Траектория боли, которой мы стали

Сарада

Когда в воскресную ночь мне написала миссис Делевин и сообщила, что доктор Миллер подхватил какой-то странный вирус, из-за которого, из соображений безопасности, его решили изолировать на две недели, первое, что я почувствовала, было облегчение. Ведь благодаря этому самому карантину мне не придётся в понедельник ехать в клинику и лично сдавать недельный отчёт на проверку. Вместо этого достаточно будет просто отправить его по электронной почте. Это, разумеется, не делает сам отчёт лучше. Но хотя бы избавляет меня от неловкости и смущения, которые неизбежно возникнут, если я услышу холодный голос доктора Миллера, пункт за пунктом разбирающий мои ошибки. В этом я не сомневалась ни на секунду. Сессии я провела из рук вон плохо, а сам отчёт составила ещё хуже. Хотя, чему тут удивляться, если большую часть его я писала в четыре утра, едва удерживая глаза открытыми, да ещё и находясь в особняке. И да, я продолжаю винить в этом всём проклятый дом и его обитателей, включая саму себя, потому что каждый раз, когда я решаю остаться здесь на выходные, обязательно происходит что-нибудь из ряда вон. И как по какому-то злому правилу, я снова оказываюсь в самом эпицентре этой суматошной неразберихи. Если бы в тот момент я поддалась искушению всё немного упростить, могла бы спокойно приукрасить отчёт, нарисовать видимость блестящих сессий и спокойной клинической рутины. На короткое мгновение я действительно задумалась об этом варианте. Но, в конце концов, что-то внутри меня всё-таки оказалось сильнее. Я села, закрыла глаза и решила оставить всё как есть. И честность, пожалуй, ещё никогда не отдавалась таким горьким привкусом. Рабочая неделя, пожалуй, ещё никогда не тянулась так мучительно медленно. Понедельник начался давным-давно, а пятница всё никак не наступала. И, прежде всего, это ощущение возникало из-за того, что я проводила сессии одну за другой, при этом каждая из них проходила абсолютно непродуктивно и, по моей трезвой оценке, совершенно провальной. Это продолжалось не день, не два и даже не три. Подобное состояние длилось уже вторую неделю. С того самого момента, как я поговорила с Робертом и узнала о проблемах, связанных с «Равикой». И, на первый взгляд, всё закончилось для нашей семьи достаточно благополучно: в пятницу планировалось открытие отеля, главная угроза устранена. Но события, произошедшие в особняке в субботу, обрушились на меня новой волной, бесчестной, грубой, изматывающей. Перед глазами до сих пор всплывала та сцена во дворе: Николь, волочащая Джессику по земле, Аарон, который впервые за столько лет открыто сказал всё, что накопилось у него внутри. Отец был резким, твёрдым, не допускающим ни малейших сомнений в своей позиции. Он встал перед Николь, не стесняясь ни охраны, ни семьи Бандера, и пригрозил ей тем, что заберёт детей, если подобное когда-нибудь повторится. В тот момент мне казалось, что ничего более унизительного быть не может. Но зная нашу семью, я почему-то была уверена, что это всё ещё далеко не предел. Стыд, смешанный с жалостью, раздражением и даже какой-то болезненной брезгливостью, не отпускал меня с самого того дня. Всё, что произошло с Джессикой, было по-настоящему отвратительно. Но сильнее всего меня потрясло даже не само насилие, а то, как в доме решили вести себя на следующее утро. Было воскресенье, и семья вела себя так, будто накануне не произошло абсолютно ничего. Когда спустившись на завтрак, я увидела за столом улыбающуюся Николь, то с трудом сдержала себя, сделала вид, что не слышу ни её голоса, ни звучащих от бабушки фраз. Просто развернулась и молча ушла обратно в комнату. К счастью, никто ничего не спросил, не остановил, не попытался притворно поинтересоваться моим состоянием. Я думаю, все и так прекрасно всё поняли. Где-то внутри я искренне надеялась, что Николь хотя бы попытается извиниться перед нами. Я не ждала покаяния, но хотя бы попытки признать вину. Однако она просто сидела за столом, ела брускетту, запивала её кофе и безмятежно беседовала с бабушкой, сидящей напротив. Обе выглядели так, будто это был самый обычный, даже приятный завтрак. Я не могла понять, почему бабушка так снисходительно относится к Николь. Всегда, даже в те моменты, когда та явно становилась причиной конфликта, затевала ссору или откровенно вела себя вызывающе, бабушка неизменно оставалась на её стороне. Раньше я думала, что это как-то связано с дядей Кросманом, к которому бабушка была особенно привязана, но теперь я уже не понимаю, в чём причина этой слепой лояльности. Особенно после всего, что случилось в этот раз. Николь действительно перешла все границы. Но, похоже, никого это по-настоящему не волновало. Единственное, что порадовало, отец всё-таки поставил её на место. Хотя я была уверена, что после этого он выслушал немало. Позже, уже ближе к вечеру, я узнала, что Джессика уволена. Точнее, формально она ушла по собственному желанию, потому что ни один другой вариант просто не рассматривался. Конечно, ей не дали уйти с пустыми руками, за молчание и преданность девушку щедро отблагодарили. Цена того, чтобы замолчать о собственном унижении, составила сто тысяч долларов. Об этом мне рассказала Мэри, когда я случайно столкнулась с ней в проходе, ведущем на кухню. На самом деле, я хотела поговорить с ней ещё утром, узнать, как чувствует себя Джессика, хотя бы просто взглянуть ей в глаза, но не смогла. Мне было стыдно. Я не знала, что сказать, не понимала, с чего начать. Поэтому каждый раз откладывала этот момент, уговаривая себя, что подойду чуть позже. И только когда к середине дня я поймала себя на том, что всё ещё ничего не ела, а голод начал напоминать о себе тянущим урчанием, я отправилась на кухню, чтобы взять хоть что-нибудь. Именно там я и столкнулась с Мэри. Она рассказала, что Джессика дочь её соседки. У девушки есть младшая сестра, которая ещё учится в школе, и родители. Отец инвалид, прикован к коляске после тяжёлой аварии, с тех пор требует постоянного ухода и медикаментозной поддержки. Мать сейчас безработная. Раньше она много лет работала в районной библиотеке, но из-за сокращения штата и ухудшения здоровья мужа вынуждена была уйти. Искать новую работу в такой обстановке было почти невозможно, и на фоне этих обстоятельств Мэри как-то случайно встретила Джессику в подъезде. Та спросила, не знает ли она, где можно подработать, была готова взяться за любую работу, без капризов и условий. Тогда Мэри обратилась к бабушке с просьбой помочь, так Джессика и оказалась в особняке, устроившись домработницей и проработав здесь всего две недели. Помимо ста тысяч долларов, Атила оплатил и лечение её отца. Мэри сказала, что сейчас мужчине закупили полный курс препаратов для поддержания работы суставов и снятия болевого синдрома, наняли сиделку на три месяца вперёд и даже поставили новую инвалидную коляску. И всё это произошло меньше чем за сутки. Эффект Де’Лоренте, никак иначе. Конечно, никто из нас не был настолько наивен, чтобы принять это за помощь. Жест, безусловно, выглядел благородно, но от ощущения, что за ним скрывалось банальное стремление замести следы и «закрыть рот», легче не становилось. Дорога от работы до отеля занимала двадцать минут, но из-за вечерних пятничных пробок мы простояли в дороге целый час. И если честно, где-то на подкорке сознания мысль претвориться больной казалась мне настолько заманчивой, что я почти поверила в то, что действительно заболела, но всё это разрушилось так же быстро, как звонки Камелии. Буквально с самого утра, и даже в перерывах между клиентами. А попасть под гнев Камелии, это… ну знаете, побоялся бы даже Роберт.  