Траектория боли, которой мы стали

После свежего, прохладного воздуха с террасы, где было хоть какое-то ощущение свободы, жизни и времени, внутри меня накрыло удушающей волной запахов. Слишком насыщенных, чтобы отличать один от другого. Парфюм, алкоголь, пудра, цветы, чьё-то дыхание, кислое, сладкое, пряное. Всё это смешивалось в тошную смесь, сквозь которую приходилось буквально продираться. Я шёл почти вслепую, ощущая, как в ушах стучит кровь, по плечам скользят чужие прикосновения, а вспышки камер выбивают из ритма шаг. В какой-то момент уже перестал видеть лица и различать слова, потому что всё, что я хотел, это найти Фьюри Бандера, хоть краем глаза. Я не до конца осознавал, зачем мне было его видеть, и не совсем понимал, что именно хотел бы ему сказать. Но чувствовал: если он уже ушёл, если его больше нет в пределах этих стен, значит, я упустил нечто гораздо большее, чем просто ответ. И в тот момент, когда я пробирался через плотную человеческую массу, когда от высокой температуры, духоты и влажности начинало плескаться пот под воротом пиджака, я услышал женский голос. Откуда-то сбоку. Не громкий, но настолько отчётливо обращённый в мою сторону, что сердце не только замерло, а провалилось вниз, без опоры, как при падении в темноту. — Мистер Клей. Я остановился, просто застыл. Оборвался на полуслове внутри себя, упустил мысль, дыхание, потерял всё, что ещё секунду назад должно было быть логичным. Потому что этот голос я узнал мгновенно, и мне не потребовалось оборачиваться, чтобы понять, кто это. Но именно поэтому я не мог поверить, что это происходит. Не мог понять, как так вышло, что я забыл о её существовании. Полностью, без остатка. Сарада. Я ехал сюда, на это чёртово открытие, вспоминая, прокручивая в голове схемы, разговоры, цифры, лица, и, кажется, даже Мариссу, но не её. Вычеркнул, как из уравнения, вытер из памяти, вытолкал за пределы. И вот теперь она здесь. В пределах досягаемости, в метре от меня. И говорит моё имя. Вернее тем, кем я когда-то представился. Я обернулся через силу. Каждое движение тела требовало усилия, и всё это теперь было каким-то странным сном, в котором внезапно звучит знакомый, очень живой голос, слишком реальный, чтобы продолжать делать вид, что ничего не происходит. И Сарада действительно стояла там, в небольшом просвете между группами людей, вдалеке от фуршетной линии, в тени прожектора. Она не растворялась в зале, не была одной из них, не частью этого шумного и блестящего вечера, а чем-то отдельным… Спокойным, отстранённым, красивым. Секунды тянулись, а я всё ещё смотрел на девушку напротив, не в силах принять, что это происходит наяву. Психолог, у которой я побывал всего дважды, и каждый сеанс напоминал игру на выживание. Я назвался другим именем, пришёл не тем, кем был на самом деле. И теперь всё это, вся выдуманная личность, ложь, наши сессии, её молчание, догадки, слилось в одно обращение, в один взгляд, в твёрдое «Мистер Клей», и я понятия не имел, что делать дальше. — Док… — лишь смог произнести я. Три буквы были единственными, которые мог сложить воедино. — Мистер Клей, — повторила Сарада чуть тише. Я снова замер. Это имя пронзило меня. Сказанное вслух, оно стало странным якорем между прошлым и настоящим, между выдумкой и её голосом, тем самым, с которым Сарада называла меня тогда, в кабинете, когда я ещё верил, что справлюсь. — Я вас не сразу узнала, — мягче добавила она. В её лице не было ни удивления, ни обиды. Только та самая профессиональная внимательность, от которой у меня всегда появлялось ощущение, что меня видят слишком ясно. — Правда? — выдавил я, чувствуя, как по шее ползёт жар. — Я не думал, что… Договорить я не смог, в голову не лезло ничего толкового. Наверное, потому что сам не знал, чего именно хотел. Не рассчитывал, что она вспомнит. Не ожидал увидеть Сараду здесь, в этом зале. Или просто не был готов к тому, как станет неловко, так остро, пронзительно неудобно, что захочется исчезнуть. — Интересное место для случайной встречи. — зелёные глаза Сарады окинули зал. — Хотя, если приглядеться, здесь вообще мало кто точно понимает, зачем пришёл. Я лишь кивнул, чтобы хоть как-то отреагировать, потому что говорить всё ещё не получалось. В горле стоял пыльный ком. — И всё же странно… — теперь в голосе прозвучал намёк на подозрение. Не спеша, Сарада заправила прядь волос за ухо. — Забавно встретить в этой толпе человека, который уверял, что устал от людей. Щелчок. Я вспомнил, что действительно это говорил. Тогда, на сеансе, почти машинально, как часть образа, но он был настоящим. Ведь Виктор Клей, как и Хит Азра, не любил публичности, не доверял людям, не мог долго находиться в шумных пространствах. И теперь, стоя посреди огромного зала, полного света, звуков, бокалов и живой музыки, я сам выглядел, мягко говоря, неубедительно. — Наверное, времена меняются, — сказал я наконец, и мой голос прозвучал неуверенно. — Или я меняюсь, что-то одно из двух. — Смелое заявление… Особенно для того, кто утверждал, что знает себя. Я рассмеялся, коротко, натянуто. Этот смех был не столько реакцией, сколько попыткой вырваться, хоть на секунду. — Вы всё это запомнили? — выдохнул я, пытаясь перевести разговор хоть чуть-чуть в шутку, мысленно жалея, что под рукой нет виски. — Я, признаться, считал, себя не самым ярким пациентом.  — Клиентом, — подправила она. — Точно, вы ведь так не любите, когда к вам обращаются «доктор».  — Вижу, вы тоже многое запомнили, мистер Клей, только почему-то вам очень сложно применить это на практике, — губы Сарады тронула слабая улыбка. — А что касается «яркого пациента», не обязательно быть таковым, чтобы остаться в памяти. Иногда достаточно быть сложным. Это было не обвинение, не упрёк, просто констатация. Но от неё кольнуло куда-то внутрь, в те места, где я сам себя не хотел трогать. Потому что именно там и жил Хит Азра. Тот, которого она не знала, которого я прятал под слоем чужих слов. — Вы здесь один? —небрежно спросила Сарада. Просто вопрос. Всё выглядело так, будто мы действительно встретились случайно, и я по-прежнему Виктор Клей, человек с вопросами, «пациент» с тенями за спиной, но всё ещё вымышленный. — Можно сказать да, — ответил я, уходя от правды даже в самых простых вопросах. И это было мучительно, не просто молчать, а прятать всё, что делало меня собой: фамилию, лицо, цель. Потому что, глядя на неё, я вдруг ясно понял, насколько далеко зашёл. Но Сарада лишь кивнула. И в этом движении было пугающе много понимания. — Я рада, что с вами всё в порядке, — тихо сказала она. — Тогда, когда вы исчезли… я какое-то время действительно волновалась. Даже начала думать, что совершила ошибку… — Нет, — перебил я, слишком резко и быстро. Это прозвучало, как попытка замять. — Я… У меня просто… тогда было слишком много всего. Сарада снова кивнула, всё так же внимательно. — Я понимаю. Иногда «слишком многое» и становится той самой причиной, по которой люди приходят. Или не возвращаются. Она не делала ни одного резкого движения, не подходила ближе, просто стояла и смотрела, и от этого становилось ещё тяжелее. Я не знал, что сказать. «Простите, что солгал»? «Меня зовут не Виктор Клей»? «Я пришёл вас убить, но вы открыли рот раньше, чем я успел, и всё пошло по пизде»? Ответ очевиден. Поэтому я просто продолжал смотреть на неё, и этого взгляда, наверное, было достаточно, чтобы Сарада поняла: что бы я ни сказал, это будет неправдой. Или сложной правдой. В тишине, повисшей между нами, вдруг затрещал микрофон. Металлический скрежет пробежался по колонкам, и разом прервал шёпот голосов, звяканье бокалов и этот невидимый, натянутый между мной и Сарадой момент. — Дамы и господа, прошу вашего внимания, — произнёс женский голос со сцены. Я обернулся. В зале чуть стихло. Музыка осеклась, разговоры умолкли, а театральный, слегка натренированный голос ведущей мягко заполнил пространство. Её лицо показалось мне знакомым. — Мы безмерно рады видеть вас в этот вечер. Надеемся, вы уже успели распробовать устрицы, освежиться шампанским, дороже чьей-то годовой зарплаты, и хотя бы раз задаться вопросом: это праздничный вечер или кастинг в новый сезон «наследников»? По залу прокатилась волна сдержанных смешков, кто-то хмыкнул чуть громче, другие подняли бокал в знак одобрения. Ведущая улыбнулась, чувствуя, как аудитория