как вас зовут, мэм? Женщина смущённо опустила глаза, как будто мой вопрос застал её врасплох. — Мэри, мисс. Меня недавно приняли на работу, — уточнила женщина. — Благодарю, Мэри, — сказала я, пытаясь выдавить улыбку. — Хорошего дня. Она кивнула, и я поспешила к двери. Выйдя на улицу, я тут же поняла, как сильно ошиблась: ледяной воздух мгновенно обдал ноги, пробирая сквозь тонкую кожу туфель, а по телу прошла мелкая дрожь. Если завтра я не заболею, буду благодарить Бога всю оставшуюся жизнь, и больше никогда, «слышишь, никогда» не надену туфли в январе, даже если машина будет ждать прямо у веранды. Я торопливо направилась к машине, но невольно бросила взгляд в сторону детской площадки. На заснеженной лужайке возились Николь и двойняшки. Они раскачивались на качелях, полностью погружённые в свой маленький мир. Хизер звонко смеялась, хлопая в ладоши, а Ливай, подняв голову, встретил мой взгляд. Его маленькое лицо, как всегда, оставалось непроницаемо скучающим. Я поспешила отвернуться. Я была готова к потоку вопросов, но охрана промолчала. Приказа не выпускать не поступало. Видимо, отцу сейчас было совсем не до этого, и похоже, он попросту забыл. Когда я села в машину, меня охватило странное чувство облегчения. Возможность уехать, пусть даже ненадолго, ощущалась как маленькая личная победа. Наверное, следовало бы предупредить Майкла. Но как? Коротким сообщением? Звонком? Он ведь чётко дал понять: у меня есть месяц. Значит, я имею право продолжить жить с того момента, на котором всё оборвалось, когда я временно переехала в особняк. Что ж, пусть будет так. Мотор загудел низким урчанием, и машина послушно тронулась вперёд, выводя меня в сторону города. Чикаго встретил привычной суетой. Я вцепилась в руль, сосредоточившись на дороге и изо всех сил стараясь не возвращаться мыслями туда, что оставила позади. Обычно в такие моменты я включаю музыку, даю себе фоновый шум, чтобы немного отвлечься. Но сегодня внутри и так гудело слишком много мыслей, каждая пыталась перекричать другую. К тому же пробки, вечные спутники этого города. И всё же именно они сегодня неожиданно сыграли мне на руку: пока машины стояли в очередном заторе, я успела привести себя в порядок и даже накраситься. Первый плюс в копилку этого сомнительного дня. Когда я наконец припарковалась у двадцатиэтажного бизнес-центра, часы нагло уткнули мне в лицо четырнадцать двадцать. Минус двадцать минут. Опоздание. Чёрт, как же я это ненавижу! Внутри всё скрутило от злости на саму себя. Ужасно. Просто ужасно! Я выдохнула, пытаясь убедить себя, что ещё не всё потеряно. Может, клиент тоже застрял где-то в дороге? Или передумал и вовсе не приехал? Хотя нет, глупо надеяться на такую удачу. Тейлор непременно предупредила бы меня, если бы встреча срывалась. Да и Саванна… она из тех, кто приходит раньше назначенного времени или опаздывает. В приёмной пятого этажа меня ждала Тейлор. Внутри царила знакомая атмосфера: стены цвета слоновой кости, ровное свечение ламп под матовыми плафонами, мягко разливавшееся по помещению, и стойкий аромат свежесваренного кофе. По левую сторону тянулась небольшая зоне ожидания с низким столиком и аккуратно разложенными журналами, создавая иллюзию домашнего уюта в деловом пространстве. — О, привет! Я уже собиралась звонить, — она встретила меня с натянутой улыбкой, сжимая в пальцах чёрную ручку. По голосу было слышно, что девушка нервничает, но старается не показать. — Знаю… — выдохнула я, запыхавшись. — Прости, Тей. Я сбросила с плеч пальто, машинально передала его Тейлор и не задерживаясь шагнула к столу. Рука сразу потянулась к распечатке расписания. Взгляд пробежал по строкам, всё вроде на месте… кроме одного имени. — А это кто? — спросила я, нахмурившись и ткнув пальцем в самый низ. — Новый клиент. Виктор Клей. Он записался ещё в четверг на пробную сессию, — ответила Тейлор, наклонившись к монитору. Голос был ровным, но в уголках её губ дрогнула едва заметная тень удивления. — Ты ведь не забыла, да? Я остановилась с листом в руках, и щёки стремительно вспыхнули, как от неожиданной пощёчины. — Нет… — пробормотала я. — Здесь написано два часа дня. Но разве это не время Саванны? Тейлор подняла на меня глаза и медленно, почти с сочувствием, покачала головой. Губы были поджаты, как у учительницы, которая только что поймала ученика на списывании. — Нет, Сарада. Саванна записана на три. Мы это обсуждали в четверг, я сказала, что запишу нового клиента, и ты подтвердила запись. Мы всё согласовали. Кажется… ты забыла, да? — Чёрт! — громко вырвалось с губ. — Прости, Тейлор. Я… вообще не понимаю, как могла всё напутать… Судорожно втянув воздух, я пыталась утопить в нём растущее чувство стыда, и затем схватилась за голову. — Ладно… пожалуйста, скинь мне это расписание на почту, хорошо? — Конечно, — кивнула она, уже щёлкая по клавишам. — Я всё продублирую.  — Хорошо, — я опустила взгляд, желая исчезнуть. — Он уже там? Тейлор чуть сморщила нос, покосившись на часы. — Ага, пришёл. Уже как пятнадцать минут назад. Что со мной происходит? Я не понимала, как допустила такую ошибку. Как могла перепутать расписание? Мои клиенты были для меня как открытые книги, я знала их по именам, историям, даже по мелким деталям вроде любимого цвета. Но сегодня всё было иначе. Голова казалась пустой и перегруженной одновременно. Всё смешалось: семья, работа, отец, Германия… И это меня пугало.  