Самым трудным во всём этом было даже не само открытие отеля. Не необходимость появиться на публике, говорить дежурные фразы, улыбаться в камеры. Гораздо сложнее было другое, стоять рядом с семьёй и делать вид, что ничего не мешает нам быть вместе. Притворяться, что мы по-настоящему близки, что уважаем и поддерживаем друг друга, что искренне рады этому дню. А те сцены в особняке были всего лишь незначительным эпизодом, недостойным внимания. Мне, если честно, не хотелось даже видеть их. Ни ругаться, ни что-то выяснять, просто не быть рядом. Хотя бы не так скоро. Но я понимала, что прийти всё равно придётся. Потому что это наш отель, наша семья, и в такие моменты никто не спрашивает, готова ты к этому или нет. Машина плавно остановилась у парадного входа, и Орландо сразу же вышел, по привычке угадывая даже те движения, которых я ещё не совершила. Он открыл мне дверь, и я кивнула ему в знак благодарности, даже не дожидаясь помощи. Воздух был свежий, по-зимнему прозрачный, но удивительно мягкий. Вялый февраль медленно отступал, оставляя на улицах только клочья подтаявшего снега и редкие пятна льда в тени. Я сделала несколько шагов к входу, но, уловив, что Орландо идёт следом, обернулась. — Орландо, я могу сама добраться, — сказала, слегка склонив голову. — Не переживай, тут точно никто никуда не выскочит из-за угла. Всё абсолютно безопасно. Он не остановился сразу, но на секунду замешкался, обдумывая, стоит ли спорить. — Всё равно провожу, — произнёс упрямо. — Мне так будет спокойнее. Вздохнув, я посмотрела прямо в его доброе, но упёртое лицо. — Поверь мне, ты ещё будешь жалеть, что не сбежал отсюда сейчас. Нас ждёт вечер из серии «пять часов стоя, три часа улыбаясь и ещё час делая вид, что всё нравится», — я наклонилась ближе, улыбнувшись уголком губ. — Так что иди лучше сейчас, отдохни. И Карлосу передай: пусть все хоть немного наберутся сил.  Орландо усмехнулся. Молча, едва заметно, но с той самой выразительной мимикой, в которой читалось и понимание, и лёгкая покорность. — Как скажете, — проговорил он в ответ и кивнул. — Тогда мы подождём внизу. — Спасибо, — ответила я, и, не оглядываясь, направилась к дверям отеля, стараясь не думать о том, сколько всего ждёт за этими стенами. Я прошла внутрь, толкнув стеклянную вращающуюся дверь, и сразу оказалась в пространстве, которое скорее напоминало интерьер ювелирного салона, чем лобби отеля. Потолки высокие, с изящной лепниной, мягкий свет струился из-под огромной хрустальной люстры, отражаясь в полированных поверхностях. Воздух был приятный, с едва уловимым ароматом жасмина и какого-то древесного масла, запах дорогого, хорошо продуманного комфорта. Но в этой безупречной картине царил хаос. Повсюду суетились люди: у колонн завершали установку композиций из живых цветов, к прожекторам спешно протягивали провода, в гарнитуру летели команды, короткие, резкие, не терпящие возражений. Сотрудники отеля, флористы, охрана, фотографы и ассистенты сливались в один беспорядочный, но чётко выверенный ритм подготовки. По мраморному полу проехала тележка с серебряными ведёрками под шампанское, следом за ней мелькнул юноша с мотком ленты в руках. Один из рабочих на ходу уронил скотч, тихо выругался и, не сбавляя шага, подхватил его прежде, чем тот коснулся пола. Всё вокруг напоминало ожившие декорации праздника. Я уже подошла к лифтам, когда инстинктивно потянулась в сумку за телефоном, чтобы набрать Камилу. Пусть напомнит мне номер, а то в такие дни память у меня превращается в дуршлаг. Но, достав телефон, я увидела погасший экран. Разряжен. Отлично. Развернувшись, я к направилась к стойке регистрации. За ней сидела девушка. Хрупкая, аккуратно причёсанная, с серьёзным выражением лица и жестами, в которых чувствовалась хроническая нехватка времени. Она одновременно печатала на ноутбуке и делала пометки в блокноте, мельком проверяя экран, документы и входящие сообщения, всё происходящее требовало её внимания сразу — Добрый день, — начала я. Девушка не отреагировала, поглощённая экраном. — Извините, — повторила я, на этот раз отчетливее, в голосе появилась стальная нотка, не оставляющая пространства для возражений. — Мне требуется ваша помощь. У меня забронирован номер, но я не могу вспомнить… — Конечно, — отрезала она на автомате, даже не взглянув на меня и не дав договорить. — Фамилию, пожалуйста. — Де’Лоренте, — произнесла я ровно, без единой эмоции. И девушка застыла. Словно кто-то нажал невидимую кнопку паузы в её механизме. Всего на мгновение, ровно на столько, сколько требуется системе, чтобы обработать критическую команду. А затем её голова резко взлетела вверх, глаза распахнулись, и она выпрямилась по струнке, сразу же поднявшись с места. — Прошу прощения, мисс Де’Лоренте, я… я не сразу поняла… Конечно, ваш номер готов. Часть семьи уже прибыло, сейчас я… — Она сделала какой-то знак рукой, возможно, кому-то за стойкой, и тут же вернулась ко мне. — Сейчас вас проводят. Девушка обошла зону регистрации, жестом подозвала молодого парня в форме, тот оказался рядом в долю секунды. — Пожалуйста, проводи мисс Де’Лоренте в её номер, — проговорила она с извинением. От меня не укрылось, как изменилась интонация: теперь в ней звучало подобострастие, подчёркнутая вежливость и тот специфический страх, который возникает у человека, внезапно осознавшего, что он стоит на краю карьерной пропасти. — Благодарю, — сказала я спокойно, едва кивнув, и повернулась к парню.  Тот молча повёл меня вперёд, к лифтам, и я двинулась за ним, слыша за спиной торопливые шаги и звон телефонных вызовов. Отель жил своей праздничной, напряжённой жизнью. А я просто шла. Хотела бы сказать, что думала о чём-то конкретном, но в голове было лишь желание добраться до номера, сесть на край постели и выдохнуть. Хотя бы на пару минут. Номер «522» встретил меня безупречной элегантностью. Тридцать седьмой этаж, панорамные окна которого занимали почти всю стену, и отсюда открывался чистый, ровный вид на город. Я прошла дальше. Номер разделён был на две части: слева располагалась спальня, выполненная в той самой классике, которая не требует ни модных акцентов, ни объяснений. Высокое изголовье кровати, мягкий тёмный бархат, выверенная симметрия прикроватных тумб, тёплые бронзовые бра, ровный пушистый ковёр, и всё это в оттенках графита, молочного и чёрного, без излишеств, но с явным акцентом на вкус. В изножье скамья с прошитой кожей, специально созданная для того, чтобы бросить на неё пальто или устало сесть, разуваясь. Правее гостиная. Огромная, светлая, с мраморным полом и глубокими мягкими креслами цвета топлёного молока. На кофейном столике высокая ваза с белыми розами, стопка глянцевых журналов, поднос со стеклянными бутылками разных напитков, рядом порционные пирожные, десерты в креманках, свежие ягоды и нарезка фруктов. Пространство выглядело так, словно его только что оставил кто-то очень спокойный, собранный и даже немного скучающий. Никакой вычурности, только идеальные линии, детали и та самая дорогостоящая простота, которую никогда не купишь спонтанно. В этом интерьере всё было заранее продумано: от светильников до того, как ложится тень на плинтус. Стильная, взрослая сдержанность. Сбросив с себя пальто, я скинула обувь и бездумно плюхнулась на кровать. Она оказалась упругой, но мягкой, созданной для того, чтобы принять усталость и растянуть по поверхности. Несколько секунд я просто лежала, глядя в потолок, а потом медленно повернула голову, и мой взгляд упал на высокий платяной шкаф у стены. На его дверце висел чехол.  