оживляется. — Ну а теперь, когда все наконец-то в сборе… — она с нарочитым любопытством оглядела зал, прищурилась, разыскивая кого-то в толпе, — и никто больше не крадётся по залу с извиняющимся видом, мы с радостью приглашаем на сцену наших особых гостей. — Она сделала лёгкий жест рукой, и в зале замерли последние голоса. — Чтобы немного разбавить атмосферу вечера, добавить глубины и настоящей вибрации, для вас выступит чикагский госпел-хор «Heritage Voices», вместе с их харизматичным солистом Элвином Сандерсом. Они исполнят композицию Storm Cloud Rising — песню, в которой, как говорят, слышно небо. В зале зааплодировали. Музыка, которая до этого фоном вливалась в уши лёгким звуковым полотном рояля и саксофона, затихла, сделав шаг в сторону. На сцену уже выходили участники хора: в классических чёрных костюмах, сдержанные, собранные. Это походило на была репетицию перед чем-то большим. Последним появился он: высокий, темнокожий мужчина лет сорока пяти, с аккуратной бородой и в мягкой фетровой шляпе. В его походке чувствовалось уверенность. Плечи несли вес сцены не меньше, чем песен. Микрофон он взял, не спеша. Зал полностью притих. Элвин Сандерс не сразу заговорил. Какое-то время он просто стоял, впитывая паузу, позволяя тишине лечь ровным ковром перед первым шагом песни. Затем медленно поднял взгляд, немного склонив голову, словно благодарил каждого из тех, кто стоял в этом зале, даже тех, кто молча ждал, не зная, кто он такой. — Прежде чем мы начнём, — сказал мужчина низким голосом, в котором было что-то удивительно бархатное, — я хотел бы поблагодарить тех, кто сделал этот вечер возможным. Господина Атилу Де'Лоренте и его семью, за то, что продолжают возвращать в этот мир вдохновение, голос, красоту и ту самую живую культуру, без которой всё вокруг теряет смысл. Он произнёс это вежливо, без пафоса, как нечто само собой разумеющееся. И я вдруг почувствовал, как в груди что-то дрогнуло, невидимый замок внутри сдвинулся, отдаваясь дрожью в пальцах, плечах и животе. Я даже не сразу понял, что именно произошло, пока взгляд машинально не метнулся к огромному экрану слева от сцены. Изображение слегка качнулось, камера не сразу нашла фокус, и вот, вынырнуло лицо. Холодное, строгое, почти без эмоций, но не лишённое жизни. Атила Де’Лоренте. Я стоял, дыша поверхностно, не шевелясь, хотя чувствовал, как Сарада сделала едва ощутимый шаг ближе. Ткань её платья коснулась моего пиджака, и это касание было таким лёгким, что, возможно, я бы и не заметил его, если бы не внутреннее давление. Оголённое плечо соприкоснулось с моим, неуверенно, наверняка случайно, но Сарада не отступила. Она тоже смотрела в сторону сцены, даже не моргала. Я заметил, как в её профиле, в мягком изгибе скулы, в том, как губы приоткрылись, мелькнуло что-то неожиданно уязвимое. Почти детское. Любопытство? Трепет? Или то самое редкое чувство, когда воспоминание встречается с настоящим. Я бросил взгляд на неё лишь на мгновение, прежде чем отвернуться, но почему-то ощущал каждое микродвижение Сарады, как будто кожа уже запомнила форму её присутствия. На экране всё ещё было лицо человека, которого я никогда раньше не видел вживую, но знал слишком долго. Крепкая челюсть, обросшая густой седой бородой, в которой пробивалось чуть-чуть русого, напоминание о молодости, которая не ушла, а спряталась. Высокий, тяжёлый, лоб исчерчен глубокими заломами, складки лет выдавали годы, прожитые с напряжением. И глаза. Стальные, тёмно-серые, слишком спокойные и пронзительные, чтобы в них можно было смотреть долго. В них не было ни злости, ни радости. Только власть. Такая, которая не нуждается в жестах. Зал разразился аплодисментами, сначала несмело. Кто-то хлопнул ладонями, несколько человек свистнули, и сразу же прокатился отклик, весёлый, хмельной, восторженный. Люди вставали, поворачивались в сторону экрана, какие-то женские голоса вскрикнули с радостью, и даже кто-то прокричал его имя. Атила едва кивнул в ответ, отмахиваясь. Он стоял в центре, окружённый людьми, и всё это было для него чем-то естественным. Старик был в во главе, и все знали: он сила. Я резко вдохнул носом и опустил взгляд. Нужно было срочно вернуть себе контроль. Пальцы медленно скользнули в карманы брюк. Там, в глубине, я сжал кулаки, и боль вспышкой напомнила о той ночи. Зеркало, ванна, хруст стекла. Рука теперь выглядела куда лучше: из семи пластырей осталось всего два, кожа стянулась, но не везде. Почти все порезы затянулись, а вот пара глубоких, тех самых, что с самого начала выглядели хуже остальных, заживала слишком уж долго. Воспаление держалось на грани, и, хотя всерьёз это вроде бы не настораживало, я всё же решил не рисковать и оставил на них пластырь. Суставы заныли, тело помнило то, что я сам пытался забыть. Но я не позволил себе ни морщинки, ни сжатых губ, ни взгляда, который мог бы выдать. Просто стоял, глядя сквозь экран, мимо, делая вид, что ничего не произошло. Я знал, что не могу сейчас показать это. Сарада стояла рядом. Её духи смешивались с лёгким ароматом дорогого алкоголя, и я чувствовал её дыхание где-то сбоку. Беззаботность девушки была похожа на наждачную бумагу, мягкую и раздражающую одновременно. В этом маленьком, выверенном до блеска вечере нельзя было подать виду, запрещалось дрогнуть, сбиться с шага, показать хоть тень эмоции. Я много лет шёл к этому моменту, и вот он настал. Я стоял в одном помещении с Атилой, мог бы протянуть руку, назвать его по имени, даже пересечь зал, и этим начать конец. Всё было на расстоянии одного движения. Но сейчас… пока… просто стоял. На секунду задержал дыхание, чтобы не спугнуть сам факт того, что это действительно происходит. В это время на сцене вокалист чуть наклонился, положил руку на грудь, и голос его снова зазвучал: — А теперь… «Storm Cloud Rising». Свет в зале приглушился сам собой, потолочные лампы угасли, оставив пространство в мягкой полутьме. Лучи сфокусировались на сцене, подчёркивая фигуры хора и солиста, обостряя контуры, как на снимке перед проявкой. Всё остальное погрузилось в задумчивую тень. И музыка начала подниматься. Медленно, как шторм, собирающийся на горизонте. Она начиналась неспешно, нарастающим гулом, будто где-то вдалеке начинал дышать океан. Первые ноты были простыми, сдержанными, но за ними дышало что-то гнетущее, серое, набухающее перед ураганом. Появились голоса хора, сильные, но не давящие. Это были не люди, а ветер, прошивающий пустое поле до того, как над ним развернётся небо. Они пели в унисон, и от этого голос казался не одним, а тысячей, от которых по позвоночнику прокатилась едва уловимая дрожь. Я стоял, не двигаясь, чувствуя, как в груди нарастает странное напряжение. Даже не от слов, а от того, как они были спеты. Так, словно хор знал больше, чем я. Сейчас они стояли у края чего-то древнего и смотрели вниз. Вокалист вступил чуть позже. Его голос был низким, но мрачным, с хрипловатым надломом, который невозможно было спутать с актёрством. Это был голос человека, прошедшего через дождь, но не ставшего от него чище. Он пел о надвигающемся, о том, как чувствуется гроза, ещё до того, как небо почернеет. Я услышал, как в песне возникла строчка: — Я чувствую, как поднимается буря… — и это не звучало как образ или метафора, это было почти физически. Внутри меня что-то приподнялось, шевельнулось, заныло в старых шрамах.  — Ветер пробирается сквозь мою душу… — шептал он дальше, и я знал, о чём это. Когда всё кажется тихим, но под кожей уже ходит беспокойство, тяжёлое, холодное, как раннее утро перед бедой. Оно касается где-то в глубине, словно кто-то провёл пальцами по внутренней поверхности груди. — Надвигается буря… большая туча… поднимается всё выше… — повторял хор. Смысл слов сплетался со мной. Я шёл вместе с ними, беззвучно, погружённый в собственное пение. — Я вижу вспышки молний… вижу, как небо рвётся светом… — строчки несли в себе панику, но скрытую, терпеливую, как в глазах человека, который слишком долго ждал удара. — Я слышу, как гремит гром… — и этот гул, идущий через тела, отдавался эхом того, что копилось годами. Гром не пугал. Он подтверждал: буря уже здесь. Весь зал постепенно исчезал. Оставался только этот голос, и музыка, глухо катившаяся по полу. Всё это было предвестием, хор не просто повторял строчки. Они пели, точно зная, что в этом зале кто-то давно ждёт момента, когда небо треснет. Я чувствовал, как поднимается внутри нечто старое, забытое, но знакомое. Всё это уже происходило со мной раньше, в каком-то сне, видении, или в другой жизни, но неизменно вёл к этой секунде. И я знал, он уже рядом. Не просто в этом зале, не на экране… Он внутри. Шторм. И я в его глазу. — Красиво, правда? — вдруг спросила Сарада. — Вроде того, — лишь ответил я. — Вам не нравится? Я почувствовал, как она посмотрела на меня, и должен был стоять прямо, не делая даже малейшего движения в сторону. Всё ещё сжимая кулаки в карманах, я повернул голову чуть левее. Неохотно, с внутренним сопротивлением, каждое движение было против правил, связанное необходимостью держать дистанцию. Я не желал пересекаться с ней взглядом, не стремился считывать выражение её лица и тем более не хотел, чтобы она читала моё. И всё же посмотрел. Глаза Сарады, открытые, внимательные, настороженные, встретили мой взгляд. В груди что-то повело. Не больно, но заметно. Я заставил себя не отвести взгляд сразу, но внутри уже разгоралась старая, знакомая злость. По большей части на самого себя, но так же и на Сараду. Особенно за то, что девушка стояла рядом и намного ближе, чем должна. — Не люблю музыку. — А как же джаз? — спросила Сарада, и по спине прошла дрожь.  В голове всплыл второй сеанс: её кабинет, полумрак, запах ванили, мягкий диван, и мой голос, не свой, а какой-то другой, вываливающий наружу ненужное, где среди прочего дерьма, напоминающего мне детство, я тогда сказал «джаз». — Разве я говорил, что он мне нравится? — произнёс я жёстче, чем нужно было. Она чуть отстранилась, почувствовала, как воздух между нами стал холоднее. Но не ушла, не замкнулась, а, наоборот, попыталась смягчить угол. — Просто показалось… — голос Сарады стал ниже, взгляд потупился. — Иногда мы любим то, что напоминает нам о чём-то хорошем. Или хотя бы о том, что было до того, как всё… изменилось. Проклятая психология. Слова, сказанные спокойно, но бьющие точно в цель. Я сжал челюсть и заставил себя отвернуться, вновь уткнув взгляд в сцену. — Думаю, вам стоит немного расслабиться, — отчеканил я, сквозь зубы. — Не нужно смотреть на всех через призму долбаной психологии. Для таких случаев у вас есть кабинет. Разве нет? Сарада замерла. Она, без сомнения, не ожидала такого тона, и, снова посмотрев ей в глаза, я заметил, как на долю секунды в ней что-то вздрогнуло. По телу пробежала искра. Она явно собиралась что-то сказать, выстрелить в ответ, резко, точно, болезненно… Я ждал этого. Хотел, чтобы Сарада обрушилась на меня какой-нибудь ледяной, отточенной яростью, от которой трещали стены и опускали глаза, а потом сказала что-то вроде: «Напомнить, где ты находишься? Это мой отель, сукин сын!» Я знал, что она может, и в какой-то извращённой части себя даже надеялся на это, желал ощутить ответный удар и сам не понимал зачем. Но Сарада лишь выдохнула и сказала только: — Прошу прощения. И именно это раздражало больше всего. Это её вежливое, терпеливое «прости», которое ставило меня в позицию истеричного идиота, у которого всё болит, но который не может признаться, где именно. Я отвёл взгляд. Отчаянно. Потому что если бы посмотрел ещё мгновение, сказал бы что-то, о чём бы потом жалел. Через несколько секунд, когда музыка плавно сошла на нет, толпа отозвалась оживлёнными аплодисментами. Свет в зале стал ярче, размывая границы сцены, и всё вокруг вновь обрело привычные формы: столы, лица, официанты, двигающиеся с подносами между рядами, вспышки камер и стекло бокалов. Я машинально огляделся, с ощущением, что должен был кому-то что-то передать или поймать чей-то взгляд, но Сарады уже не было рядом. Она растворилась. Просто слилась с гостями, став частью общего движения, словно её не существовало вовсе. Сандерс, всё ещё стоявший под светом софитов, благодарил публику за внимание, за тёплый приём и, пожелав всем хорошего вечера, ушёл со сцены вместе с хором, сопровождаемый новой волной аплодисментов, на этот раз ошеломляющих. Он, конечно, спел неплохо, голос у него хороший, выверенный, проникающий. Но по реакции зала можно было подумать, что мужчина не просто пел, а пообещал каждому здесь бесплатное здравоохранение, мир во всём мире и отмену налогов. Ещё чуть-чуть, и кто-то вынес бы флаг и начал скандировать его имя. Всё это выглядело бы уместно только в случае, если бы он действительно баллотировался в президенты.  На сцене появились новые музыканты. Уверено и деловито. Вслед за ними появилась женщина: высокая, эффектная, с длинными волнистыми волосами и кожей, выточенной из снега. Ни слов приветствия, ни попытки пошутить, она просто вышла и посмотрела прямо в зал, будто знала каждого из нас, а потом кивнула парням за спиной. Те начали играть с тем ритмом, который сразу пробуждает в теле странное внутреннее покачивание. Через несколько секунд я понял, почему мотив казался знакомым, он был из тех, что заседают в голове надолго. Аранжировка явно напоминала джаз-версию «Crazy in love», ту самую, которую вбивают в саундтреки к фильмам про влюбленных женщин и опасных мужчин. И точно, певица запела знакомые строки. Я, может, и не слушал музыку специально, не искал в ней смысла или утешения, но такие громкие песни, конечно, всё равно оседают где-то в памяти, как реклама, которую не помнишь, но внезапно можешь процитировать. Женщина улыбнулась, голос у неё оказался живым, звонким, но не крикливым, скорее вызывающим. Я стоял не двигаясь, когда мимо прошёл очередной официант в выглаженной рубашке с демонстративно отставленным локтем. Возможно, это был тот самый, что уже попадался мне на лестнице, а может, и другой. Впрочем, какая разница? Они все были удивительно похожи друг на друга, и явно принадлежали к одному тщательно отобранному и унифицированному типажу. Не задумываясь, я перехватил у него с подноса последний бокал с янтарной жидкостью. Я осушил его за два больших глотка, не смакуя, просто потому что сейчас было не до вкуса.  В зале стало чуть свободнее. Некоторые расселись за столами, кто-то разбежался вдоль балконов, несколько девушек начали танцевать ближе к центру. Сцена жила своей жизнью, музыканты играли, женщина пела, а я снова остался внутри себя, глядя куда-то поверх голов, не видя ничего. Мысли были где-то очень далеко. Там, где я в сотый раз уже пожалел, что вообще согласился прийти на этот парад тщеславия. Всё здесь было слишком рассчитанным, слишком нарочито важным, слишком искусственным. Какой-то громоздкой декорацией к чужому спектаклю, в котором мне отвели роль второго плана. В глубине сознания громко кричало: зачем всё это вообще? Для чего я здесь? Стоило ли всё это нервов, бессонных ночей и проклятий, которые я мысленно шептал себе ещё в машине? Я замер, врезаясь в собственное нежелание продолжать, и оценивал: что мне даст этот вечер? Стоит ли идти дальше, пробиваться через тонкие намёки, игры взглядов, саркастические реплики и необходимость держать лицо, когда внутри давно всё к чёрту перегорело? Я уверовал, что всё это было ошибкой с самого начала. Не мне бодаться с Де’Лоренте. Не сегодня. Может, вообще не в этой жизни. Уже сделал шаг к лестнице, собираясь развернуться, уйти, просто раствориться, как это умеет Сарада, не оставив за собой даже намёка. Но в этот момент где-то левее от сцены, заметил знакомый силуэт, взгляд зацепился за голубые глаза Фьюри.  Он смотрел прямо на меня, подняв руку. Звал негромко и не требовательно, а скорее жестом старого привычного ритуала, который мы оба знали наизусть. Я остался стоять, чувствуя, как джаз продолжает стелиться по залу, как виски разогревает грудную клетку, и как тёплый свет сцены делает всё вокруг чуть менее реальным. Наверное, мне просто нужен был повод. Последний. Чтобы не считать себя идиотом, не сойти с ума окончательно от этой дыры, этого города, этой собственной одержимости. Возможно, всё это было нужно только ради одного, чтобы стать ближе? Хоть на шаг. К Атиле, к человеку, который годами существовал где-то на границе моей жизни. Легенда, миф, полутень в собственных планах. Имя, которое звучало в голове так долго, что перестало быть просто набором букв. А теперь он здесь. В пределах досягаемости. И может быть, если я подойду к Фьюри, скажу нужные слова, выдержу этот вечер, подстроюсь под ритм, под их игру… Возможно, это и будет тот шанс, которого я ждал? Я сделал шаг. Осторожно, пересекая что-то большее, чем просто зал. Проходил сквозь слои воздуха, звука, света и даже через собственные сомнения. Потом ещё шаг. Люди расступались инстинктивно, точно чувствовали, что я иду не к ним, не с ними, что в моих движениях есть какой-то опасный вирус, которого не хочется касаться.  