Когда я приблизилась к двери кабинета, привычный приём с глубоким вдохом и счётом до десяти не сработал. Напряжение только сильнее сжало грудь, и я поняла, что всё ещё не готова переступить этот порог. Мой кабинет всегда был местом покоя и уединения. Просторное помещение с белыми кирпичными стенами, которые украшали картины. Они были разными: какие-то абстрактные, что-то реалистичное. Некоторые из них я получила от клиентов, они говорили, что им хотелось оставить частичку себя. Большинство купила на аукционах, какие-то подарил отец. В центре кабинета стоял журнальный столик из светлого дерева, на котором лежали салфетки, графин с водой и пара аккуратных стаканов. Справа мое любимое кресло горчичного цвета с мягкими подлокотниками, а слева диван оливкового оттенка, щедро усыпанный разноцветными подушками. Окна напротив, большие и удлиненные, разделенные шторами, одно из них всегда немного прикрыто. Это создавало уютную, немного интимную атмосферу. Позади моего кресла высился книжный шкаф, заполненный книгами, среди которых были и психология, и художественная литература. Даже романы. Кто не любит романы? В углу находился мой рабочий стол, а по углам растения, заботливо принесенные Тейлор из дома. С каждым месяцам они всё больше заполняли кабинет. Натянув улыбку, я закрыла глаза и беззвучно заставила себя собраться, настраивая внутренние пружины перед длинным часовым сеансом. Но когда обернулась, чтобы занять своё место, шаг внезапно застыл в воздухе: в моём кресле уже сидел мужчина. Я растерялась. Всё, что я знала о личных границах, собственных правилах и порядке, в одно мгновение рассыпалось. Он сидел спокойно, с видом человека, уверенного в своём праве быть здесь. Казалось, кресло изначально принадлежало ему, и именно он хозяин этой территории. А я лишь случайная гостья, чужая среди своих стен. Меня захлестнуло странное чувство: смятение, покалывание между лопатками, неловкость. Ощущение, что какая-то невидимая сила прижала к полу и не позволяла отступить. Я задержалась у двери дольше, чем следовало, и мужчина это уловил. Его взгляд был прямым, лишённым дерзости или грубости, но в этой сосредоточенной невозмутимости скрывалась настойчивость, способная в одну секунд перевернуть привычный порядок. Я заставила себя вспомнить, где нахожусь и кто я. Это мой кабинет, моё кресло, моё пространство… Но сейчас меня складывалось чёткое впечатление, что теперь всё это уже не имеет никакого значения. — Ох, я занял ваше место? — произнёс он, чуть прищурившись. Голос стелился бархатом, но в нём ощущалась насмешка. — Тысяча извинений. Мне сказали пройти в кабинет, вот я и выбрал это место. Оно показалось мне более… — мужчина на секунду задумался, — удобным. Но, кажется, я нарушил какой-то негласный ритуал. Судя по вашей лицевой судороге, это было равносильно тому, чтобы… ну, не знаю… сесть на вашу мать? — он чуть склонил голову, в глазах мелькнуло наигранное сожаление. — Простите за бестактность. Не сдержался при виде такой преданности к мебели. Надеюсь, вы понимаете юмор? Я в общем-то не настаиваю на буквальности. Мужчина поднялся легко и плавно, с той грацией, которая свойственна существам, не привыкшим встречать сопротивление, мельком отряхнул рукав от воображаемой пыли и ступил вперёд. Непринуждённо, но с такой уверенностью, что не оставляла сомнений, кто здесь хозяин положения. Когда расстояние между нами сократилось, я уловила сладкий аромат. Едва ощутимые пудровость ириса, свежесть лайма, тонкая древесная прохлада и мускус, оставляли за ним манящий, тянущийся след. — Да, — только и вырвалось у меня. Что-то в этой ситуации выбило меня из равновесия. Я вдруг ощутила себя не на своём месте, оказавшись в роли «пациента», а не «врача». Его голос звучал ровно, но в интонации слышалось едва уловимая нежность, почти… забота. Нет, мне лишь показалось. Или всё же… да? На короткий миг я почувствовала себя ребёнком, как тогда, когда кто-то говорил со мной слишком снисходительно. Чаще всего так делал дядя. Но почему именно сейчас это чувство оказалось таким острым? — Меня зовут Сарада Де'Лоренте, — я протянула руку, пытаясь вернуть контроль. — Но можно просто Сарада. Его губы тронула слабая улыбка, и на правой щеке появилась заметная ямочка. — Виктор Клей.  Он сжал мою руку с мягкой настойчивостью, не сводя с меня глаз.  — Прошу вас, — я выдернула руку из его, указывая на диван. Бросив сумку на рабочий стол, я быстро взяла блокнот и ручку и села в кресло. Оно было тёплым. Клей устроился на диване с такой беспечностью, точно знал это место всю свою жизнь. Одна нога была закинута на другую, правая рука лениво покоилась на спинке дивана, а левая исчезла в кармане чёрного пальто. На вид ему было около тридцати, возможно, меньше. Высокий рост, стройная фигура, острые черты лица обрамленные еле заметной щетиной. Русые волосы аккуратно уложены вбок, а тёмно-серые глаза, несмотря на внешнюю невозмутимость, тревожили. В их непроницаемом взгляде пряталось нечто большее, чем он хотел выдать. Мужчина был одет во всё чёрное: брюки из тонкой твидовой ткани, простая чёрная футболка-поло без единого принта, поверх длинное пальто, а из-под манжета мелькнули часы, идеально завершавшее образ. Даже обувь, кожаные броги, сверкавшие так, словно он ни разу не ступал ими по земле. На Викторе одежда выглядела безупречно, каждая деталь подчёркивала его силуэт. Он не снял верхнюю одежду, и это выглядело странно. Клиенты обычно расслабляются, а Клей явно не спешил сбросить защиту. Его поза была откровенно расслабленной, но рука в кармане выдавало скрытое напряжение. — Итак, мистер Клей... — я сделала паузу, чтобы уловить его реакцию. Он чуть приподнял бровь, но не сказал ни слова. — Что привело вас ко мне? — мужчина улыбнулся, чуть склонив голову. — Доктор, неужели это не очевидно? Я здесь, потому что мне нужна помощь, — его голос звучал тепло, но между строк читалась некая издевка. — Формально, я не доктор, мистер Клей, — подправила я. — У меня нет медицинского образования. — Но вы ведь людей лечите... Души, верно? Или у вас есть какая-то более пафосная формулировка для этого? Я улыбнулась в ответ, стараясь не показать, что уловила подвох, и записала наблюдение в блокнот: Тринадцатое января. Виктор Клей. Сеанс номер один. Сарказм как защитный механизм. — Помощь бывает разной, мистер Клей. Я предлагаю конкретную. Может быть, вы уточните, что вас беспокоит? — я постаралась придать своему голосу мягкость, чтобы не спровоцировать сопротивление. Виктор смотрел на меня с той же улыбкой, и в его глазах пряталось что-то, о чём я не имела ни малейшего понятия. — Слушайте, доктор, я не совсем понимаю, как это работает. Разве вы не должны задавать вопросы? Сканировать меня? Понять, что со мной не так? Его тон не был враждебным, скорее, игривым. Но мне не нравилось, как мужчина уводил разговор. — Да, я могу сканировать вас, — наклонив голову вперёд, я пыталась удержать его взгляд. — Но, честно говоря, предпочитаю, чтобы мои клиенты сами определяли свои цели. Это помогает мне понять их глубже. Виктор тихо засмеялся и откинулся на диван. Яркий луч солнца упал на левую сторону его лица, и я заметила едва различимую полоску, тонкий шрам на скуле. Почти незаметный, но если присмотреться внимательнее, его всё же можно было разглядеть.  