Поднявшись, я подошла к шкафу. Потянулась к вешалке, сняла её с крючка, расстегнула молнию, и платье предсталo передо мной во всей своей красоте. Минималистичное, без единого лишнего шва, вышивки или каких-либо украшений. Длинное, шелковое, на тонких бретелях, оно струилось изнутри чехла, как вода. Ткань была лёгкой, атласной, переливалась на свету то холодным нефритом, то глухим оливковым, в зависимости от угла взгляда. Обычно я не выбирала таких цветов. В моём гардеробе преобладали более привычные, базовые оттенки: серый, чёрный, белый. Но сегодня… сегодня хотелось чего-то другого. Особенного, без слов. Я едва успела провести пальцами по гладкому шелку, как в тишине номера раздался характерный звук электронного замка. Дверь открылась с глухим щелчком, и голос, полный раздражения, тут же наполнил комнату: — Сарада, ты издеваешься? Я тебе звоню уже миллион раз. У тебя телефон отключён, ты вообще в курсе? — Господи… — пробормотала я себе под нос, обернувшись. Камелия стояла в проёме, облокотившись на косяк. Светлые волосы спадали ей на плечи длинными, небрежными локонами, будто она только что вышла из рекламы какого-нибудь швейцарского спа. Макияж был идеален, с акцентом на алые губы, которые делали её образ одновременно гламурным и слегка дерзким. Вместо платья на подруге был только белоснежный халат, запахнутый небрежно, как у человека, который давно чувствует себя здесь как дома. Я машинально оглянулась на прикроватную тумбочку. Рядом с обувью, прямо на полу, валялась сумка. Телефон, разумеется, так и остался внутри, не поставленный на зарядку. Но я ни на секунду не удивилась. В последнее время я стабильно забывала самые элементарные вещи. Вот и теперь: прекрасно осознавая, что он разрядился, всё равно даже не подумала его достать.  — Честно? — вздохнула я, бросив платье на кровать. — С головы вылетело.  Камелия закатила глаза, подошла ближе, и я уже по её шагам поняла: сейчас будет лекция. Точнее, саркастическое ворчание с дружеской интонацией.  — Ладно, по крайней мере ты не опоздала. Так что на этот раз будешь прощена, — она прошла в угол комнаты и опустилась в бархатное кресло. — Ого, — выдала я, удивляясь её неожиданному спокойствию. — Что? — Камелия вскинула брови. — Да просто… Какое великодушие с вашей стороны, мисс Бандера, — усмехнулась я. — Рассказала бы Роберту, да боюсь, не поверит в благосклонность собственной сестры. — Да иди ты, — фыркнула Камелия и тут же прыснула со смеху. Через час я была полностью готова. Точнее, почти. Я успела принять душ, щедро намазаться всеми маслами и кремами, которые только нашлись у Камелии, вылить на себя полфлакона любимого парфюма и даже нанести немного лосьона с шиммером. Он деликатно подсветил ключицы и плечи, придавая коже едва уловимое сияние. Камелия посоветовала, и, стоит признать, эффект был действительно красивым. С макияжем решили не усложнять. Ничего броского, только один акцент на глаза. Я попросила визажиста слегка удлинить стрелки и добавить накладные ресницы по внешнему краю. Это сделало взгляд выразительнее, но без излишней театральности. С волосами колебалась. В какой-то момент возникло искушение собрать их в высокий пучок, но в последний момент я передумала и просто оставила как есть, лишь ещё раз выпрямив кончики. Иногда лучше не мешать тому, что уже хорошо само по себе. Когда настал тот самый момент и я наконец смогла надеть платье, ничего не вышло. В буквальном смысле. Молния сбоку заела, и всё это очень быстро превратилось в типичную ситуацию из разряда «почему именно сейчас». Я сначала попыталась действовать спокойно, не спеша, надеясь, что всё поддастся. Но молния явно жила своей жизнью и отказывалась идти навстречу. В какой-то момент терпение лопнуло, и я, уже не особенно себя контролируя, резко дёрнула за замок. Это было похоже на последнюю попытку надежды, а возможно, нервный срыв в миниатюре. Итог был одинаков: замок рывком слетел с молнии и остался в моей руке. — Чёрт! — Что случилось? — Камелия ворвалась в спальню. — Этот идиотский замок, — буркнула я, едва сдерживая стон, больше похожий на отчаянный скулёж, и плюхнулась на колени прямо на ковёр. — Дай-ка я взгляну. Камелия подошла ближе, опустилась рядом и протянула ладонь. — Держи, сотвори чудо, — протянула я ей крошечный металлический обломок. Во взгляде подруги читалось всё, что она не сказала вслух. Коротко: ничего хорошего. Идей было, конечно, много. Самая идиотская заключалась в том, чтобы позвать Роберта и попросить его приручить платье. Ну, а что, вдруг он тайно мечтал о карьере кутюрье. Вторая идея выглядела чуть более реалистично: найти новое платье. Но время, как назло, поджимало. На часах было уже начало девятого. Большинство бутиков давно закрылись, а даже если бы какой-то волшебным образом всё ещё работал, доехать до него среди вечерних пробок, это как минимум пара часов в никуда.  Я всерьёз задумалась, что это знак. Ну правда. Вселенная, очевидно, не хотела, чтобы я сегодня куда-либо шла. Может, остаться здесь, устроиться в кровати, включить какое-нибудь глупое, бессмысленное теле-шоу, и просто расслабиться. Но подруга уже строила планы. Камелия знала, как спасать вечер. Она подготовилась основательно, потому что собиралась сменить образ в середине вечера. Первое, в котором она была сейчас: кремовое, обтягивающее, с открытыми плечами и драпировкой на талии. Платье сидело на ней так превосходно, что даже зеркало наверняка сказало бы спасибо. А второе, по её словам, было более смелым. С дизайнерским уклоном и парой смелых деталей, которые подруга явно приберегла на десерт. Размер у нас с Камелией был один и тот же. Она, конечно, была чуть выше, но вряд ли это могло испортить картину. В конце концов, сейчас в приоритете была не мода, а спасение. И отказываться от него мне как-то не хотелось. Когда Камелия раскрыла чехол и извлекла оттуда платье, её лицо озарилось такой торжественной радостью, будто она только что нашла утерянную гробницу фараона, при этом абсолютно уверенная, что внутри будет не пыль, а золото и бриллианты. Я же… просто прикрыла глаза. На секунду. Мне даже не хотелось смотреть на это, потому что в глубине души я уже знала, что сейчас увижу. И была права. — Скажи, пожалуйста, Камелия, — я вздохнула, упираясь пальцами в переносицу. — Прозрачный корсет, это и есть тот самый дизайнерский акцент? — Ну давай без драмы, Сарада, — отозвалась она, бросив платье на кровать и скрестив руки на талии. — Оно потрясающее. Просто ты не привыкла к таким вещам. — Что именно ты подразумеваешь под «таким», и особенно тревожит вот эта твоя интонация, — я прищурилась.  — У тебя всё аккуратно, слишком просто. Иногда даже… немного скучно. — Это называется минимализм. Например, как платье на тебе сейчас. — Да! — оживлённо воскликнула Камелия. — Но я же не всегда так одеваюсь. Сегодня вот захотелось примерить образ такой себе миссис Кеннеди. — Неужели, — я не удержалась от усмешки. — И что, президента ты к образу уже подобрала? — Президент? — она загадочно улыбнулась, не сводя с меня взгляда. — Скажем так… мне повезло с кандидатурой получше. И знаешь, ему не нужен Белый дом, чтобы все слушали только его. Я нахмурилась. — Стоп… Ты сейчас серьёзно? Хочешь сказать, что встречаешься с кем-то, а я даже не знаю? — Думаю, ты удивишься, но тебе даже не придётся его представлять. Ты уже с ним знакома… — подруга замялась, — просто немного с другой стороны. — Подожди… ты ведь не… — я почувствовала, как слова застряли у меня в горле. Секунду помолчала, а потом: — Кто он?! — Господи, Сарада! — Камелия вдруг рассмеялась, отмахнувшись рукой. — Конечно нет. Ну ты чего? Я же шучу. А вариант с президентом звучит заманчиво. Как думаешь, из меня вышла бы неплохая первая леди? Ну, самая стильная, это уж точно.  — Ну ты и дура, Кам, — фыркнула я и, не удержавшись, схватила подушку с кровати, запустив её в подругу. — Ладно, ладно, — выдохнула она, закинув подушку на кресло. — Мы вообще-то обсуждали проблемы куда серьёзнее, чем любовные переживания. Так что, дорогая, тебе срочно пора попробовать что-то новенькое. Самое время выбраться из своей зоны комфорта. — Я прекрасно знаю, где у неё границы, — я указала на платье. — И вот это… уже далеко за чертой. Корсет полбеды, но декольте… Кам, он буквально уходит в область солнечного сплетения. — Это называется V-образный вырез. И он, кстати, идеально переходит в линию корсета. Я уверена, на тебе это будет смотреться сногсшибательно.  — Слишком громкое слово для одежды, в которой мне будет страшно нагнуться. — Просто примерь, — сложив руки в умоляющий жест, прошептала подруга. —  Ради меня, ну пожалуйста. И, конечно, я сдалась. Сначала закатила глаза к потолку, затем издала протяжный, драматический стон, в котором угадывалось показное недовольство, и всё же протянула руку к платью. Потому что Камелия смотрела на меня с таким видом, будто на кону была не просто очередная примерка, а её личная, стратегически важная победа. И, возможно, где-то в глубине души шевельнулось крошечное любопытство: а вдруг? Вдруг это платье и вправду окажется тем самым? Но в этом, конечно же, я не призналась бы никогда. Даже под пыткой. Когда двери лифта распахнулись, мы с Камелией вышли в просторный холл, откуда сразу открывался балкон, ведущий к главному залу. Банкетный зал на сороковом этаже поражал масштабом. Казалось, у него нет ни начала, ни конца, только бескрайнее пространство с головокружительно высокими потолками, уходящими вверх метров на двадцать, если не больше. Правая стена представляла собой сплошную линию панорамных окон, за которыми открывался выход на стеклянную террасу, сверкающую в ночной подсветке. Свет рассыпался по мрамору и позолоте, по стеклу и шелку, отражаясь в бокалах, в хрустальных люстрах, в заколках и глазах. Всё вокруг сияло, походя больше на шкатулку с драгоценностями, которую открыли на показ. В зале было невероятно многолюдно. Мужчины в костюмах, женщины в платьях, от которых буквально кружилась голова, струящихся, сложносочинённых, с вырезами, пайетками, шлейфами. Кого-то можно было узнать по громким фамилиям, кто-то угадывался по вспышкам камер. На каждом шагу мелькали фотографы, операторы, официанты с подносами, журналисты с микрофонами. Возле фуршетных столов уже толпились люди, обсуждая меню, декор, инвестиции и чьи-то украшения. Банкетный зал жил собственной жизнью, красивой, эффектной, роскошной до последней салфетки. И посреди этого сияния стояла я. В платье, которое Камелия назвала эффектным, смелым и дерзким. Оно действительно село идеально, как будто его шили точно по моим меркам. Чёрное, приталенное, с глубоким вырезом, полупрозрачным корсетом из сетки и небольшим шлейфом. Оно подчёркивало всё, что я обычно старалась скрыть или хотя бы не выделять так явно. Ткань была мягкой, текучей, играла на свету и не оставляла права на скромность. Камелия не уставала повторять, что мне нечего стесняться, что я выгляжу великолепно, что сменить образ, это всегда глоток воздуха. Но всё это, как ни странно, не помогало. Стоило хоть раз за долгие годы выйти из своей стилистической тени, позволив привычным линиям и цветам уступить место чему-то чужому, пусть и красивому, как в голове всё равно начинал звучать тихий вопрос: а точно ли это я? Мы с Камелией спускались по мраморным ступеням, и чем ближе становился зал, тем ощутимее было напряжение в моих плечах. Камер стало больше, вспышки слепили глаза, отовсюду доносились голоса и смех, и вся эта роскошь сжималась вокруг, становясь глянцевого антуража, в котором мне совсем не хватало воздуха. Но всё же я старалась держать спину прямо, не смотреть по сторонам и делать вид, что абсолютно уверена в каждом сантиметре ткани, обтягивающей мою фигуру. Камелия же, напротив, чуть позади, напевала себе под нос что-то в такт музыке, явно довольная собой. И если кто из нас и шёл сейчас по лестнице, то это я. Для подруги же каждая ступенька превращалась в подиум, по которому она шла с идеальной грацией, не уступая Алессандре Амбросио. Едва мы дошли до середины лестницы, как взгляд сам собой нашёл отца среди толпы. Даже с такого расстояния его выражение было более чем красноречивым. Майкл Де’Лоренте смотрел на меня с лицом, в котором смешались удивление, строгость и какое-то раздражение. Настоящая родительская реакция на нечто из ряда вон. Эмоции, в которых читалось не «ты выглядишь плохо», а «почему ты выбрала именно это». Мне даже не нужно было гадать, в чём причина. Всё дело было в платье. В этой ткани, в посадке, в глубоком вырезе. В выборе, который я осознанно сделала, и за который теперь, пусть и без слов, должна была держать ответ. В этот момент, точно почувствовав надвигающуюся бурю в лице Майкла, Камелия склонилась ко мне, не сбавляя грациозного шага. — Пойду поищу маму. Её где-то занесло между прессой и гостями. Позовёшь, если что? — Конечно, — кивнула я. — Найди её, только не потеряйся сама. Она усмехнулась, нежно сжала мою руку и, ловко развернувшись, исчезла в толпе, оставив меня у подножия лестницы. Отец уже ждал. Майкл был в своём привычном репертуаре: безупречно выглаженный тёмно-синий костюм, белая рубашка, запонки цвета тёмного золота. Он улыбался так, как и положено отцу на семейном торжестве, но в его глазах я по-прежнему видела то, что умела считывать с детства. И нет, как бы мне ни хотелось думать иначе, но мне не показалось. Майкл действительно был чертовски зол и, как всегда, изо всех сил старался этого не показывать. — Сарада, — начал он, как только я приблизилась, — наконец-то. Я успела лишь кивнуть, как его рука обвила мои плечи и осторожно притянула к себе, одновременно чуть наклонившись ближе. — Ты выглядишь… неожиданно. В его голосе звучала та самая отточенная интонация, которую он использовал на переговорах, когда хотел сказать «что за херня?», но приходилось говорить «весьма любопытно». — Рада тебя видеть, папа, — заметив вспышку камеры, я прижалась к его щеке, быстро, формально, и тут же отстранилась. — Мы ведь обсуждали с тобой дресс-код. — Обсуждали, — кивнула я, скрестив руки. — Но, если помнишь, дресс-код был «праздничный». Платье, между прочим, вечернее. — Оно вечернее, да, — проговорил он чуть тише. — Но тут слишком много «вечера», Сарада. — Пап, — я приподняла брови, — если ты хочешь сказать, что это платье слишком смелое, можешь говорить прямо. Майкл качнул головой, и на его лице мелькнула тень улыбки. Не радостной, скорее, натянутой и дипломатичной. В ту же секунду отец кивнул кому-то за моей спиной. — Ты уже сказала это за меня. — Камелия говорит, что мне идёт. — Ну, конечно, — фыркнул Майкл. — И как я сразу не догадался? Слишком узнаваемый вкус. — У моего платья проблемы с молнией, она наоборот мне помогла, пап, — обиженно буркнула я. — Камелия умеет убеждать. Особенно когда речь о том, что ей нужно. — Отлично, значит, теперь за каждым решением платья стоит тайная сила Камелии? — попыталась пошутить я.  