Фьюри Бандера не сдвинулся с места, он всё так же смотрел, держа ладонь на уровне груди. Он ждал молчал, без суеты, я был уже совсем рядом. Нас разделяло всего ничего, может, метр или полтора. Но почему-то именно этот отрезок оказался самым длинным, и пространство между нами слегка перекосилось. Вокруг всё расплывалось, стены и люди дрожали от жара. Не настоящего, конечно, а внутреннего, какого-то лихорадочного, от напряжения, которое трудно было назвать чем-то конкретным. Джаз на фоне немного фальшивил, как радио, которое словило чужую волну. Всё это, как сон, в котором ты уже почти добежал, но ноги всё ещё подкашиваются в пустоте. И тут он улыбнулся. Легко, устало, немного прищурившись и сказал негромко, но чётко, так, что слова пробили гул зала: — Ну чего ты там тянешься, а? Не заставляй старика столько ждать. Голос Фьюри вернул всё на место. Мгновение, и музыка опять прорвалась в уши, свет стал ярче, люди обрели объём, а воздух движение. Всё стало реальным, осязаемым. Снова дыша и ощущая, как мышцы расслабляются, выпрямил спину, слегка усмехнулся и остановился рядом, отвечая: — А я думал, в вашем возрасте уже некуда спешить. Фьюри рассмеялся, склонив голову набок, что-то в моих словах его всё время развлекло. — Осторожно, парень, — бросил он. — У стариков бывает хорошая память. Особенно на такие реплики. — Тогда надеюсь, память у вас не избирательная. — Однако я точно помню, что пообещал познакомить тебя с кое-кем, — негромко сказал Фьюри, кивнув в сторону, мол, следуй за мной. Мы двинулись вглубь зала, обходя плотные группы гостей. Прошли мимо женщин в сверкающих вечерних платьях, затем, вдоль небольшой компании мужчин, смеявшихся и что-то бурно обсуждавших, словно весь вечер существовал только для их разговора. Фьюри пару раз обернулся. Коротко, почти незаметно, но достаточно, чтобы проверить, иду ли я за ним. Или уже смылся. Может, и стоило. Потому что, когда я, наконец, заметил, к какому столику мы приближаемся, высокий, узкий, без стульев, рассчитанный скорее на пару бокалов и усталую руку, я понял, кто стоит у него. И осознал это с той самой секундной ясностью, с которой узнаёшь лицо, увиденное в детстве на обложке газеты и хранившееся потом в памяти на уровне инстинкта. Широкая спина, высокий рост, седой затылок, обрамлённый густыми волосами. — Атила! — легко окликнул Фьюри, и мужчина сразу обернулся. — Куда ты всё время пропадаешь? — усмехнулся Атила, с лёгким укором, то ли в шутку, то ли нет. Он смотрел только на Фьюри, отсекая всё, что за пределами этой точки. Или намеренно оставлял меня вне поля зрения. — Это в последний раз, — отозвался Бандера, смеясь, — но на самом деле всему виной этот парень. Он хлопнул меня по плечу, и только после этого Атила повернул ко мне лицо. — И кто же этот молодой человек, Фью? — Атила чуть вскинул голову, разглядывая меня в упор. Его взгляд был прямым, почти безэмоциональным, и оттого противным. Я не заслуживал рукопожатия без одобрения Фьюри? — Перспективный бизнесмен из Рокфорда, — ответил Фьюри, и я заметил, как он чуть наклонился, подчеркивая слова. — А звать его Хит. Хит Азра. — Ну и как вам у нас? — спросил Атила с тем тоном, каким здешние привыкли интересоваться у провинциалов: всё ли у вас в деревне в порядке. — В Чикаго? — уточнил я, вскинув бровь. — Или здесь? — В целом, мистер Азра, — пояснил он. — Довольно сносно, — ответил я сухо, сжимая пальцы в карманах. Фьюри усмехнулся уголком губ. Атила не дрогнул ни на миллиметр. Чёртов мудак. — И чего же именно здесь не хватает, по-вашему, чтобы скрасить этот вечер? — вскинув брови, спросил он. Атила тянул ниточку, которую сам только что и забросил. — Как раз наоборот, сэр… — я нарочито оглядел зал, чувствуя, как на меня начинают оборачиваться чьи-то взгляды. — Здесь всего с избытком. Я пожал плечами. — Больше похоже на карнавал пафоса, упакованный в абсурд самовлюблённых лиц. Ну, знаете… — протянул я с фальшивой лаской, — для тех, кто любит нюхать собственное величие. Молчание упало резко, как стеклянная ваза. Позади нас гости смеялись и о чём-то болтали, музыка всё ещё лилась с задней сцены, но внутри этого круга из трёх человек вдруг стало странно тихо. Даже неловко. Я почувствовал, как напряжение заползает мне под воротник. Пожалуй, я только что всё испортил. Блядь. Наверное, стоило промолчать. Или хотя бы быть вежливее. Это ведь, чёрт возьми, был его вечер. Его отель… Но вдруг краем глаза я заметил, как под густой бородой уголки губ Атилы медленно приподнялись. Почти неуловимо, смакуя паузу, а потом слегка кивнул. — Вы пьёте? — спросил он, словно речь шла о чём-то простом, не имеющем значения. Вопрос прозвучал неожиданно. Я даже немного опешил, ведь готовился к жёсткому уколу, к отповеди, к холодной усмешке, может, даже к тому, что Фьюри начнёт сглаживать углы. Но не к этому. Не к тому, чтобы Атила просто… съел это. — Пью, — осторожно сказал я. — Но думаю, на сегодня мне хватит. — Так значит вы из тех, кто бушует? — голос всё такой же ровный, но теперь в нём появилась едва заметная игра. — Не совсем, — ответил я, встретив его взгляд. — Однако могу сказать лишнего. Атила улыбнулся чуть шире. — А разве вы уже не сказали? — Я вас задел? — спросил я, спокойно, без нажима, хотя внутри всё было напряжено, как в ожидании удара. — Меня нет, — ехидно отозвался Атила. — Но, возможно, если бы это услышала моя жена… Ей бы точно не понравилось. — Тогда надеюсь, это останется между нами, сэр. Атила кивнул, губы его тронула заметная усмешка. Он разомкнулся на мгновение, и, не глядя ни на кого, повернулся в сторону зала, давая команду ветру: — Три виски. Это было сказано так легко, что казалось, он обращается не к людям, а к воздуху. А затем, как щелчку пальцев, из ниоткуда появился официант с подносом. На нём три низких стакана, уже наполненных янтарной жидкостью. Фьюри поднял ладонь вежливо, но твёрдо отталкивая предложение: — Ох, нет, мне сегодня точно хватит. — Сдаёшь позиции? — бросил Атила, не отпуская с него взгляда. — Мне нужно оставаться трезвым. Моника всё ещё где-то здесь, — Фьюри покосился куда-то через плечо. Атила громко рассмеялся. Низко, раскатисто, с низкой хрипотцой, как будто представлял эту сцену во всех деталях.  А я всё ещё стоял, сжимая стакан в руках. Тепло стекла, алкогольный аромат, покалывание в висках, всё это накатывало незаметным, но решительным приливом. Не сказать, чтобы я был пьян, но ум всё чаще цеплялся за мысль: стоит ли пить, стоит ли дать себе слабину. Мне хотелось сохранить контроль, удерживать внутренние границы, но в то же время не выбиться из ритма, не казаться лишним. — Вы женаты? — вдруг спросил Атила, повернувшись ко мне вполоборота. Я понимал, вопрос ничего не значил, просто разминка перед чем-то более серьёзным. — Нет, — коротко ответил я и всё-таки сделал глоток. Жидкость скользнула по горлу, и я сразу почувствовал, как она вплетается в кровь и алкоголь расходится по телу. — И правильно, — одобрительно кивнул Атила. — Не стоит жениться рано. — Правда? — выдохнул я с лёгкой издёвкой. — Вот мистер Бандера считает иначе. — Просто он женился слишком поздно, — заметил Атила, снова отхлебнув свой виски. — Вот и настаивает, чтобы никто не повторял его ошибок. — Не поздно, — вмешался Фьюри, склонив голову набок. — Мне было тридцать семь. — В тридцать семь, это амбициозно. Теоретически… — прикинул я, — у меня ещё пять лет в запасе. Если, конечно, доживу. Фьюри хохотнул шумно, искреннее, так, что даже кто-то обернулся, но ему было плевать. Атила же остался неподвижен, только взгляд стал чуть внимательнее, а по губам прошла еле заметная тень одобрения… Или всё-таки сомнения? Понять было сложно. Даже для меня. А может, особенно для меня. Он смотрел так, словно видел во мне сразу три разных лица и ждал, какое из них я выберу для следующего ответа. Затянувшееся молчание застряло между нами. Как вечер в комнате, когда ты не можешь решиться, закрыть окно или остаться с этим