Я поспешно отвела взгляд, когда Виктор выпрямился и вновь принял своё обычное положение. — Хорошо, пусть будет по-вашему. Мне кажется, что я... устал. — Устали? — Да. Устал от... — он сделал неопределенный жест рукой, подбирая слова, — всего. Его неопределенность немного насторожила меня. Обычно клиенты, даже самые закрытые, стараются хоть как-то намекнуть на источник своей тревоги, но Виктор упорно обходил это стороной. — Усталость, это серьёзное чувство. — Я сделала очередную запись: избегает прямых ответов. — Но оно не появляется на пустом месте, мистер Клей. Были ли у вас недавние события, которые усилили это чувство? Улыбка тронула его губы, но не дошла до глаз. — Док, а вы всегда задаёте такие сложные вопросы? — Только когда это необходимо, — я сделала паузу. — Мистер Клей, вы не обязаны рассказывать всё сразу. Но, возможно, начнете с того, что кажется наиболее важным? Виктор смотрел на меня слишком долго, и я могла бы решить, что он изучает меня, если бы не одно «но». В его взгляде не было ни капли интереса, только скука. — Ладно, начнём с простого, — в мгновение Клей оживился, как если бы услышал хорошую новость. — Я занимаюсь бизнесом. Работаю с людьми. И за последние годы, знаете ли... начинаешь уставать от них. — От людей? — Да. От их предсказуемости, слабостей, от того, как они ведут себя, когда думают, что никто не смотрит. В его словах чувствовалась некая горечь. Это зацепило меня. — Звучит так, будто вы разочарованы в людях. —  Возможно. А может, я просто слишком много вижу. — Видите? — я прищурилась. — Верно, док, — кивнул Клей. — Я замечаю то, что другим кажется неважным. Например, ложь. Не только в чужих словах, но и в тех, что человек говорит себе. — Интересное замечание, — я отметила в блокноте: чувство превосходства над окружающими. — Вы говорите, что замечаете ложь. А как насчет своей? Виктор немного напрягся, особенно это выдавала его левая рука. Она постоянно была в напряжении. Но сейчас особенно. — У меня нет причин лгать самому себе.  Я кивнула, сделав вид, что приняла его слова, хотя это был явный защитный манёвр.  — Вы так уверены. А что, если вы просто ещё не столкнулись с правдой, которую сложно принять? Впервые за время нашего разговора, Клей посмотрел на меня с неожиданным интересом. — Вы всегда так глубоко копаете?  Его вопрос вызвал во мне короткую улыбку. — Только если чувствую, что это может помочь.  Мужчина снова рассмеялся, чуть сильнее, чем раньше. — Хорошо, доктор. Считайте, что я заинтригован. Я отметила в голове, что Клей снова уходит от темы, и добавила: избегает серьёзного ответа. Его насмешливый тон, ирония, игра с темами, уход от вопросов, всё это указывало на защиту. Виктор явно не привык быть в позиции уязвимого. Возможно, он из тех, кто привык контролировать всё и всех. Но что-то в его взгляде, в том, как Клей смотрел на меня, говорило о другом. Думаю, он не просто отгораживался, но и проверял меня, испытывал. Но зачем? — Мистер Клей, — выдохнула я. — Вы говорите, что устали от людей. Но ведь вы пришли сюда, чтобы поговорить с одним из них. Мужчина прищурился. — Может быть, я пришёл, потому что думал, что вы отличаетесь, — слова Виктора прозвучали просто, но в них была глубина.  Я почувствовала странное давление в воздухе, и оно мне не понравилось. — Возможно, — ответила я, сохраняя спокойствие. — Но вы всё равно говорите с человеком. — Тогда докажите, что вы не такая, как все, доктор, — его вызов прозвучал тихо, но отчётливо. Я склонила голову набок, убирая прядь волос за ухо. — Не словами, мистер Клей, а результатами. Вот как я это доказываю своим клиентам. Повисло молчание. Его взгляд оставался на мне пустым и внимательным одновременно. Через несколько секунд Клей плавно закинул голову, правая рука скользнула к затылку, медленно опускаясь к шее. Он долго растирал кожу, это движение напоминало нервный тик. А затем снова поднял на меня тёмно-серые глаза, но теперь исподлобья. В этом положении тени ещё сильнее подчёркивали усталость, а мешки под глазами выглядели глубже. — Так всё же, мистер Клей. Почему вы здесь?

Хит

Смерть всегда приходит внезапно, но сегодня она задержалась. Она сидела напротив меня в образе молодой девушки с красивой улыбкой, прямой осанкой и короткими волосами до плеч. Жгуче чёрными и идеально прямыми. А ещё глаза. Зелёные. Я сжал кулаки, пытаясь напомнить себе, зачем пришёл. Она была целью. Всего лишь задачей. Галочкой, которую нужно поставить в моём длинном списке. Так говорил разум. Но что-то шевелилось внутри, сжимающее, беспокойное, как отголосок чужого воспоминания. Сарада смотрела на меня, как на человека, которому действительно можно помочь. Так ведь думают эти мозгоправы? Верят в иллюзию, что каждый может быть спасен. Даже я. — Почему вы здесь? — снова спросила она, изучая мой взгляд. Я задумался, делая вид, чт взвешиваю ответ, хотя в кармане пальто холодила рукоятка складного ножа. Насколько было правильным брать нож? Вариант, конечно, безопасный, никого шума, всё очень тихо и быстро, но мне совсем не хотелось возиться с кровью. Шанс испачкать новое пальто был слишком велик. Блядь. Почему я вообще должен с этим возиться? Внучка Атилы больше недели не покидала особняк, поэтому сегодняшний день был идеальным вариантом. Мы знали маршрут, нам было известно время. Виктор сам же его и назначил, когда говорил по телефону, под предлогом того, что хотел бы записаться на приём. Дело оставалось за малым, но в последний момент я всё отменил. Я и сам не понимал зачем. Возможно, чтобы насладиться этим лично? Или постараться узнать какую-нибудь полезную информацию, перед тем, как закончить дело. Хотя бы что-то... — Иногда, чтобы убить призраков прошлого, нужно сначала поговорить с ними, — наконец выдал я. Сарада кивнула, в очередной раз записывая что-то в блокнот. Девушка даже не подозревая, что призрак сидит перед ней, уже выбрав её следующей жертвой. — Так, значит, вы уже сталкивались с этим раньше? — Я бросил взгляд в сторону, на книги, выстроенные в ровные ряды. — Убивали призраков своего прошлого? Тяжело сглотнув, я на мгновение оцепенел, а потом приглушённо рассмеялся. — Приходилось. — Получается, опыт работы с психологом у вас уже есть, я правильно поняла? «Убей её, убей её, убей её» — мысль не давала покоя с тех пор, как я вошёл в кабинет. Чего я жду? — Нет, — лишь ответил я, получая в ответ короткую улыбку девушки. — Вы сказали «приходилось». То есть вы делали это из надобности, а не по своему внутреннему ощущению? «Что ты делаешь?»  