Отец чуть улыбнулся, и на секунду мне показалось, что напряжение между нами отступило, что всё в порядке, почти как раньше. Даже позволила себе расслабиться, но в этот момент мимо нас прошёл фотограф, и где-то сбоку вспыхнула камера. Я сразу поняла, что эта эмоция была не для меня, а для объектива. Просто жест, нужный для кадра, чтобы всё выглядело правильно.  — Сегодня особенный вечер, Сарада, — голос Майкла прозвучал жёстче, чем я ожидала. — И я хочу, чтобы каждый из нас показал, что мы семья. Сильная. Влиятельная. Уважаемая. Сегодня не должно произойти ни малейшего дерьма. Ни намёка. Поняла? Я едва заметно напряглась, чуть отстранив плечи. Отец смотрел прямо, взглядом, от которого хотелось потупить глаза. И я, действительно, опустила. — Ты хочешь, чтобы мы сыграли в эту идеальную семью, да?  — Я хочу, чтобы ты не давала поводов говорить лишнее, — отрезал он. Мне даже стало не по себе. Неужели он настолько взбешён только из-за платья? Казалось бы, ничего сверх того. Да, оно немного выбивалось из моего привычного стиля, было чуть смелее, чем обычно… Но чтобы реагировать с такой сдержанной, холодной резкостью в голосе, словно я уже успела подставить всю семью, даже не открыв рта… Видимо, дело было не только в платье. Но я решила не спрашивать. Не сейчас. Просто кивнула, безмолвно соглашаясь, мол, всё понимаю, и сделала шаг в сторону. Я прошла мимо небольшой группы гостей, обронила кому-то улыбку вежливую, но пустую, и на секунду остановилась, подыскивая взглядом дедушку. Мы с ним ещё не виделись, и мне действительно хотелось подойти, дать понять, что мы все здесь, вместе. Но как только я сделала шаг вперёд, кто-то позади коснулся моей руки. Легко, деликатно, но всё равно неожиданно. Я обернулась, немного защитно, и на миг сердце забилось быстрее, прежде чем успело распознать лицо. Роберт. Он стоял вполоборота, пряча половину выражения, и смотрел сверху, изучая меня своими голубыми глазами. На нём был серый костюм, классика, которая сидела не как дресс-кодный наряд, а как старая удобная куртка, с узкими плечами и слегка расстёгнутым воротом рубашки. — Ты бы хоть предупредила, — сказал Роберт негромко, едва слышно. — Я, конечно, видел тебя издалека, но всё же. Такое появление… Не по сценарию. Я ничего не сказала. Просто смотрела и не могла понять, что именно притягивает взгляд, его улыбка, волосы или та самая родинка у виска, которую я помнила с детства. Наверное, всё сразу. — В этом платье, как ты понимаешь, меня может узнать разве что экстрасенс. Он усмехнулся, слегка склонив голову. — Сарада, да хоть в парике и с маской… Ты бы всё равно выдала себя походкой. А когда нервничаешь, это заметно сразу. Я опустила глаза, чувствуя, как воздух между нами дрожит. Зал вокруг существовал отдельно, где-то позади. Слышались вспышки камер, смех, музыка, но я не могла уловить ни одного слова. Всё сливалось в гул. А потом в голове всплыла суббота. Не сцена с Джессикой. А та, что случилась за десять минут до неё. Мы сидели на террасе. Вся семья за длинным деревянным столом, солнце ложилось пятнами на скатерть, пахло дымом от гриля и  смехом Хизер. Все говорили вперебой, шутили, наливали бокалы, а я… я почти ничего не помню из этих разговоров. Потому что сидела в конце стола, рядом с ним. Мы с Робертом не вписывались в эту картинку, были вставлены в неё с другого холста. Он говорил только со мной, и на мгновение всё вокруг растворилось. Ни одного постороннего взгляда, ни одной мысли, не связанной с этим разговором. В ту секунду между нами замкнулся круг, и в нём было всё, от детства до чего-то нового, не названного. Перед глазами всплывает момент, когда засмеялась в ответ на его шутку, откинулась назад, сидя на стуле, и почувствовала, как теряю равновесие. Всё произошло быстро, Роб подхватил меня одной рукой за локоть, второй за спину, незаметно притянув к себе. Я глубоко вздохнула, пульс сбился с ритма, и мы оба замерли. Глаза в глаза, дыхание к дыханию. Он не отпустил сразу, а я и не отстранилась. А дальше, как во сне, подняла руку и провела по его волосам. Это было внезапно, даже нелепо, слишком нежно, чтобы быть дружеским, и слишком легко, чтобы сразу признать это чем-то большим. Но мы оба знали, это уже не было случайностью. С того дня прошло всего пять дней. И за это время мы не сказали друг другу ни слова. Правда, один раз Роберт всё же написал, как обычно, по-дружески, просто спросил об обстановке в доме после всей этой истории с Джессикой, Николь и Аароном. И с тех пор ничего. Но вот теперь он стоит передо мной. Мы снова лицом к лицу. — Ты выглядишь прекрасно, Сарада. И я не о платье. Я не ответила сразу. Просто выдохнула и отвела взгляд. Была уверена, что если задержусь в этом взгляде ещё на секунду, скажу не то. Или скажу всё. — Спасибо, — всё же произнесла я чуть позже, спокойно, стараясь держать голос ровным. — Хотя я сама ещё не решила, хорошо это… или странно. — Странно, — он усмехнулся уголком губ. — Но хорошо. Даже очень. Ты просто не привыкла к таким взглядам на себя. Хотя я давно их вижу. Я снова посмотрела на него, уже не скрывая улыбки. — Это прозвучало подозрительно. — Привыкай, — ответил он, слегка наклоняясь, будто кто-то мог подслушать. — Сегодня мы вообще должны говорить друг другу много странных вещей. Такая ночь. — И что ещё ты собираешься мне сказать? Роберт не сразу ответил. Только провёл взглядом по моим плечам, чуть дольше, чем стоило бы, задержался на ключицах, а потом вернулся к глазам. — Ничего такого… Просто рад, что ты здесь. Я кивнула и сказала, что хочу поздравиться с бабушкой и дедушкой, хотелось наконец их увидеть. Роберт указал рукой куда-то в сторону сцены, где стояли накрытые столы, украшенные цветами, и я действительно увидела их. Они сидели вдвоем, как всегда идеально собранные. Эта ночь была не просто важным моментом, а спектаклем, который играется уже не первый год. Двинувшись в ту сторону, я пробирались сквозь гостей, бокалы, вспышки, случайные взгляды и изысканные запахи духов. Я пыталась не думать. Или хотя бы думать поверхностно, не заглядывая глубоко. Просто улыбнуться, обнять их, сказать что-то нейтральное и, может быть, даже сесть рядом на пару минут. Но мысли шли впереди меня, выстраивали внутренний коридор, из которого не было выхода. Я любила их. Особенно дедушку. Его голос, жесты, привычку держать за руку, даже когда я уже была взрослой. Я любила их несмотря ни на что. Но любовь не отменяет понимания. И именно это было невыносимо, потому что