ветром наедине. Я поднёс стакан ко рту и глотнул, не потому что хотелось, а потому что нужно было чем-то занять руки. Виски был тёплым, немного противным на вкус, но я сжал стакан крепче. Сейчас в этом стекле хранился весь мой остаточный контроль. В голове стоял странный гул, мысли бегали по кругу, перескакивая от Атилы к Фьюри, от Фьюри к вечеру, к музыке, к тому, что всё это не имеет никакого смысла, и тем не менее я всё ещё стоял здесь. Не уходил, не делал шаг в сторону. Разговор вроде бы закончился, продолжать его было глупо, а уходить слишком демонстративно. Я уже было собрался что-то сказать, чуть подался вперёд, в голове выстраивая короткую фразу, не слишком пафосную, просто, чтобы разрядить паузу, но в этот самый момент к нам подошёл крепкий мужчина. Высокий, в дорогом тёмно-синем костюме, с ровной, уверенной походкой человека, который знает, кто он, и не нуждается в лишнем представлении. Он подошёл близко, но не вплотную, взгляд его был направлен на Атилу и Фьюри, и было совершенно очевидно, что я для него не существую. Не враждебно, не презрительно, просто никак. — Вас ждут на террасе, — сказал он в пол тона. Голос был уверенный, глубокий, чёткий по интонации, как у человека, который всю жизнь говорит только по делу. Атила кивнул едва заметно. Фьюри повернулся ко мне с той своим привычным дружелюбием, которым только прикрывался. Он знал, что я чувствую себя чужим, и хотел это сгладить. — Ещё увидимся, Хит. Когда будешь уходить, обязательно подойди, — сказал Бандера и в который уже раз хлопнул меня по плечу с видом старого друга. Я машинально кивнул. Они вдвоём двинулись прочь, растворяясь в толпе, оставляя после себя только запах дорогого табака. Но мужчина, тот самый, что принёс им весть, остался. Он не ушёл с ними, не последовал, а чуть отошёл в сторону, к соседнему столику. Его движения были точны, ни одного лишнего жеста, и я вдруг понял, что он не просто кто-то, а тот самый Майкл, сын Атилы. Отец Сарады. Майкл стоял полубоком ко мне, чуть склонив голову, и смотрел вперёд. Неотрывно, спокойно, но с какой-то особой внимательностью. У него был вид человека, для которого весь этот вечер был не праздником, а вахтой, на которой он нес службу. Я проследил за взглядом мужчины. Сначала не понял, что он ищет, почему так застыл, кого выискивает с такой сосредоточенностью. А потом увидел. Там, дальше, ближе к сцене, в мягком, расплывчатом свете, танцевала Сарада. В чёрном платье, подсвеченная бликами от стеклянных ламп, с открытыми плечами и смеющимися глазами. Рядом с ней Роберт. Их движения были плавными, свободными, чуть небрежными. Он что-то ей говорил, она смеялась, слегка запрокинув голову, и рука Роберта сжимала её талию. Отец Сарады стоял, не двигаясь. Его руки были скрещены, плечи напряжены, челюсть сжалась так, что ходячие желваки было видно даже отсюда. Он не просто смотрел, Майкл следил за каждым движением дочери, не давая себе даже моргнуть. Видимо, боялся, что если упустит их с поля зрения хоть секунду, то она исчезнет, растворится в чужих руках. Этот взгляд, внешне спокойно-обманчивый, на самом деле был другим: опасным, настороженным, обжигающим. В нём не было ни гордости, ни умиления, только скрытая, глухо дышащая ревность. Та самая, которая появляется у отцов, когда их дочери становятся взрослыми, и какой-то мужчина смеет держать их за талию и смотреть в глаза чересчур близко. Особая смесь тревоги и контроля. И я вдруг поймал себя на том, что хочу его добить. Не знаю почему.  Возможно, из-за того, как Майкл подошёл, словно меня не существует. Или, может, потому что в его лице слишком многое сразу стало ясно, и место, и статус, и молчаливое «ты тут никто». Но скорее потому, что это был единственный способ почувствовать, что я всё ещё управляю хоть чем-то в этой чёртовой жизни. И я знал, как. Очень просто. Через Сараду. Это было детское, глупое, мелочное желание разозлить, вывести, спровоцировать. Но оно было. И, кажется, я вот-вот позволю этому взять надо мной верх. Допив виски, я не спеша поставил пустой стакан на поднос проходящего мимо официанта, а затем снова посмотрел на Майкла. Потом на Сараду: на её смех, глаза, движения… И понял, что этот вечер ещё не закончился. Во всяком случае, не для меня. Шестой стакан виски окончательно расслабил меня, растёкся по венам, слился с этой сладковатой иллюзией контроля, которую я вновь ощутил. Маленький, временный контроль. Самообман, конечно, но ведь иногда и он может быть утешением. Особенно в такой вечер. И, наверное, ещё потому, что я чётко уловил: впереди будет игра. Небольшая, тонкая, такая, в какой я всегда был хорош. Это ощущение старой уверенности, упрятанной где-то глубоко, вспыхнуло, как сигнальная ракета. Я даже не заметил, как она ударила в голову, разошлась горячими кольцами по шее, спине, плечам, вытесняя тревогу и впуская что-то своё, давно забытое, но до боли знакомое. То, кем я был до того, как переступил порог этого отеля, как связался с этой семьёй и как начал сгорать в жгучем, болезненном пламени их мира. Я двинулся в сторону танцпола. Мой шаг был размеренным, даже ленивым, с той самой уверенностью, которая, должно быть, казалась со стороны вызывающей. Людей на площадке было немного. Танцевали, может, три пары, не больше. Всё пространство стало странно рыхлым, а между каждым движением оставались паузы, в которые можно было что-то вставить. Например, шаг. Или необратимую ошибку. Когда я почти дошёл до них, музыка стихла, точнее, стих голос певицы. Я на миг замер, уже у самой Сарады. Подумал, что это был знак, игра не начнётся, мне не позволят. Но оказалось, что песня просто закончилась и началась другая. Медленная, низкая, насыщенная, со струящимися аккордами. Настолько подходящая, что сама сцена решила мне подыграть. Это была «Feeling Good», и всё вокруг стало более тягучим. Гул голосов растворился, даже свет немного потускнел, как в замедлении, и в этот самый момент я оказался рядом с ними. Первой меня заметила Сарада. Её волосы двигались, когда она оборачивалась к Роберту, глаза искрились, пальцы лежали у него на плече. Но когда она увидела меня, что-то в лице Сарады изменилось: улыбка исчезла, скрытое недоумение промелькнуло в уголках глаз. Думаю, Сараду не удивил сам факт, что я подошёл, а удивило то, что я подошёл именно сейчас. Следом за ней голову повернул Роберт. Его взгляд был куда прямее, без вопросов, но с определённой долей раздражения. Он не сказал ни слова, только сжал губы, как человек, который уже готов открыть рот, но всё ещё удерживает себя. Я остановился в шаге от них. Внутри было движение, но наружу я его не выпустил. Сарада, всё ещё балансируя между остатками смеха и новой волной паники, уже собиралась что-то сказать, и тут я понял, что она собирается обратиться ко мне как «мистер Клей». Если она произнесёт это здесь, при Роберте, игра закончится, даже не начавшись. Я перебил её до того, как голос девушки прорежет воздух: — Док… — первые три буквы, которые всегда приходят на ум, когда ищешь спасение. — Позвольте украсть вас у этого… прекрасного молодого человека, — сказал я с безукоризненной вежливостью, той самой, что хуже любого оскорбления, даже не посмотрев на Роберта. Только на Сараду. И знал: теперь всё зависит от её реакции. Она замялась. Ноги остались на месте, но тело слегка подалось вперёд, затем назад. В её взгляде переходы: от меня к Роберту, от Роберта ко мне. Я видел, как её пальцы чуть сильнее вжались в плечо Роберта. Он не сказал ни слова, только продолжал нервно следить за лицом Сарады. Был в нём тот самый момент, когда мужчина готов вмешаться, оттолкнуть, оборвать, сжечь, но пока просто ждал. Тишина повисла между нами на секунду, две, три… Люди вокруг стали замечать. Кто-то обернулся, где-то замер бокал на полпути ко рту. В этой заминке было что-то неловкое, театральное, и я уже начал чувствовать, как вес моего взгляда падает в пустоту, как всё это начинает рушиться… Она внезапно прищурилась, изучая меня взглядом. Точнее... за меня. Я обернулся и увидел Майкла. Он двинулся с места, точно и неторопливо. В каждом шаге сдержанная решимость человека, который уже выбрал сторону. Выражение лица не менялось, но в этой уверенной походке было что-то неудобно окончательное. Как у того, кто идёт не разбираться, а ставить точку. Возможно, он просто хотел вмешаться. А может, и вовсе стереть меня с лица земли. Заодно, на всякий случай, и Роберта. Майкл приближался. Ещё немного, и он окажется совсем рядом, и тогда всё это закончится быстро, уж точно не так изящно, как хотелось бы. Сарада отпустила Роберта молниеносно. Быстро, как человек, который понимает, что у него нет времени объяснять. Она не сказала ни слова, просто шагнула ко мне, легко вложив руку в мою. Резко, почти автоматически. Встретившись со мной взглядом, Сарада едва заметно кивнула. Краем глаза я всё ещё замечал, как Майкл замер ближе к танцполу. Высокая фигура, напряжённая стойка. Через секунду к нему подошёл Роберт. Оба перекинулись парой коротких фраз, а потом двинулись вдоль колонн и скрылись в полутени. Но не ушли, нет. Заняли позиции. Чтобы наблюдать, оценивать, делать выводы. Один с тревогой, другой с расчётом. И всё это время Сарада стояла передо мной, ближе, чем когда-либо. Я впервые видел её так. По-настоящему. Изнутри этого мира, а не со стороны.  