В очередной раз сжав кулаки, я пытался напомнить себе зачем пришёл.  — Если не убить призраков прошлого, они возьмут это на себя. Разве нет? — Почему вы думаете, что они так же хотят вашей смерти? Пальцы Сарады сжимают ручку. Когда она быстро чёркает что-то на бумаге, я прикрываю глаза, пытаясь напомнить себе, для чего я здесь. Снова. Сейчас бы вмазать себе пару пощёчин, а еще лучше вмазать их кому-нибудь другому. Да, думаю Виктору. Конечно, Виктору… А может быть, себе? «Сделай это… Сделай…» — нашёптывал голос где-то в глубине сознания, низкий и пронзительный. «Ты так любишь оставлять раны на своей коже, Хит. Любишь испытывать себя… Боль твой воздух. Так почему бы не взять нож… и не вонзить его в себя? Прямо здесь, сейчас… Ты ведь жаждешь этого… До дрожи, до наслаждения…» — вопил он, надрываясь внутри, срываясь в бешеный визг. Я зажмурился, стискивая зубы так сильно, что в ушах звенело. «Хочешь узнать, насколько глубоко сможешь зайти в этот раз? Ну же… сделай это. Причини себе боль! Тебе понравится…» Нет, я не поддамся. Не сейчас. Только не это… Прошу… Не здесь… И вдруг смех. Громкий, хриплый, отвратительный. Он эхом раскатился в голове, забивая мысли, захлёстывая сознание мутной волной безумия. «Как же ты жалок, Хит…» Хаос в голове сплетался в чёрный клубок, тугую, душащую петлю, которая не спеша обвивалась вокруг моей шеи, а потом голос. Но не внутренний. А её.  — Мистер Клей?  Зелёные глаза Сарады смотрят прямо в мои. — Потому что они не покидают меня, — прошептал я, кажется, спустя целую вечность. — Всё время… в мыслях. Постоянно…  — Убить — не значит избавиться навсегда. Прошлое никогда вас не оставит, его можно только принять и отпустить. Понимаю, это сложно, но... — Тогда зачем вы здесь? — со злостью выплюнул я. Я снова напряг левую руку в кармане пальто, сжимая рукоять ножа. Всем телом я поддался вперёд. В этот момент пальцы Сарады замерли в движении, когда она пыталась сделать очередную запись в блокноте. — Чем вы тут занимаетесь, если всё так просто? — Я здесь в первую очередь, чтобы помочь вам понять себя, мистер Клей. — Я себя знаю. — Я так не думаю, — парирует Сарада, когда из моих губ вырывается усмешка. Тебе осталось немного. — Вы очень напряжены, может быть воды? А может, мне уже разрезать твою глотку? Сколько это займет? Минуту? Или мне хватит тридцати секунд?  «Тогда почему я всё ещё этого не сделал?!» — совались десятки голосов. — Покончить с призраками прошлого невозможно, их нельзя просто взять и убить, — не дождавшись ответа, Сарада наполняет стакан водой, поставив его напротив. Я отсчитывал секунды. Я сделаю это. Сделаю прямо сейчас. Да, вот сейчас… — Убить можно человека, если мы говорим о настоящей смерти. Но даже так он не покинет вас полностью. Представьте своего любимого человека: глаза, волосы, улыбку, прикосновения. — Заткнись. — А теперь представьте что его больше нет, разве цвет голубого неба не напомнит вам о его глазах? Или поля пшеницы о цвете его золотистых волос? — Заткнись. — Возможно, чей-то смех в толпе покажется вам до боли знакомым и родным? Заткнись! Заткнись! Заткнись! Закрой свой поганый рот! — Человек может покинуть нас, но всегда есть то, что будет о нём напоминать, мистер Клей. Это может быть всё, что угодно: книга, фильм, картина, песня. «Улыбайся, даже если твое сердце болит, улыбайся, даже если оно разбито.» Задерживаю дыхание. Кажется, секунда и я проткну ей горло. Но тело говорит о другом. Теперь я буквально проваливаюсь в мягкую спинку дивана, желая вдавиться так сильно, чтобы исчезнуть, а рука всё так же сжимает рукоять ножа. Слишком сильно. «Когда на небе тучи, ты прорвешься, если будешь улыбаться, несмотря на страх и печаль.» Давай же, сделай это! Покончи с ней прямой сейчас. Почему она продолжает говорить?  — Так же и с призраками прошлого, мистер Клей. Мы думаем, что отпустили, но одна маленькая деталь способна всполошить душу, провоцируя воспоминания забытых лет. Это как спусковой крючок, здесь достаточно секунды. «Озари своё лицо радостью, чтобы от грусти не осталось и следа.» — Давайте подумаем, есть ли что-то, что вызывает у вас такие воспоминания? Это очень поможет нам разобраться в призраках вашего прошлого. Как я уже и говорила… Я больше ничего не слышал. Совсем не разбирал слов Сарады. Воспоминания унесли меня в детство, всплывая короткими картинками. Ему снова семь лет, из кассетного магнитофона разрывается песня Jimmy Durante — Smile, а мать лежит на полу в коридоре. «И даже если глаза наполнились слезами, пришло время, когда нужно улыбнуться.» Руки отчима сжимают её пшеничные волосы. Он что-то кричит, пытаясь вразумить женщину, но мать получила слишком много ударов, чтобы всё ещё быть в сознании. «Улыбайся, какой прок от слёз? Ты поймешь, что жизнь ещё чего-то стоит, если просто улыбнёшься.» Тобиас переводит взгляд на пасынка. Хит утыкается глазами в колени, а его маленькие ладошки крепко сжимают уши. Он знал, что пришла его очередь. Мужчина наносит очередной удар, но теперь по мальчику. «Улыбайся, улыбайся, улыбайся…» Спустя вечность, я наконец набираю в лёгкие воздуха. Это было коротким рывком. Лезвие ножа в кармане сжалось тихим щелчком, пронзая ладонь и упираясь прямо в кожу. Металл прорезал мягкую плоть. Доля секунды, но достаточно для того, чтобы прочувствовать боль, возвращая мысли в реальность. Кровь тёплой струйкой медленно пробежала по пальцам. Я не убрал руку. Наоборот, сжал рукоять сильнее, позволяя лезвию глубже врезаться в кожу. С губ вырывается горький смешок, было забавно осознавать, что пальто я всё же испачкал. При чём своей же кровью. Боль нарастала, пульсировала, впивалась вместе с металлом, но в этом было странное, почти извращённое облегчение.  