понимание отравляло всё. Да, конечно, мы семья… Но я всё больше чувствовала, что эта фраза не про тепло и близость, а про замкнутость. Про невозможность быть вне, про то, что если ты родился с этой фамилией, то больше не принадлежишь сам себе. В той ситуации с Джессикой всё было предельно ясно. И тем не менее с самого начала всем стало важно не истина, не справедливость, не травма, не чувства, а порядок, внешняя чистота, репутация… да как угодно. Главное, чтобы всё выглядело чисто, гладко, блестяще, как идеально вымытый фасад нового отеля. А Джессика… она была всего лишь неровностью, которую нужно было замазать. Иногда мне кажется, что я такая же, только с другой формой маски. Я пошла в психологию, чтобы помогать, в надежде вытащить людей из того, из чего сама не могла выбраться. Мне думалось, что это будет моим искуплением, некой внутренней амнистией. Но с каждым годом я понимаю, что ты не можешь вытащить других, когда сам продолжаешь жить в доме, стены которого насквозь пропитаны ложью. Я лгу каждый день. Не громко, не нарочито, а где-то между делом, как нечто привычное. Обманываю пациентов, уверяя, что всё обязательно наладится, а заодно и коллег, даже доктора Миллера, притворяясь, что моя жизнь собрана по всем правилам. И главное, лгу себе, что я не такая, что у меня всё иначе, что мой путь, это выбор, а не попытка убежать от истины. Но никакого пути нет. Есть только попытка бежать на двух параллельных тропах, которые никогда не пересекутся. И рано или поздно я провалюсь между ними. Может быть, я и есть зло. Только не громкое, не жесткое, не грубое, как мы привыкли его представлять. Ведь зло, это не всегда крик, ярость или насилие. Иногда оно умеет правильно говорить, держать спину, сохранять спокойствие, и именно в этом его сила. Потому что такая форма зла вписана в систему. Быть хорошей, не спорить, не конфликтовать, не выделяться, вовремя улыбаться и играть свою роль образованной, умной, чуткой дочери. И самый страшный парадокс в том, что я действительно такая. Я умею слушать, понимать, быть правильной и даже удобной. Но, возможно, именно в этой правильности и кроется самая устойчивая форма зла, та, что научилась сосуществовать с совестью.  Я всякий раз нахожу для себя оправдание, уговариваю себя, что всё неоднозначно, что у нашей семьи тоже есть свет, что в нас есть любовь, забота, тепло, и что всё куда сложнее, чем может показаться со стороны. Но, может быть, всё на самом деле очень просто. Ведь каждый раз, когда ты выбираешь промолчать там, где должен был сказать правду, когда делаешь вид, что не заметил, когда отводишь взгляд, ты уже становишься частью того самого, что когда-то сам осуждал. И всё же… несмотря ни на что, я шла к ним. Потому что, как ни крути, кроме них у меня никого нет, и при всей сложности, мы всё равно семья. Со всеми конфликтами, со всей болью, с дырами, недосказанностями, ненавистью, любовью, страхом и надеждой. Мы семья. И, может быть, в этом мире действительно больше ничего не осталось, или я просто слишком устала, чтобы продолжать бороться. Но сегодня мне не хочется сражений. В этот вечер я хочу лишь позволить себе поверить, что всё в порядке. Что этот зал с цветами, с музыкой, с новыми стенами и безупречно чистыми скатертями на самом деле означает начало чего-то другого. Чего-то более светлого. Без крови, без прошлого. Даже если всё это окажется иллюзией и исчезнет уже завтра, я всё равно хочу прожить её до конца. Мой взгляд снова устремился в сторону сцены, к столику, который был отделён широкой композицией из живых цветов, а вокруг него специально оставалось немного свободного пространства. Само мероприятие давало понять, кто здесь центр тяжести. И как только я подошла ближе, Атила повернулся первым. Он был в классическом чёрном смокинге, с белоснежной рубашкой, всё сидело на нём безупречно, как и всегда. Но не это бросилось мне в глаза, а то, как дедушка улыбнулся, увидев меня. Тепло, искренне, так, что всё остальное на исчезло. В этот миг во мне вспыхнуло детское облегчение, и груз сам собой сполз с плеч. Я улыбнулась в ответ, настоящей улыбкой, с той искренностью, которая всё реже появлялась у меня в последнее время. — Вот и наша красавица, — сказал он, вставая, и я уже подошла ближе, чтобы обнять его. — Ты выглядишь великолепно, дедушка, — прошептала я, крепко прижимаясь к его плечу. — А ты просто ослепительна, — Атила отстранился, чтобы посмотреть на меня, и, по выражению его лица, я поняла, ему действительно понравилось. — Правда, Эсме, ты только посмотри на нашу девочку. Я повернулась к бабушке. Эсме сидела, как всегда, прямая, элегантная, в длинном чёрном платье в пол, расшитом мелкими камушками, которые мерцали при каждом её движении. Волосы были убраны в аккуратный хвост, макияж подчёркивал скулы, серьги сверкали мягким светом. Всё в её образе кричало о роскоши и статусе, полагающемся хозяйке вечера. Я склонилась, чтобы обнять её, и почувствовала запах духов, знакомый с малых лет. — Я так рада за вас, — сказала я, и голос мой был действительно счастливым. — Всё получилось потрясающе. И я даже не сомневалась, что вы справитесь. — Это много значит, Сарада, — ответил Атила, и я увидела, как он довольно кивнул, разрешая себе, наконец, выдохнуть. — Мы очень старались. И слава Богу, всё позади. — Это только начало, — добавила бабушка. — Начало нового, светлого пути, который каждому из нас предстоит продолжить ради Кросмана. Я уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но почувствовала чей-то взгляд. Повернув голову, встретилась глазами с Николь, её карие зрачки смотрели прямо на меня. Она приближалась к нам со стороны сцены, в ярко-красном платье, которое сразу притягивало взгляд. Ткань была плотной, без чего-либо лишнего, только гладкая, матовая поверхность, идеально облегающая силуэт. Открытые плечи, чёткая линия декольте, и строгий крой платья-футляра, уходящего в пол, создавали образ лаконичный, уверенный. И, как бы ей ни хотелось казаться скромнее, слишком эффектный, чтобы остаться незамеченной. Карамельные волосы были уложены в мягкие локоны, спадавшие на плечи и спину, и этот оттенок действительно ей шёл. Сейчас Николь выглядела именно так, как должна выглядеть героиня из глянцевой рекламы: ухоженная, собранная, знающая себе цену. Но я так же помнила и другую Николь, ту, которую знала ещё в школьные годы, когда, возвращаясь домой с уроков, нередко наблюдала за ней украдкой.  Тогда её волосы были тёмными, насыщенного глубокого оттенка, напоминавшего мокрую древесину после дождя, и именно в таком образе она впервые запечатлелась в моей памяти. Позже, в один из тех дней, что почему-то особенно врезаются в память: Николь перекрасила волосы, добавив блики, сделав их светлее. Я поймала себя на том, что не могла отвести взгляд, снова и снова возвращаясь к этому новому образу, как к чему-то недосягаемому и одновременно бесконечно желанному. Долго потом мечта о том, чтобы иметь такие же волосы, жила во мне, не отпуская. Упрямое желание стать на неё похожей. В те годы, когда девочки только начинают придумывать себе идеалы, я уже знала, что, став взрослой, хотела бы быть как Николь.  