Чёрные волосы были настолько ровными, гладкими и блестящими, что напоминали отполированную ткань. Длина до плеч, без излишества, идеально подчёркивает её скулы, не резкие, но достаточно очерченные. Светлая кожа, выразительные брови, длинные ресницы, маленький прямой нос и пухлые губы, подрагивающие от всего, что она сейчас сдерживает. Под левым глазом крошечная родинка, придающая лицу ещё больше живости. И миндалевидные зелёные глаза, ясные и открытые, с тем самым взглядом, который не отводит, даже когда хочется. Я мог бы смело назвать её своим идеалом женской красоты. Если бы, конечно, не моя неизменная слабость к длинноволосым блондинкам с голубыми глазами. Платье под тон волос. На первый взгляд ничего особенного. Но стоило задержаться на нём чуть дольше, и ты понимал: оно собрано по лекалам дерзости, которой не нужно ничего доказывать. Лиф с глубоким V-образным вырезом, подчёркивающим ключицы, и не только. Широкие лямки, корсет с полупрозрачными вставками и тонкими вертикальными косточками, чётко обозначающими талию. Через ткань проступала кожа. Не откровенно, но достаточно, чтобы заставить взгляды скользить медленнее. Юбка спадала мягко по фигуре, подчёркивая каждое движение, не облегая, но и не теряясь. Струящаяся ткань доходила до пола и слегка тянулась, превращаясь в короткий шлейф. Я обвил талию Сарады. Не мягко, а так, как будто имел на это право. Словно мы танцуем не в первый раз. И она не отпрянула, просто приняла это. Ладонь скользнула по моему плечу, и мы начали двигаться медленно, в ритме играющей мелодии. — Один танец, — произнесла она, не без напряжения. — Как грубо с вашей стороны, док, — сказал я, легко усмехнувшись. Мягкий укол на пробу. — Я буквально спасла вас от проблем. — Вы имеете в виду… Роберта? — я изобразил лёгкое недоумение, наклонив голову. — Этот голубоглазый мальчик, видимо, не слишком доволен, что я стою к вам так близко… — Так вы знакомы? — Пересекались. Он ваш парень? — Что?! — резко вырвалось с губ. — Нет, конечно, — и в голосе её мелькнуло нечто странное. Может, раздражение. Или… ложь. — Ну, разумеется, — я вскинул брови. — Если бы вы были его девушкой, он вряд ли так спокойно отдал бы мне этот танец. Сарада посмотрела на меня впервые с самого начала. В упор. Глаза слегка сузились. Лицо оставалось спокойным, но я почувствовал, в ней что-то сдвинулось. — Это вас не касается, — твёрдо отрезала она. — Удивлён, доктор, — подначил я. — Не думал, что вы умеете быть резкой. — Меньше всего сейчас хочется с вами играть, — бросила Сарада, как бы безразлично. Я наклонился ближе. Так, чтобы говорить в полтона. — А вы уверены, что не уже играете? Сарада чуть качнулась, но не отстранилась. И тогда я понял: она начала что-то чувствовать. Начала понимать, возможно, догадываться. И это был риск. Потому что во взгляде Сарады не было испуга, только попытка сложить пазл. А если она сложит его до конца, то наш танец может стать последним. Рука в моей сжалась чуть крепче, и на секунду я почувствовал пульс. Уверенный, ровный, как у человека, который не боится сделать следующий шаг. — А вы уверены, что хотите знать, во что я играю? — спросила она. Голос стал ниже. Не тише, просто… глуше. Почти интимным. Как под одеялом, где говорят о вещах, которые нельзя произнести вслух. Я усмехнулся, не отводя взгляда. Тон Сарады мне понравился. — Я почти надеюсь, что вы не та, за кого себя выдаёте, — ответил я честно. — Потому что если всё, что есть, это ваша вежливая маска, мне будет скучно. — Тогда вам, наверное, часто бывает скучно, — заметила Сарада, чуть наклонив голову. — Большинство женщин не обязаны развлекать вас своей «истинной сущностью». — А вы большинство?  Она не ответила сразу. Мы продолжали двигаться медленно, музыка всё ещё оставалась где-то на втором плане, как приглушённая фон, но на самом деле она стала тканью момента, тем прозрачным слоем, на котором проступало нечто большее. Настоящее, упрямое, живое. Танец стал чуть ближе, пространство между нами постепенно таяло, перестав быть важным. Моё бедро коснулось её, она не отступила. Пальцы Сарады были прохладными, или, может быть, это у меня перехватило дыхание и я просто не смог правильно считать собственные реакции. Что-то сбилось внутри, незначительно, но достаточно, чтобы почувствовать: я в процессе, которого уже не остановить. Я поднял руку и позволил ей сделать неторопливый круг. На самом деле мне было любопытно не столько она сама, сколько то, как переливается её платье, как Сарада двигается, выставляя себя почти на показ. И в этот момент меня ударило едва уловимым прикосновение, которого я ждал меньше всего. Её аромат. Тёплая ваниль, не десертная, а плотная и густая, как сладкое бурбонское вино. За ней жасмин, пьянящий, белый, тянущий за собой воздух. И что-то терпкое в шлейфе, возможно, чёрная смородина, или просто прохлада её кожи. А в самом конце мускус, тот самый, от которой остаётся ощущение чего-то живого. Запах не врезался, он остался, как след, как фраза, сказанная шёпотом, которую почему-то не хочешь забыть. Сарада вернулась ко мне из этого круга, и я перехватил её, не позволив снова отдалиться. Мягко, но уверенно. Правая рука легла на её талию, чуть крепче, чем нужно, чтобы просто направлять, но не настолько, чтобы удерживать. Левая сползла по запястью, перехватывая ладонь. Сарада оказалась ко мне спиной, и когда её тело полностью соприкоснулось с моим, между нами совсем не осталось воздуха. Мы продолжали двигаться, и в этом было странное узнавание. Ритм был общий, как у давно сыгранной пары. И всё, что раньше казалось игрой, вдруг перестало ей быть. Именно в этот момент я почувствовал на себе взгляд. Острый, точный, холодный, чтобы быть просто случайным. Я поднял глаза и увидел Майкла. Он стоял у колонны чуть в стороне, плечом касаясь Роберта, и они оба наблюдали. Не просто смотрели, а ждали. В глазах уже начала закипать злость, это было видно в том, как он чуть прищурился, как у него едва дрогнула скула, как выпрямился подбородок. Майкл стоял, готовясь к нападению или… чему по хуже. И клянусь Богом, я не собирался улыбаться. Вовсе нет. Но мышцы предали, выдали то, что я намеревался спрятать. Улыбка не вспыхнула, а только едва тронула губы. Почти невидимая, но слишком точная, чтобы её не заметили, она больше походила на ехидную ухмылку. Это не было дерзостью или вызовом, скорее, это напоминало внутреннее «я же говорил», тихое и уверенное. Я продолжал стоять так, в полусплетении с его дочерью, вдыхая только её. Это ощущение, в котором смешался запах Сарады, музыка, контакт, сливалось в одно и заполняло меня слишком быстро, как жар от камина, к которому подошёл близко и не заметил, как начал обгорать. — И вы, мистер Клей, — наконец произнесла Сарада, еле слышно, — тоже не похожи на того, кто просто решил потанцевать. — Что именно вам кажется подозрительным? — прошептал я ей в шею, заметив, как по плечам Сарады пробежали мурашки. — Мой костюм? Наше общение? Или то, как нас пожирает взглядом Роберт и… ещё один мужчина рядом с ним. — Мой отец. — О, — выдохнул я с притворным удивлением. — Так это он и есть та самая проблема? — Мне казалось, я спасаю вас от неловкой сцены, — напомнила она и вывернулась с той уверенностью, которая возможна лишь при моём позволении. Теперь мы снова смотрели друг на друга. — Значит, вы