Мне не следовало заходить так далеко. Всё должно было закончиться на улице, у  её машины. Легко и просто. Быстрый щелчок, одно движение и больше никаких вопросов, никаких переживаний, никаких проблем. Но вместо этого я сидел в кабинете Сарады, сжимая в кармане нож, принимая его за последнюю связью с реальностью. Она сидела напротив, её голос, тёплый, мягкий, он заполнял комнату, проникал под кожу. Я пытался не слушать. Но каждый вопрос Сарады, каждый её взгляд и движения были нацелены прямо в меня. «Почему вы здесь?» — в голове прозвучал вопрос. Не тот, который она произнесла десять минут назад, а тот, что неотступно преследовал меня с самого порога кабинета. — Всё в порядке? — голос Сарады донесся до меня, как сквозь толстую стену. Я кивнул, не поднимая глаз. В порядке? Да, больно. Но эта боль была чем-то настоящим. Осязаемым. Она напомнила мне, о том, что я всё ещё жив. Пальцы начали неметь. Кровь продолжала стекать по коже, пока я не почувствовал, как мокрый след добрался до внутренней подкладки пальто. «Сильнее», — мелькнула мысль. И я сжал нож ещё крепче.  Резкое воспоминание вспыхнуло, как вспышка на плёнке. Но теперь всё было иначе: я больше не наблюдал, а играл главную роль. Мать. Её светлые волосы. Солнечные, как пшеничные поля летом. Она всегда пахла корицей и чем-то ещё… тёплым, домашним. Отчим. Его тяжелые шаги, когда он входил в дом, были для меня сигналом беды. Новый день, новая бутылка, новый скандал. Пьяный рёв мужчины прокатывался по нашему дому, как завывание дикого волка на луну. — Где ты была, тварь?! — голос, полный ненависти. — Что, снова с кем-то шлялась? Мама молчала, как и всегда. Я стоял за дверью, совсем маленький, дрожащий от страха, слишком напуганный, чтобы войти, но не способный спрятаться. Изнутри эхом разносились хлёсткие удары, сменяясь тишиной, такой пугающей, что замирал слух. А потом я всё же увидел её: с распухшими губами, с синяком под глазом, с волосами, спутанными и прилипшими к вискам от крови. И даже тогда мать ничего не сказала. — Всё хорошо, Хит, — шептала Сериз, её голос был хриплым и слабым. — Всё хорошо, малыш... Но ничего не было хорошо. Сарада что-то говорила. Я видел, как её губы шевелятся, но смысл слов терялся в шуме воспоминаний. — Мистер Клей? — голос девушки стал немного громче, напоминая о себе.  Я поднял взгляд. Сарада смотрела прямо на меня, и в её глазах читалось беспокойство. — Простите, задумался, — выдавил я, расслабляя руку. — Иногда мысли затягивают. Хотите рассказать, о чём вы думали? Я усмехнулся, пытаясь скрыть вспышку боли. Не в руке, а где-то глубже.  Тупая сука. Да что ты можешь знать?  — Думаю, я много что видел, — ответил я уклончиво. Она кивнула, как будто поняла, а затем спросила:  — Что из воспоминаний вас больше всего задело, мистер Клей?  «Задело?» — её вопрос эхом отразился в моей голове. Задело ли? Я хотел сказать, что ничего меня не задевает, что я давно перестал чувствовать боль, кроме той, которую сам себе причиняю. Но это было бы ложью. Потому что она задела. Всё задело. Удары, крики, слёзы. Я помню каждую ночь, когда мама укладывала меня спать, шепча сказки сквозь разбитые губы. Её руки дрожали, но всё равно скользили по моим волосам с нежностью, способной защитить меня от всего зла вокруг. Я притворялся, что не вижу, как по щеке матери скользит слеза, как под тонкой ночной рубашкой вздрагивают плечи. Мне казалось, что если я не замечу, значит, это не по-настоящему.  Сериз всегда смотрела на меня с надеждой. С разбитым лицом, вытолкнутая на грязное крыльцо, она продолжала улыбаться, и я ощущал, что её вера во что-то хорошее держится только на моём взгляде. Я засыпал с обещанием, что однажды смогу защитить её. Но с каждым годом Тобиас становился сильнее, а я всё ещё был тем испуганным ребёнком, который прятался за дверью. И однажды я понял: чтобы спасти себя, я должен перестать чувствовать. — Ты вырастешь и станешь сильным, Хит. Сильным, как твой отец. Слова Сериз были лживыми, но я верил. Тогда я думал, что отец бросил нас, когда мне было два года. Я совсем не помнил его, но всегда носил в себе этот образ мифического героя, который мог бы всё исправить. Но он не пришёл. Никто не пришёл. Я сидел напротив Сарады, чувствуя, как кровь продолжает течь по пальцам, всё сильнее пропитывая одежду. Но это не имело значения, она ждала ответа. — Думаю, все мы что-то теряем, док, — наконец произнёс я, избегая прямого ответа. Я даже не помнил её последний вопрос.  — И что вы потеряли, мистер Клей? — голос Сарады был мягким, но я услышал в нём скрытую твёрдость. — Веру, — сказал я, не понимая, почему эти слова слетают с моих губ. — В кого? — В людей.  Сарада слегка нахмурилась, мои слова зацепили её. — Это тяжелая потеря. Тяжёлая? Она не знала, насколько. Мать снова лежала на полу, её волосы разбросаны вокруг головы, как нимб. Но это был нимб не святой, а мученицы. Я слышал, как Тобиас кричал, как его грубый ботинок опустился на её бок. — Поднимайся, дрянь! — прорычал он. Я хотел вбежать в комнату, хотел ударить его, помочь матери, сделать хоть что-то… Но вместо этого просто замер у двери, сжимая подушку в руках. Тогда я впервые почувствовал эту беспомощность. Она засела во мне, как заноза, которую я не мог вытащить много лет.  — Мистер Клей? — голос Сарады снова вырвал меня из тисков воспоминаний. — Прошу прощения... — я вздохнул, пытаясь собрать себя. — Просто задумался. — О прошлом? — Я не ответил. — Иногда прошлое имеет больше власти, чем мы думаем, — с грустью подметила она. Слова Сарады попали прямо в цель. Я сжал руку сильнее, чувствуя, как лезвие ножа оставляет новую линию боли. — А вы? — я решил сменить тему. — О чём вы думаете, когда никто не смотрит? Она на миг удивилась, но её лицо почти сразу стало расслабленным. — О том, что я могу что-то изменить. — И вы верите в это?  