И до чего же это всё теперь кажется ироничным, если взглянуть на то, кем мы стали и как стоим друг перед другом. — Добрый вечер, — произнесла она, улыбаясь, и эта улыбка была вежливой, безукоризненной, как и всё в ней сегодня. — Добрый, — отозвалась я, осторожно приблизившись. Мы обменялись поцелуями в щёку, соблюдая идеальный тон, и, конечно, улыбнулись, потому что камеры были всюду. — Ты прекрасно выглядишь, — сказала Николь спустя короткую паузу. — Правда. — Спасибо. И ты тоже, — кивнула я. — Красный тебе идёт. — Я знаю, — усмехнулась Николь. — В конце концов, что-то же должно меня спасать. Я не стала развивать тему. Просто улыбнулась и оглянулась по сторонам. — А Аарон? Он здесь? — Конечно, — ответила Николь с тем самым лёгким оттенком усталости в голосе, который выдавал, что разговоры про сына стали привычными. — Где-то на террасе, кажется. По крайней мере, я видела его минут десять назад. С кем-то говорил. Я кивнула. Не потому что это было важно или требовало ответа, а просто чтобы сохранить спокойствие на лице, как невидимую защиту. Иногда молчаливое согласие, самый простой способ не позволить себе распасться на части. К нашему столику постепенно подтянулись дядя Калум, Аарон и отец. Все занимали свои места, как по заранее известной расстановке, где каждому отведена определённая роль. Чуть поодаль, в полутени светового прожектора, я заметила Фьюри с Моникой, он что-то негромко говорил ей на ухо, она кивала, не отрывая взгляда от сцены.  В стороне от них стояли Роберт с Камелией, сосредоточенные на каком-то своём, едва уловимом разговоре, в котором угадывалась привычная, давно устоявшаяся динамика. Как и у многих братьев и сестёр, у них бывало всякое: могли и поспорить, и повздорить, особенно учитывая характер Камелии, которая вспыхивала мгновенно, но так же быстро отходила. Роберт же, как всегда, оставался сдержанным и, кажется, давно привык к её резким выпадам. Сейчас они выглядели совершенно мирно, даже уютно: Камелия что-то весело говорила, оживлённо жестикулируя, а Роберт тихо посмеивался в ответ. Аарон был рядом, и в то же время где-то далеко. Он стоял неподалёку, с бокалом шампанского в руке, глядя куда-то вглубь зала. Скучающий, рассеянный, отрешённый. На нём был чёрный смокинг. Волнистые волосы уложены немного хаотично, но именно эта небрежность придавала ему особое очарование. Я даже поймала себя на мысли, что вижу Аарона в таком виде, кажется, впервые. И, надо признать, он выглядел хорошо. Ещё минут через тридцать, на сцену вышла ведущая вечера. С первого взгляда было понятно, что это кто-то знакомый всем, её походка, выражение лица, интонации в голосе. Я узнала её сразу, это была Брианна Стилл. У неё своё шоу на чикагском телевидении, где она с особой прожаркой разносит гостей за глупости и берёт серьёзные интервью у политиков и актёров. Возможно, за пределами Иллинойса её и не узнавали, но здесь она была звездой уровня первых страниц. Обаяние в остром языке, которое пробивается даже сквозь сарказм. Невысокая, в блестящем серебристом комбинезоне, с короткой стрижкой и идеально подобранными серьгами, Брианна выглядела так, как могла бы одинаково легко вести светский ужин, зажечь толпу в баре и при случае отвесить пощёчину любому сенатору в прямом эфире. Появление женщины вызвало оживление. Люди переглядывались, кто-то засмеялся ещё до того, как она взяла микрофон. — Дамы и господа, — Брианна сделала театральную паузу, давая публике настроиться на её волну. — Я бесконечно рада видеть вас здесь. Но ещё больше я рада, что нахожусь здесь сама. Пропусти я это торжество, моя дорогая матушка немедленно вычеркнула бы меня из завещания. Так что благодарность мистеру Де’Лоренте, он сегодня буквально спасает мне жизнь. Смех раздался сразу в нескольких концах зала. Кто-то хлопнул в ладоши. Я почувствовала, как рядом бабушка Эсме чуть качнула головой, усмехнувшись в уголках губ. Такой одобрительной реакции я от неё давно не видела. — Этот вечер, безусловно, про роскошь, успех, гламур и прочее, — продолжала Брианна, проходясь взглядом по залу, — но мы-то все знаем, что настоящая драма случилась три дня назад, когда Атила Де’Лоренте наконец подписал последний документ. Я была свидетелем. Он даже вспотел. Настоящие эмоции, я вам клянусь. Кто-то позади захлопал в ладоши, с такой показной иронией, будто мы действительно присутствуем на съёмках вечернего шоу. А я даже не улыбнулась. Только едва заметно приподняла брови, и на секунду прикрыла рот ладонью, скорее рефлекторно, чем всерьёз. Потому что это, конечно, была шутка. Но прозвучала она так, словно Брианна сидела совсем рядом в то самое утро, когда Роберт рассказывал мне о проблемах с акциями отца в «Равике», о сорванных сроках и о том, как это могло поставить под угрозу всё открытие. — А если серьёзно, — сказала она уже немного мягче, — это действительно большое событие. Я знаю, что для многих из вас этот отель, не просто архитектура и дорогая мебель, а символ труда, вложений, рисков и очень длинных, нервных дней. И сегодня мы открываем двери не просто новому зданию, а, надеюсь, новому будущему. Более светлому, стильному и желательно с отменным шампанским.  Брианна на секунду замолчала, улыбнулась в толпу, и в этот момент свет немного подался вперёд, выхватывая её фигуру на фоне сцены. — А теперь настало время услышать человека, благодаря которому вся эта махина стоит здесь, а я в своих любимых туфлях и с микрофоном, а не дома на диване. Ваши аплодисменты… Атила Де’Лоренте.  В зале поднялся шум. Кто-то зааплодировал первым, и следом за ним, как по команде, захлопали все. Люди вставали с мест, оборачивались к сцене, чтобы получше разглядеть. Лица, взгляды, свет софитов, всё на это слилось в единое движение ожидания. На большом экране за сценой появилось лицо дедушки, и в этот момент я поняла, что он действительно готовился к этому вечеру долго. Его смокинг сидел идеально, белая рубашка подчёркивала уверенность, голос, когда он начал говорить, звучал чуть ниже обычного, но от этого только крепче. — Добрый вечер, — поприветствовал он, немного наклонив голову в знак благодарности. — Я очень рад видеть всех вас здесь. Сегодня особенный день для нашей семьи. Для всех, кто работал над этим проектом. Этот отель не просто здание, он символ перемен, шаг в будущее, в котором мы хотим видеть не только роскошь и статус, но и комфорт, безопасность, доверие. Мы прошли долгий путь, и каждый в этом зале, часть этого пути. И особенно важно для меня, что то, что мы видим сегодня, началось с мечты моего старшего сына, — Атила на секунду замолк, набрав в лёгкие воздуха. — Кросман не дожил до этого дня, но его стремление и идея живут здесь вместе с нами. Я благодарен каждому из вас за поддержку, за веру, за присутствие. От всего сердца спасибо. Дедушка замолчал, и зал снова наполнился аплодисментами, тёплыми, уютными, без показной пышности. В них слышалось одобрение, усталое облегчение: всё действительно состоялось. Кто-то в зале кивал, кто-то снимал на телефон, а рядом с Атилой на экране начали мелькать кадры: стройка, рабочие, монтаж, залитый светом бетон, свежевыкрашенные стены, детали интерьера. Роскошь обрела свою подкладку в лице тех, кто её создавал. И в этой нарезке неожиданно появилось нечто живое, подлинное. Мгновение, когда за стеклом и камнем проявилось человеческое. Что-то, что, возможно, почувствовал каждый в зале, пусть всего на короткий миг, но достаточно, чтобы замереть. Я стояла в стороне и наблюдала, как