жалеете? — Пока нет… — Сарада попыталась вскинуть подбородок чуть выше, желая не уступать, но переоценила расстояние и едва не задела лбом мой подбородок. Я вовремя отклонился назад на пару сантиметров, чтобы избежать нелепого столкновения. — Но есть ощущение, что этот танец может обойтись слишком дорого, — закончила она, глядя прямо в глаза. — Дорого… это сколько? — проговорил, нарочито задумавшись, даже не стараясь спрятать улыбку. — Один испорченный вечер? Пара двусмысленных взглядов? Или целая жизнь сожалений? Сарада не ответила сразу. Её глаза чуть сузились, и я почувствовал, как в ней переключился режим. Она теперь не просто танцевала, она считывала меня, как текст, в котором нет пропущенных строк. Тот самый взгляд, который умеет распознать трещину до того, как она станет расколом. — Вы говорите так, будто уже представляете последствия. Это любопытно. Обычно подобное поведение бывает у тех, кто не боится повторения. — А может, у тех, кто просто перестал бояться, — пожал я плечами, ощущая, как её рука слабо сжала мою ладонь. — Иногда проще идти в огонь, чем смотреть, как он подбирается к дому. — У вас проблемы с доверием, — неожиданно заключила Сарада. — А у вас с границами, — ответил я, не отводя взгляда. — Но мы оба здесь, не так ли?  Я усмехнулся. А затем, чуть наклонился, как если бы собирался что-то прошептать, но замер в полудвижении. Сарада сама приблизилась на полшага, осторожно, сдержанно, лицо её оставалось спокойным, почти бесстрастным, но я уже знал этот взгляд: профессиональный, внимательный, изучающий. Не к мужчине… к случаю. — Уже прикидываете? — предположил я, опережая и поймал её взгляд. — Контроль, угроза, эмоциональные искажения, склонность к саморазрушению… Или как вы там это называете у себя в блокнотике? — прищурился я, делая вид, что действительно хотел услышать ответ, и усмехнулся. — Надеюсь, я получаю хотя бы проходной балл? — Снова играете, мистер Клей. — Может, я просто не хочу быть разобранным по слоям, — я чуть сильнее сжал её талию. — Особенно, когда это делается вслух.  — Значит, вы всё же боитесь. Не последствий, а вскрытия. Это не одно и то же, мистер Клей. И снова по учебнику. Пять минут без терапии ты не выдержишь, да? Конечно. Всё у неё должно быть разложено по полочкам, упаковано в аккуратные диагнозы и страхи. — Мне интересно, вы вообще умеете отделять свою работу от личного? — не выдержал я. — Или предпочитаете наблюдать из-за стекла, даже когда сами стоите в комнате? — Вы всё ещё не поняли, да? — выдохнула она. — Быть наблюдаемым, не значит быть управляемым… — Нет, — перебил я. — Но вы называете это «анализом», я вторжением. — Забавно, — улыбнулась Сарада, отстраняясь на пару сантиметров, но не больше. — Люди, которые вторгаются в других, чаще всего боятся, что к ним подойдут слишком близко. — А вы, доктор, — сказал я, склонившись ближе, настолько, что ощущал тепло её дыхания, — всегда прячетесь за выводами? Сарада не отпрянула, только блеснула глазами. — Только когда ответы очевидны. — То есть, вы уже всё поняли? Или только делаете вид? — Иногда я делаю вид, что не поняла. Чтобы человек дошёл до этого сам, — произнесла Сарада, не отводя взгляда. — Это называется терапевтическим молчанием. — А иногда вы просто дразните и ждёте, кто первый сорвётся. Она кивнула.  — Это тоже метод. Особенно если человек не «пациент». — Вы уверены, что я не «пациент»? —горько усмехнулся я. — У вас ведь уже наверняка есть диагноз, только вы не торопитесь его озвучить. — Уверены, что хотите его услышать? Между нами повисла резкая пауза, мы оба знали, это всё ещё танец, но музыка изменилась. Буквально. Первые ноты ударили прямо в горло, сжав его и лишая кислорода. Я больше не танцевал, а стоял босиком на разбросанных иглах. Голос в микрофоне заполнил зал. Высокий, обволакивающий, сдержанно-жизнерадостный, он резал по ушам, наполняя меня тем ощущением, которое приходит, когда кто-то улыбается тебе из окна поезда, уже ушедшего, а ты стоишь на обледенелой платформе. — Улыбайся, хоть сердце твоё разбито, улыбайся, даже если оно болит… «Smile». Я знал эту песню. Знал её слишком хорошо. Мои пальцы сжались крепче. Сарада говорила что-то, но я не слышал, или слышал, но не воспринимал. Каждая моя клетка уже наполнялось ею, этой проклятой мелодией, которую включали в детстве. Всегда… Когда Тобиас приходил домой в плохом настроении, в хорошем, когда напивался до полусмерти, когда вытирал об мать ноги, когда тряс мать за волосы, волочил по полу, а я смотрел, спрятавшись под лестницей, слышал только музыку и её крик, заглушенный саксофоном и этим идиотским призывом «улыбайся». — Когда на небе тучи, ты просто улыбайся — и завтра уже будет светлей… Я больше не слышал зал, только строчки, которые знал наизусть. И видел только Сараду. Человека, который даже не представляет, в какой ад я только что ступил. Я продолжал держать её за талию, но тело Сарады вдруг стало вязким и далёким, оно ускользало из реальности, и в этом прикосновении уже чувствовалось не она, а нечто иное. Моргнув, я попытался выпрямиться, сказать что-то, вернуть момент, но слова вышли хрипло и приглушённо: — Вы ведь говорили, что не доктор, — произнёс я сквозь смех в своей голове. — Тогда почему всё время ведёте себя так, будто можете ставить диагноз? Сарада не ответила сразу. Она снова вернулась в ту самую маску, отстранённую и собранную. Ничего лишнего, ни иронии, ни вызова. Только пауза, чуть длиннее, чем нужно, а затем прищур. Сдержанно, с тем же ледяным сосредоточением, что бывает у человека, уже нашедшего разгадку. — Потому что вы его просите, — отметила Сарада наконец, фиксируя очевидный факт. — Не словами, а поведением, манерой задавать вопросы, способом держать дистанцию и тут же нарушать её. Вы всё время проверяете, кто кого переиграет, кто дольше выдержит. И знаете, что странно? Всё это не выглядит, как игра.  Сердце застучало тупо, но настойчиво, тяжело. Паника подступала не в виде страха, а скорее как знакомый до боли ритм, как старая, въевшаяся под кожу жажда разрушить всё, в том числе и себя. Я пытался слушать её голос, удержать смысл, хвататься за интонации, за паузы, за каждую интонацию, как за единственный шанс не сорваться в пустоту. Но слова смешивались с музыкой, в голову лезли до боли заученные строки той самой липкой мелодии, всё ещё льющейся со сцены и мешающей сосредоточиться. — Улыбайся, какой прок от слёз? Мне стало жарко. Где-то в груди дрогнул и сработал ржавый механизм, тот самый, который я давно пытался заглушить, вычистить из себя, забыть. Но он жил, вращался, и каждый оборот отдавался в позвоночнике неостанавливаемым током. Я чувствовал, как пальцы на талии Сарады медленно наливались напряжением, а руки непроизвольно сдвигались. Я хотел отпустить, желал уйти из этого касания, но не смог. Только продолжал смотреть на неё, искать в лице точку фокуса, спасение, смысл, любую опору, и ждал, что Сарада скажет дальше. Но стоило ей заговорить, как стало ясно: никакого спасения не будет. Только падение глубже. — Конечно у нас было всего два сеанса, — продолжила она мягко, но тем тоном, в котором слышалась привычка говорить так, что не остаётся нужды что-то доказывать. — И я не собираюсь притворяться, что знаю вас досконально. Я вообще не из тех, кто раздаёт, как вы говорите, диагнозы направо и налево. Я ещё многому учусь, часто сомневаюсь. Но даже при всём этом… есть одна вещь, в которой я уверена точно. Я наклонился ближе. — И что же это, док? — Вы причиняете себе боль, мистер Клей. Не потому, что заслужили. И не из-за невозможности жить иначе. Просто боль, это единственное, что вы признаёте за настоящее. Всё остальное для вас мусор, ширма, спектакль… Улыбка — маска, сочувствие — подозрение, радость — жалкая иллюзия. Вы обустроили в себе убежище из пустоты, где чувствуете себя в безопасности только тогда, когда больно. Вы сожгли все другие способы быть живым и теперь держитесь за рану, как за единственное, что даёт хоть какое-то ощущение, что вы вообще существуете. Сарада смотрела прямо в мои глаза, даже не моргнув. Каждое слово ложилось точно, без пауз, запинок и колебаний, будто она держала их в себе уже слишком долго, дожидаясь именно этого момента. — Это не сила, а слабость. Вы прячете её за хищной улыбкой, сарказмом, циничными словами, за контролем