Сарада улыбнулась, но её улыбка была печальной. — Иногда. Я не знал, почему её ответ так задел меня. Может быть, потому что я сам давно перестал в это верить. Девушка вновь спросила что-то ещё, но я уже не слушал. Моё внимание переключилось на тиканье часов на стене. Как в замедленной съемке, каждый удар секундной стрелки отдавался в моей голове, точно метроном, отсчитывающий время до момента, когда я уйду. Или до момента, когда я что-то сделаю. Но что? — Если желаете, я могу вас записать на следующий сеанс, — вдруг предложила она, кажется, заметив, как мой взгляд устремлён на часы. Рука ужасно пульсировала, передавая чувство боли всему телу. Я давно не наносил себе ножевых. — На завтра вас устроит? Либо могу предложить вам запись на среду. В… одиннадцать часов дня. Удобно? — Да… да, — это всё, что я мог выдавить, пытаясь прогнать боль, которая усиливалась с каждой секундой всё больше и больше. Терпеть было невыносимо. — Так когда вам будет удобно, мистер Клей? — губы Сарады сжались в неловкой улыбки, ожидая ответ. — Среда... да, среда... В среду будет прекрасно, — с трудом ответил я, поднимаясь с дивана. Я не помнил, как вышел из кабинета. В памяти остался лишь резкий хлопок двери, как финальная точка в разговоре, которого не должно было быть. Ноги двигались сами по себе, и пока коридор растягивался передо мной в бесконечную, размывшуюся линию, я отдалялся от реальности, теряя связь с тем, что только что произошло. Лестничный пролёт плыл в сознании, как в тумане, и я почти не ощущал ступеней под ногами, только быстрое биение сердца, сбившееся с привычного ритма, гулко отдавалось где-то в груди. Воздух на улице ударил в лицо цепкой, морозной волной. Я не видел ни толпы прохожих, ни машин, проносящихся мимо, ни мигающих светофоров. Улицы были шумными, перегруженными звуками клаксоны, обрывки разговоров, шаги, всё сливалось в оглушающую смесь, от которой звенело в ушах. Свернув за угол, я не отдавал себе отчёта, куда именно направляюсь, ноги несли меня по инерции, а в голове хаос. На секунду опустил взгляд и осторожно вынул руку из кармана. Кровь пропитала карман, проступая наружу тёмными, липкими пятнами. Холодный воздух заставлял её чуть схватываться на коже, и от этого передергивало весь организм, пока взгляд держался за собственное месиво. Но вместо того чтобы снова спрятать руку, попытаться остановить кровь, прижать её хоть краем футболки или сунуть в снег, я только крепче сжал пальцы и, кривясь от боли, позволял крови течь всё сильнее, нарочно усугубляя рану. Странно, но в этой боли было до тоски узнаваемое. Она оставалась тем единственным, что упрямо держало меня на привязи к прошлому, от которого я столько лет безуспешно пытался освободиться. Я снова вижу её. Мать. Такую далёкую, тонущую в пелене воспоминаний, с размытым лицом, в котором всё постепенно стирается, кроме одного. Глаза. Большие, карие, цвета кофейных зёрен, почему-то всегда оставались чёткими и живыми, навсегда отпечатавшись в моей памяти. И в каждом взгляде надежда, даже в те дни, когда от боли она едва держалась на ногах. — Ты вырастешь, Хит, — шептала мама, осторожно касаясь моей щеки. — Станешь добрым и справедливым. Но потом я замечал, как глаза Сериз гасли, наливались слезами и страхом перед грядущим. Тобиас приходил поздно, и его шаги по скрипучему полу отдавались набатом приговора для нас обоих. Я помню, как замирал, вжимаясь в матрас, желая исчезнуть. — Сериз! — его голос был мерзким, наполненным злобой. — Где ты?! Она всегда спешила к нему, стараясь заглушить бурю словами извинений, торопилась оправдаться, шептала что-то примиряющее. Но Тобиас не слушал. Для него говорили кулаки, и они всегда оказывались убедительнее. Я прятался за углом дивана, затаив дыхание, слишком слабый, чтобы пошевелиться, и наблюдал, как Тобиас снова и снова обрушивал удары на мать. Каждый его жест был заранее выверенным, привычным, а её волосы, светлые и спутанные, разметались по полу, как растекающаяся тень. В один из таких моментов мать упала неудачно, головой ударившись о край стола, и её тело сразу обмякло. Из него в одно мгновение ушла жизнь. Но Тобиас не остановился, тяжёлый ботинок продолжал подниматься и с жутким звуком опускаться ей на спину, потом в бок. Происходящее было настолько невыносимо, что мне чудилось: под подошвой его обуви трещит тонкая кость, а вместе с ней ломается что-то хрупкое прямо внутри матери… и внутри меня. — Поднимайся, сука! — кричал он, одним сильным рывком переворачивая Сериз на спину. Я хотел встать между ними, остановить Тобиаса, закричать, броситься вперёд, чтобы защитить свою мать, но тело не слушалось, а голос застревал в горле. Просто стоял, сжавшись в комок, и, прижимая ладони к полу, чувствовал, как всё внутри сворачивается от жалости и бессилия. Я был слишком маленьким, слишком ничтожным, неспособным ни шагнуть, ни вымолвить слова. Всего лишь пустое, прозрачное место, сквозь которое проходило всё это насилие, не оставляя ни малейшего шанса вмешаться. Когда Тобиас ушёл, я подбежал к ней, пытаясь поднять. — Мам, вставай... пожалуйста, — мой голос дрожал от слёз. Она открыла глаза и улыбнулась. — Всё хорошо, малыш... — эта была очередная ложь. Я остановился на углу, стараясь выровнять дыхание. Рука снова оказалась в кармане пальто, пальцы крепко сжали рукоять ножа. Зачем я цепляюсь за этот кусок железа, будто он может ответить на мои вопросы? Машины проносились мимо, из окна ближайшего кафе доносился смех, звон посуды, обрывки чьей-то нормальной жизни. Мир продолжал идти вперёд, а я стоял, застряв между прошлым, которое никак не отпускало, и настоящим, в котором не знал, как существовать. Кровь продолжала стекать по ладони, и, глянув вниз, я заметил, как она капает на белый, нетронутый снег, оставляя за мной алые следы. Я чётко понимал, что должен что-то предпринять, но не мог даже пошевелиться. Она вернулась. Её лицо. Её голос. Её запах. Опустившись на край бордюра, я чувствовал, как по телу начинает проходить мелкий озноб. И дело было не в холоде, и не в боли, сжавшей ладонь, а в чём-то куда глубже. В том, что поднималось изнутри, из самого тёмного дна. Закрыв глаза, я пытался отгородиться от всего вокруг, но в голове ясно и настойчиво пульсировала одна-единственная мысль: я подвёл её. Твой сын не справился, мама. Я не помнил, как дошел до машины. Виктор открыл дверь, но я даже не посмотрел в сторону друга.  — Хит, ты… Что у тебя с рукой?  Глаза предательски налились влагой, похожей на слёзы, и я, опасаясь сорваться на надломленный звук, только кивнул. Виктор не сказал больше ни слова, он всегда был способен ждать, умел быть рядом в нужный момент. Но я знал, друг чувствовал: что-то в этот раз сломалось. Я позволил прошлому не просто вернуться, я впустил его в себя. И теперь оно разрывало изнутри.