дедушка неспешно спускается со сцены, наклоняет голову, улыбается кому-то из первых рядов, а ведущая, отступая на шаг, уступает ему место. Всё происходило ровно, выверено, почти сценически, каждое движение было заранее просчитано. Но в этом не чувствовалось фальши. И несмотря на всё, что я думала и чувствовала раньше, я вдруг поняла: он действительно гордится этим днём. И, наверное, впервые за долгое время дедушке удаётся не просто сохранить внешний образ, но и ощутить внутри нечто, напоминающее покой. Тот самый, который мы все давно разучились чувствовать. Когда Атила вернулся на своё место, и аплодисменты постепенно начали стихать, к центру сцены подошла Брианна Стилл. Её походка была плавной и точной, держа микрофон, она остановилась у самого края подиума, стремясь сократить расстояние между собой и залом. Взгляд пробежался по гостям, прищуренный, хитроватый. Брианна явно собиралась пошутить над каждым из нас, и мы знали, что наверняка да. — Ну что, официальную часть объявляю закрытой. Все громкие речи произнесены, пафосные фотографии отсняты, и теперь можно, наконец, выдохнуть и перестать изображать из себя приличных людей, — рассмеялась она. — А для полного счастья нам нужно всего две вещи: больше шампанского и один потрясающий диджей, который раскачивает не только бит, но и публику. Уши испытают блаженство, а ноги завтра будут проклинать вас за каждое движение. Брианна ловко указала рукой на сторону сцены, и там, под аплодисменты и игру света, появился диджей. Высокий, с короткой бородой, в чёрной водолазке и наушниках, с выражением лица, словно он собирался спасать музыкальный вкус мира. Его имя высветилось на экране позади — DJ Léo Vega. Несколько человек в зале сразу взвизгнул от восторга. Вокруг затанцевала подсветка. Музыка начала нарастать, и пространство, ещё секунду назад залитое золотом церемонии, наполнилось живым, упругим ритмом. Праздник действительно начался. Музыка началась сразу, и первые аккорды пронеслись по залу уверенно громко. Люди постепенно начинали подстраиваться под его темп: некоторые покачивался у столов, большинство вышли на танцпол. Он миксовал треки с ювелирной точностью и чувством стиля, достойным музея современного искусства. Звучали старые хиты в новой аранжировке, неожиданные вставки, переходы, от которых зал оживал. На танцполе быстро становилось тесно.  Гости смеялся, кружились в объятиях, кто-то просто стоял с бокалом шампанского, покачиваясь в такт. Воздух стал душным, насыщенным запахами духов, свечей и охлаждённого алкоголя. Свет стробоскопов плавал по лицам, оставляя на коже тени и отблески, а музыка пронизывала движение, делая его легче, смелее. Мы с Камелией тоже были там. Она первой потянула меня за руку и, смеясь, буквально вытащила на танцпол, пока я ещё делала глоток из своего бокала. Наверное, не стоило пить второй, но именно он сделал мои движения чуть свободнее, мысли медленнее, а мир вокруг ярче. Хотя, скорее всего, дело было не в шампанском, а в том самом моменте, в котором я позволила себе расслабиться. Сделать вид, что всё в порядке, и наконец-то принять правила игры. Камелия закружилась рядом, смеясь, её светлые волосы вспыхивали в свете прожекторов, развеваясь в такт, напоминая кадр из старого голливудского фильма. Насыщенный, немного нереальный, слишком сказочный. Я не удержалась и рассмеялась в ответ, почувствовав, как волна лёгкости прокатилась по телу. Мы двигались в такт музыке, легко, свободно. Всё происходящее за пределами танцпола потеряло значимость, а на этих нескольких квадратных метрах можно было наконец-то дышать по-настоящему. Взявшись за руки, мы начали кружиться быстрее, в этом была какая-то беззаботность, которой нам всем так не хватало.  Мне казалось, что на этих нескольких квадратных метрах танцпола время сдвинулось. Музыка нарастала, зал отступал куда-то вглубь, становился лишь фоном. Оставались только движение, свет, ритм и странное, забытое ощущение лёгкости, как будто изнутри вдруг стало просторнее. Я не могла вспомнить, когда в последний раз чувствовала такую свободу. Всё прочее растворилось, и мы просто продолжали танцевать, позволяя себе жить настоящими моментом. Однако, как оказалось, счастье зависит не только от душевного состояния, но и от того, насколько сильно не болят твои ноги. А мои, кажется, уже отваливались. Брианна была права. После часа танцев, без передышки, в туфлях на каблуках, я почувствовала, как в икроножных мышцах появляется знакомая усталость, которая решительно превращается в боль. Видимо, я становлюсь слишком взрослой для такого рода развлечений. Или просто забыла, насколько тяжело быть лёгкой. Я склонилась к Камелии, улыбнулась, едва не рассмеявшись, и сказала ей, что мне нужно немного перевести дух. Сделала вид, что хотела освежиться, хотя на самом деле мечтала просто сесть, куда угодно, хоть на край ступени, хоть прямо посреди танцпола. Вздохнула и добавила, что, пожалуй, зайду ещё и в туалет, чтобы привести себя в порядок. Камелия кивнула, не сразу, задумчиво, а потом всё же подошла ближе и шепнула, что тоже бы не отказалась немного отдышаться.  И в тот момент, точно подгадав всё идеально по времени, музыка стала затихать. Диджей, до этого державший ритм вечера, постепенно сбавил громкость, последний бит растянулся на несколько тактов, и танцпол сам по себе остановился. Люди начали переглядываться, ещё находясь внутри своей волны. Мы с Камелией замедлили шаг, повернувшись к сцене. Мужчина поднял руки и с широкой улыбкой поблагодарил всех, сказав, что это был только первый сет, и позже они обязательно продолжат. По залу снова прокатился лёгкий смех, некоторые зааплодировали, другие выкрикнули благодарность. На сцену вернулась Брианна, своём сверкающем комбинезоне, с микрофоном в руке и выражением лица, которое означало только одно: сейчас будет что-то новенькое. Она дождалась, пока в зале воцарится тишина. Сделав шаг вперёд, провела глазами по танцполу, задержалась на первых рядах и бросила шутливый взгляд в сторону одного из столов, откуда ей улыбнулась Эсме. Слова снова перешли к Брианне, и она заговорила так, как если бы всё это происходило в её гостиной, среди старых друзей и домашней обстановки. — Ну что ж, — протянула Брианна, — думаю, вы уже успели размять ноги и вспомнить, зачем всё-таки нужны эти ужасно неудобные, но чертовски красивые туфли. Диджей наш выдал жару, как обещал, и сейчас отправился перевести дух. Надеюсь, не навсегда… А пока он ищет, куда спрятаться от восторженных поклонниц, я с удовольствием приглашаю на сцену коллектив, который, возможно, не заставит вас прыгать до потолка, но точно поможет сделать вид, что вы знаете, что такое «хороший вкус». Брианна выдержала паузу, зал заулыбался. — По специальному заказу самого господина Де’Лоренте… мы добавим немного джаза в этот вечер. Так, знаете, чтобы напомнить себе, что музыка, это ещё и про вкус, а не только про басы. Она вытянула руку к закулисью и с торжественным видом объявила: — Встречайте: Velvet Side!  Я невольно задержала шаг, оглянувшись, не хотелось упустить ни слова. Но позволила себе это лишь на секунду. Ни каблуки, ни лодыжки, ни всё остальное тело больше не соглашались идти на компромиссы, и я направилась к коридору, туда, где были зеркала, приглушённый свет и, наконец, долгожданная передышка.