и щитом, но внутри вам страшно. Вы боитесь, что если однажды перестанете страдать, то просто исчезнете. Потому что кроме боли у вас ничего не осталось. Я не ответил, даже не дёрнулся. Только почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Почти беззвучно, едва слышный треск в глубине льда, под которым прячется слишком много прошлого. Оно тяжело прорвалось в меня, задев ту часть, которую я давно не хотел трогать и, может быть, уже считал ушедшим. Но всё ещё ныло. И теперь, кажется, снова начало кровить. — Ты поймешь, что жизнь чего-то стоит, если просто улыбнёшься... Я не собирался делать этого, но в какой-то миг что-то во мне надломилось. Её голос, спокойный и уверенный, прямая спина, взгляд, в котором не было страха, только понимание, или, ещё хуже, жалость. И мне вдруг захотелось сделать Сараде больно. Не в переносном смысле, не словами, а настоящую, физическую, ощутимую… Я желал ударить её с такой силой, чтобы Сарада пошатнулась, отлетела вбок, поскользнувшись на этом чёртовом платье, чтобы с губ сорвался крик, зал замер, а она осела на пол, прикрыв окровавленное лицо руками и пожалела о всём сказанном. Мне нужно было, чтобы ей стало по-настоящему больно, невыносимо, чтобы лицо дрогнуло, исказилось, а вся эта холодная уверенность рассыпалась, не выдержав столкновения с реальностью. Мы всё ещё продолжали танец, но мои пальцы сжались на её талии сильнее, потому что единственным способом не ударить было вцепиться, удержаться, направить гнев в движение. С каждым мгновением хватка становилась крепче, глубже, ощутимей. Я не контролировал силу. Мне показалось, что руки проросли сквозь ткань, достали до кости, оставили след. И в этот момент Сарада чуть дёрнулась, выдохнула сквозь зубы, сжала плечо, не вырвавшись, но подав знак. Я увидел, как лицо едва заметно изменилось в сдерженной гримасе боли. И тогда меня осенило. Не логикой, не раскаянием, не словами… Только внутренним мерзким осознанием, которое всегда приходит намного позднее. Когда уже не остановить и ты перешёл ту грань, за которой ты больше не мужчина, а кусок дерьма. И всё, что остаётся, это смотреть, как Сарада отворачивает лицо, потому что не хочет, чтобы я увидел слёзы в её глазах. Я отпустил её молниеносно. Дёрнул руку, как от раскалённого металла. И не просто отстранился, а отступил, испугавшийся сам себя. Не пытался извиниться, просто сделал шаг назад, и в этом шаге было больше страха, чем во всём, что я до этого переживал. Потому что понял: в этом прикосновении я выдал себя настоящего. Слишком больного, чтобы не разрушать, слишком уставшего, чтобы контролировать, слишком потерянного, чтобы признаться, что Сарада попала в цель. Мир снова сдвинулся. — Улыбайся, даже если сердце разбито… Слова лились монотонна, и от этого становилось только хуже. Это была та самая улыбка, выученная, вынужденная, натянутая до боли, знакомая с детства. Песня звучала не просто фоном, а как издёвка, специально написанная под разбитую посуду и крик. Она играла в те минуты, когда Тобиас бродил с бутылкой по дому, воняя перегаром, вытирая окровавленные пальцы о футболку. Сопровождала его крики, шлепки, падения матери, мои попытки затаиться под кроватью и не издать ни звука. Эта песня знала обо мне всё, и я её ненавидел. Перед глазами помутнело, размылось. Света стало слишком много, мало, быстро… всё разом. Музыка, что ещё недавно жила на грани слуха, стала невнятной, исходящей откуда-то из-под воды. Теперь она была далёкой, угасающей, но по-прежнему навязчивой, цепляющейся за воспоминания. В ней уже нельзя было различить слов, строчек, смыслов, только гул, эхо, дрожащая, тянущаяся пульсация, отдающаяся где-то между рёбер. Я шёл сквозь запах алкоголя, дыма, чужих тел, смех, шум, прикосновения, ступени, арки, закоулки, чьи-то плечи, стекло, металл, камень. Двигался вперёд, пытаясь убежать от кого-то, живущего внутри, в надежде вырваться наружу, сбросить кожу, исчезнуть и раствориться. Я не понимал, куда иду, знал только одно: мне нужна тишина, уединение, где нет ни её слов, ни звуков со сцены, ни памяти, ни взгляда, ни образа. Где нет меня. Свернув в коридор, прошёл мимо столов, хромированных панелей, через полутень, откуда доносилось журчание воды. Одна дверь заперта. Вторая заперта. Сердце стукнуло громче. И только с третьей я дёрнул за ручку, почувствовав податливость дерева, влетел внутрь, и захлопнул. Помещение было просторным, с тёплым жёлтым светом от громоздкой лампы под потолком, и когда замок щёлкнул, я впервые осознал, что дышу слишком часто, грудная клетка поднимается с усилием, а пульс стучит в висках судорожным биением. Внутри всё разорвалось. С треском, рёвом, с яростным напором, это походило на взрыв внутренней стены, за которой я так долго держал всё, к чему нельзя было прикасаться. Вспышки беспорядочно хлынули перед глазами: обрывочные, короткие, по секунде каждая, но такие яркие и чёткие, словно происходили прямо сейчас. Сначала Тобиас. Его рука, сжавшаяся в кулак, снова и снова опускающаяся на лицо матери. Я знал этот удар, слышал звук. Видел, как она лежит, согнувшись, молча, с застывшими глазами. Кровь стекала по подбородку, волосы прилипали к губам. Потом ванная. Мать у раковины. Она смачивает тряпку, трёт щёку. Дальше утро. Сериз накрывает на стол. Тосты, яйца, кофе, ровно, спокойно, с дежурной улыбкой. Будто ночью ничего не было, и под этой крышей все были счастливы. Затем ночь. Мне десять, возможно, меньше. Дверь открывается. В проёме отчим: пьяный, грязный, тяжёлый. Тень освещает силуэт Тобиаса, отчего он кажется ещё более зловещим. Мужчина с силой тянет меня за руку, волочит с кровати, бросает на пол. Я кричу, а он не слышит. Мать появляется в коридоре. Она говорит его имя, шепчет, просит остановиться… Пощёчина, Сериз падает. Тихо, без звука. Я не знаю, дышит ли она. А потом Тобиас снова поворачивается ко мне, замахивается и бьёт. Удар, второй, третий. Потом ещё. Всё сливается в рёв, и я уже не пытаюсь понять, за что. Просто лежу на холодных досках, лицо вдавлено в пол, тело пульсирует где-то на краю сознания. И только одна мысль медленно повторяется, как молитва: лишь бы больше не проснуться. Я упёрся в раковину, не чувствуя пальцев, ног, дыхания, и даже самого себя. Паника вспухла под кожей, кто-то вливал её мне в грудь через трубку.Воздух стал тянущимся, руки дрожали, голова кружилась. Наклонившись к крану, я включил воду, облив лицо, шею, волосы, повторяя это снова и снова, пока футболка не промокла, а капли не намочили пол, брюки, ботинки и просочились в самые узкие трещины вокруг.  Всё тело горело. Я чувствовал, как ненависть растёт, вцепляется в горло, царапает изнутри и зовёт наружу. К матери. К Тобиасу. К тем, кто знал и молчал, кто считал, что я должен забыть. К этой сцене, голосам, к Сараде… К Де’Лоренто, будь они прокляты, к их деньгам, играм, к этому долбаному вечеру… Я ненавидел всех. Каждого. До мельчайшей клетки. И тогда я сорвал с себя пиджак, просто выдрал, расстегнул одним движением, скомкал в руках, зажал к лицу и закричал. Тихо, сдавленно, невнятно, но с такой силой, с таким напором, что в этот крик вылетело всё, что я держал в себе последние месяцы. Это был не просто голос, это было нечто другое. Порыв, которым я выдирал из себя старые гвозди, что с упорством вколачивал туда многие годы. Я снова закричал в ткань, крепко, долго, пока не выдохся, до того момента, как внутри не стало пусто и всё вокруг умолкло. Даже мысли. Я не помнил, сколько простоял в тишине, прежде чем медленно поднял глаза и посмотрел в зеркало. Лицо было мокрым, вены вздуты, волосы влажные, глаза покраснели. Я смотрел и не узнавал себя. А потом… засмеялся. Не с облегчением, не от радости. Просто так… Как-то странно, судорожно, рвано, застряв между рыданием и истерикой. Смех вырвался из груди, и я не смог его остановить. Он звучал чуждо. Как от человека, которого я никогда не знал, в ком больше нет ни страха, ни надежды, ни веры. И я уже совсем не понимал, что делаю здесь, зачем вообще держусь за это место, за этих людей. Всё распалось. Но одно стало кристально ясным: больше никаких масок, игр и лжи. Хватит. Сейчас я выйду отсюда, найду Атилу Де’Лоренте и задам ему один-единственный вопрос. Тот, что гнил во мне годами, тот, что разъедал прошлое изнутри, пока я молчал.  И будь что будет. Мне плевать.