Сарада

Моя квартира в Чикаго всегда была чем-то вроде личного убежища. После тепла и роскоши семейного особняка, вдохновлённого тосканским стилем, с его терракотовыми оттенками, коваными перилами, тяжёлым деревом и каменными арками, этот просторный и лаконичный уголок был моим личным оазисом. Здесь не было ни громоздких гобеленов, ни старинной мебели. Только простые линии, тишина и немного лофта. Всё в сдержанных, приглушённых оттенках, идеально подчеркивавших моё одиночество. Гостиная, объединённая с кухней, была сердцем квартиры. Просторная, светлая днём и удивительно уютная вечером. Огромный белоснежный диван стоял у панорамных окон, откуда открывался захватывающий вид на ночной Чикаго, бесконечное мерцание городских огней. Рядом низкий кофейный столик и чёрная торшерная лампа, наполнявшая комнату ощущением уюта. Светлые деревянные полы сочетаются с глянцевым мрамором в холле, создающим красивые блики от потолочного освещения. Квартира была слишком большой для меня одной. Три спальни, столько же ванных комнат и гардеробная. Огромная кухня, на которой я почти никогда не готовила, и эта просторная гостиная, где я сидела на мягком диване, обхватив себя руками, прямо напротив Майкла. Голос отца уже битые пол часа наполнял каждый угол. — Как ты могла так поступить, Сарада? — его тон был громовым. — Я приезжаю домой к ужину, а тебя там нет! Ни слова, ни записки, нихрена! — Папа... — я пыталась вставить хоть слово, но его гнев разгорался всё сильнее. — Ты понимаешь, что я представлял в голове? — он продолжал, не дав мне шанса ответить. — Все возможные сценарии: угон, похищение... или хуже!  Я вдавилась сильнее в спинку дивана.  — Ты не отвечала на звонки! Я сорвался с места, как только понял, что тебя нет дома. — Я была на работе, — наконец выдохнула я, пытаясь удержать голос от дрожи. — Пап, у меня был клиенты… Телефон стоял на беззвучном. Ты же знаешь!  — На работе? — его голос стал тише, но не менее напряжённым. — Ты вернулась к работе? И даже не удосужилась предупредить меня? — Ты сам дал мне месяц, отец, — напомнила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — И этот месяц уже пошёл. Я решила, что могу вернуться. Ты ведь не был против... — Месяц! — он бросил это слово, будто оно лишилось всякого значения. — И это значит, что ты можешь уехать в город, не сказав мне ни слова? Ты хоть понимаешь, каково это было для меня? Как я места себе не находил, как в голове у меня мелькали все эти картины? Сарада, ты для меня всё. Если с тобой что-то случится... Я замолчала. Внутри всё сжалось от вины. — Пап, ты был вне дома целые сутки, — пробормотала я, уже оправдываясь. — Я полагала, что вопрос с работой решён, поэтому… — Ты даже не подумала, что мне нужно знать, где ты, Сарада? — голос Майкла дрогнул, и я поняла, как глубоко это его задело. Я вздохнула, становилось больно и стыдно. Отец был прав.  — Извини… — Я пересела ближе к нему и опустилась на диван рядом, осторожно положив голову на плечо. — Мне правда жаль, я должна была предупредить тебя. Его рука крепко обняла меня за плечи. Я чувствовала, как сердце отца колотится так же быстро, как моё. — Если с тобой что-то случится, я этого не переживу, Сарада, — произнёс он тихо. — Ты понимаешь это? Я кивнула, уткнувшись ему в плечо. — Поэтому с этого момента, — Майкл отстранился, посмотрев на меня сурово, — у тебя будет охрана. Постоянно. В холле твоего подъезда, в машине, на работе, где бы ты ни была. Это не обсуждается. — Отец... — я отпрянула, качая головой. — Охрана? Это уже какой-то перебор, совершенно лишнее! Чикаго, это не... — Сарада, — твёрдо перебил он, сжав мои руки, — не заставляй меня переживать ещё больше. Я слишком хорошо знаю, на что способны люди. Эта охрана для моего спокойствия, а не для твоего удобства. — Но я... — Всё уже решено! Я поняла, что спорить бесполезно. Голос отца был категоричен, но в его глазах читалось что-то большее. Боль, страх, ужас… Я не могла этого игнорировать. — Хорошо, — наконец выдохнула я. — Как скажешь. Майкл кивнул, видимо, удовлетворённый моим согласием. — Теперь мне пора ехать, — сказал он, глядя на часы. Отец поднялся с дивана, вытащив вибрирующий телефон с кармана пиджака. — Останься на ужин, — выпалила я, сжимая его запястья. Взгляд Майкла скользнул вниз, к экрану, и уже через мгновение он убрал телефон обратно, но я успела заметить короткий символ. Одну-единственную букву, «К». — Что у тебя есть в холодильнике? — отец изобразил подозрительный интерес. — Или, погоди… Неужели ты научилась готовить, а я пропустил этот исторический момент? Я улыбнулась впервые за весь этот разговор. — Не в этой жизни, — поджав губы, ответила я. — Но мы закажем пиццу.  — Пиццу? — Майкл поморщился, но глаза его смягчились. — Ладно, но только без ананасов. Мы громко рассмеялись, и то невидимое давление, копившееся всё это время, немного рассеялось.

***

На часах четыре утра. Я продолжала лежать, глядя в потолок, ища в нём ответы на все свои вопросы. Бессонница настигла меня вновь. Она не имела причин, но от этого не становилась менее изматывающей. Первый клиент в девять утра. Если бы я сейчас заснула, то могла бы выспаться хотя бы немного, но разум бунтовал, перебирая всё, что произошло за день. Почему я не могу расслабиться? В особняке моими мыслями овладевали планы на будущее, разговоры о дяди Кросмане и с отцом. А теперь... Теперь я не могла найти причины, почему сон убегал от меня, оставляя лишь усталость и странную тревогу. Завтра меня ждут два клиента. Первый Марк Фильман. Молодой парень моего возраста, с рыжими волосами, бледной кожей и светлыми, голубыми глазами, в которых долгое время отражалась мучительная тень пережитого. Сейчас, спустя два месяца, его состояние изменилось. Я замечала это в мелочах: в том, как он держался, как отвечал на вопросы, как смотрел. Всё это были крошечные, но такие важные шаги вперёд. Эбигейл. Имя, которое всё ещё эхом звучит в сознании Марка. Его первая любовь, его потеря. Они были вместе пять лет. Глубокая, искренняя привязанность, которую разрушил один вечер. День рождения его друга Дрю. Я помню, как его голос дрожал, когда Марк говорил об этом на одном из сеансов. Он избегал смотреть мне в глаза, будто стыдился не своей боли, а её причины. Громкая музыка, танцы, алкоголь. Обычное веселье, которое внезапно превратилось в ад. Дрю... он не просто разрушил Марка. Он «убил» Эбигейл. На дне рождения она подверглась насилию, за этим стоял не кто иной, как Дрю. Друг Марка убедил девушку в том, что тот ей не поверит.  После той ночи Эбигейл изменилась. Она стала другой: закрылась, отдалилась, потеряла интерес к жизни. Больше ничего не приносило девушке радость. И Марк, как он сам говорил, «не заметил». Парень считал это ни чем иным, как «переломным моментом в отношениях, так ведь бывает у всех, я думал, что это нормально». Но всё становилось только хуже. В один из дней, Эбигейл узнала, что беременна. Беременна от Дрю. Карабкаясь между тем, чтобы признаться во всём Марку или прервать беременность, пока это было не поздно, чтобы дальше продолжить жить так, как раньше, насколько это было возможным, она выбрала другое. Лишить себя жизни.  Когда Эбигейл покончила с собой, то оставила записку, где рассказала обо всём произошедшем с ней. О чувствах предательства, которые её не оставляли, о том, что не могла больше выдерживать давления, которое заполоняло всё внутри, о том, как боялась, что Марк не поверит ей, ведь именно Дрю убедил девушку в этом. И о том, что она любила Марка больше всего на свете.  Он не переставал винить себя и верил, что, будь он внимательнее, смог бы её спасти. Мир Марка окончательно рухнул. Слова Эбигейл открыли ему правду, но не дали облегчения, а только добавили вины. Теперь он считал себя главным виновником в смерти девушки.  Когда Марк впервые пришёл ко мне, он выглядел... мёртвым. Не физически, конечно. Но в нём не было жизни. Он сел на край дивана, сгорбившись, словно пытаясь уменьшиться в размерах. — Почему вы здесь? — спросила я, начав с основного вопроса. — Потому что больше не могу, — ответил он тихо, почти шёпотом. Эта фраза отозвалась во мне эхом. Она была пропитана такой горечью и безысходностью, что у меня защемило сердце. На протяжении нескольких первых сеансов Марк говорил мало. Его фразам предшествовали долгие паузы. Иногда он просто молчал, и я позволяла этому молчанию существовать. Такие клиенты требуют особой деликатности. Нельзя торопить их и выдвигать предположения, которые они ещё не готовы услышать. У Марка, как и у большинства моих клиентов, основной проблемой было чувство вины. Это не просто эмоция, а разрушительный механизм, который обесценивает все попытки двигаться вперёд. Я начала с когнитивно-поведенческой терапии. Мы разобрали его мысли о том, что он «должен был спасти Эбигейл», на составляющие. — Давайте разберём эту мысль, Марк, — сказала я однажды. — Вы говорите, что могли что-то сделать. Как бы это выглядело? Как именно вы бы спасли Эбигейл? — Я не знаю, — его голос дрогнул. — Может быть, заметил бы что-то… Возможно, заставил бы её поговорить со мной. — А вы пытались? Он замолчал, и я увидела, как его пальцы судорожно сжали подлокотник дивана. — Пытался, — прошептал Марк. — Значит, вы сделали всё, что могли. То, что произошло, было вне вашего контроля. Вы не несёте ответственности за действия Дрю, это не ваша вина. Но принять это оказалось нелегко. Каждый раз, когда мы обсуждали его вину, Марк возвращался к записке Эбигейл, словно она была его приговором. Ещё одна техника, которую я использовала, это десенсибилизация и переработка движением глаз. Она помогла Марку снизить интенсивность воспоминаний о тех событиях. — Я хочу, чтобы вы представили ту ночь, — говорила я, направляя его внимание. — Думайте об этом как о фильме. Вы наблюдаете со стороны. Позвольте воспоминанию просто быть, но не погружайтесь в него. Сеансы давались ему непросто. Иногда Марк останавливался, чтобы перевести дыхание и прийти в себя. Но со временем я начала замечать, что он меняется: плечи расправились, движения утратили резкость, а в голосе появилась твёрдость, которой раньше не хватало. Прошло три месяца, и я видела, как он начал возвращаться к жизни. Марк не забыл Эбигейл, и я понимала, что этого никогда не произойдёт. Но теперь, говоря о ней, он не только испытывал боль, но и благодарность за все моменты, которые они успели разделить. Второй клиенткой была Фиона Стилл. Она пришла ко мне около полугода назад, и наша работа с ней была долгой, глубокой и... болезненной. Женщина с яркой внешностью, кудри, обрамляющие лицо, тёмная кожа, её большие карие глаза, всё это вызывало ассоциации с уверенностью и жизненной энергией. Но во взгляде Фионы была скрыта другая сторона, сторона, которая привела её ко мне. Фиона страдала от синдрома выжившего. Несколько лет назад девушка потеряла младшую сестру в автомобильной аварии. Сестра была пассажиром в машине, которую вела сама Фиона. — Я виновата, — сказала она на нашем первом сеансе, избегая моего взгляда. — Если бы я ехала медленнее, не отвлеклась... была внимательнее, сестра осталось бы в живых. Я слушала её, стараясь не перебивать. Для неё эти слова были, пожалуй, самыми трудными, которые она произносила за последние годы. Фиона рассказала, что с тех пор её жизнь изменилась. Она стала избегать близких отношений, боясь причинить кому-то ещё боль, ушла с работы, объяснив это «эмоциональным выгоранием», но на самом деле, как она сама призналась позже, боялась, что любая ошибка с её стороны может навредить другим. Синдром выжившего парализовал её. Каждый день Фионы был наполнен мыслями о том, что она не заслуживает жизни, в то время как её сестры больше нет. Наши сеансы начались с рассказов об аварии. Вначале Фиона избегала деталей, но со временем начала раскрывать всё больше. С ней я так же использовала методику когнитивно-поведенческой терапии, чтобы помочь осознать Фионе, как её мысли усиливают чувство вины. — Фиона, — сказала я на третьем сеансе, — вы чувствуете вину, потому что потеряли сестру, но давайте зададим себе вопрос: можете ли вы гарантировать, что ситуация сложилась бы иначе, если бы вы поступили по-другому? Могли ли вы предотвратить аварию с полной уверенностью? Она молчала, а потом покачала головой. — Нет. Я... я не знаю. Мы обсуждали, как часто чувство вины маскирует не только утрату, но бессилие. Страх Фионы перед ошибками был её способом контролировать то, что она не могла изменить. В одной из сессий я предложила технику экспозиции к прошлым воспоминаниям. Мы мысленно возвращались к дню аварии, чтобы она могла увидеть события с другой перспективы. — Фиона, представьте, что вы смотрите на эту ситуацию со стороны. Что бы вы сказали женщине за рулём, если бы это была не вы? Она задумалась. — Я бы сказала, что она не могла это предвидеть. Что это была случайность. — Так почему вы не можете сказать это себе? Именно тогда Фиона заплакала. Впервые за всё время она позволила себе задуматься о том, что, возможно, её вина не так абсолютна, как ей казалось. С того дня я стала замечать перемены: выражение лица стало мягче, голос решительней, а в глазах впервые появился интерес к будущему. Уже на седьмом сеансе Фиона поделилась, что подала резюме на новую работу, и это прозвучало как настоящий шаг к жизни, в которой снова есть место надежде. — Я хочу попробовать снова. Может быть, если я найду в себе силы работать, это будет первый шаг к прощению себя. Мы также уделяли внимание отношениям с родными. Семья Фионы старалась поддерживать её, быть рядом, подставлять плечо, но она отстранялась, словно за каждой попыткой общения скрывалась опасность снова столкнуться с болью. Она избегала их не из-за равнодушия, а из-за страха. Страха напоминания о сестре, о её внезапном уходе, о том, что до сих пор не давало покоя. На одном из сеансов я предложила попробовать иной путь: написать письмо сестре. Всё, что сдерживалось годами, все недосказанности, все слова, которые не решалась произнести вслух, всё то, что осталось внутри и продолжало давить. Пусть это будет письмо, в котором можно позволить себе наконец сказать всё. — Вы можете не показывать это письмо никому, — сказала я. — Но это поможет вам выразить то, что вы носите в сердце. Спустя неделю Фиона принесла письмо. Прочитав его вслух, она не удержалась и заплакала, но в этих слезах уже не было той прежней безысходности. Только освобождение. — Мне кажется, что я наконец позволила себе попрощаться, — призналась она. На последнем сеансе она выглядела иначе: спокойнее, увереннее, с лёгкой улыбкой, которая раньше казалась недостижимой. В голосе появилась мягкая сила, в движениях собранность. Рассказывая о переменах, Фиона призналась, что снова начала общаться с друзьями, позволила себе смеяться без причины, легко, без страха и вины, возвращая то, что так долго оставалось утраченной частью её жизни. — Сарада, — сказала она, улыбаясь, — я думала, что никогда не смогу простить себя. Но теперь я понимаю, что это не прощение, а принятие. Я больше не чувствую, что жизнь проходит мимо меня. Фиона покинула мой кабинет с той же ровной, почти гордой осанкой, с которой появилась в самом начале, но теперь в её взгляде было нечто большее, чем просто внешняя красота. Глаза девушки светились тем тихим, тёплым светом, который не даётся извне и не зависит от одобрения других. Он рождается только внутри, когда человек наконец позволяет себе поверить в собственную силу. Я посмотрела на часы. Пять утра. Сон так и не пришёл, поэтому, поднявшись с кровати, я направилась на кухню, где уже знала: кофе станет моим лучшим союзником. День обещал быть долгим и сложным. Но внутри было то редкое ощущение стойкости, которое не давало усомниться в себе.