Траектория боли, которой мы стали

Хит

Я не помню, как вышел из туалета, как прошёл сквозь людскую массу, пересёк танцпол, зал, и только когда ощутил прохладу воздуха и шершавую гладь плит под ногами, понял, что стою на террасе. Когда я подъехал к отелю, воздух был сырым, немного тёплым, как будто весна заглянула ненадолго, оставив после себя растаявшие лужи и лёгкое дыхание сырости. Теперь всё изменилось: ветер стал колючим, ледяным, пробирался под одежду, цеплялся за пальцы. Снег тянулся над городом лениво и тихо, мягкие хлопья опускались на волосы, ложились на рукава пиджака, медленно подтаивая.  Свет едва касался углов, рассекался в ночной тишине между тёплыми лампами по периметру и отсветами далёкого города. Здесь было пусто. Только звук дыхания и вязкий гул в голове. Я двинулся дальше, рядом с прозрачным ограждением, не спеша и осторожно. Пальцы всё ещё подрагивали, поэтому я спрятал руки в карманы и сжал в кулаки. Он должен быть здесь, я чувствую это. Где-то среди этой стальной прохлады, бликов на полу, запаха духов и дорогого алкоголя. Я прошёл вдоль всей стороны террасы, с каждым шагом всё сильнее ощущая, как снег заметает внутрь, и оседает на плитке. Безмолвие сопровождало меня до самого угла, и только когда обошёл угол и прошёл чуть дальше, взгляду открылась высокая фигура с прямой спиной, развёрнутой в сторону города. Он стоял в стороне от света, и, если бы я не искал его намеренно, легко мог бы пройти мимо, не заметив. Атила стоял неподвижно, погружённый в себя, с сигаретой в руке. Дым неторопливо рассыпался в прохладном воздухе, теряясь в глубине городских огней, а уличный ветер едва заметно колыхал полы его пиджака. Я остановился в шаге от него, давая себе пару секунд, чтобы выровнять дыхание, прояснить взгляд, справиться с дрожью, которая всё ещё отдавала в пальцах. Нужно было заговорить, сказать хоть что-то, но мысли путались, не спеша складываться в связное. Атила медленно повернул голову, уловив моё присутствие. Его взгляд на мгновение скользнул по мне, спокойный, внимательный, без лишних эмоций. Я ещё не успел решить, с чего начать, как он заговорил первым: — Хит? Я лишь коротко кивнул, всё ещё вглядываясь в его лицо, стараясь поймать хоть что-то: тень узнавания, холод, отчуждение, что угодно. Но горло сжало изнутри, и ни один звук так и не сорвался с губ. И, пожалуй, самым неожиданным оставалось то, что моё имя он всё же сохранил в памяти. — Всё хорошо?  Атила повернулся чуть правее, докурив сигарету до фильтра и не спеша затушил её о край стоящей поблизости урны. Она пряталась в тени, у высокого узкого столика, сливаясь с фоном. Потом поднял взгляд на меня, исподлобья, и только теперь присмотрелся. В голосе послышался лёгкий оттенок настороженности, словно он чувствовал: в этом воздухе есть не только мороз. — Да… — с трудом выдавил я, пальцы машинально коснулись шеи, где футболка казалась слишком тугой. Воздух никак не хотел проходить сквозь лёгкие. — Просто… душно стало внутри. Шумно. Вышел перевести дух. А вы?.. — Я тоже, — отозвался он, почти равнодушно. Его глаза были устремлены в ночное небо, в тот кусок города, что рассыпался под нами огнями. — Иногда легче всего найти тишину только на холоде. Там, где никому не хочется стоять. Изнутри доносился шум, переливчатый смех, грохот голосов, звяканье бокалов: вся жизнь осталась за стеклом, в этом зале, где играли свои роли люди в дорогих нарядах. — Не хотел вам мешать. — Ты и не мешаешь, — Атила усмехнулся, прищурившись. — Разве что собираешься предложить мне какую-нибудь бизнес-идею, от которого невозможно отказаться. Его лицо осветила приглушённая вспышка, и на секунду я увидел в этой усмешке иронию, нечто доброе, но всё же не до конца. Я только хмыкнул, не находя ни нужных слов, ни даже начала. Каждая мысль тянула за собой новую, и ни одна не доводилась до конца. Всё мешалось, дробилось, не складывалось в общий вопрос. Атила тем временем неторопливо потянулся к внутреннему карману пиджака. — Куришь? — обронил он, как бы между делом. — Вроде того… Снова начал. — А перерыв большой был? — Почти шесть лет. — Неплохо, — присвистнул он, не прекращая крутить пачку сигарет. — Хотя, если снова начал, может, и не так уж хорошо? — Да нет… — Я передёрнул плечами. — На самом деле, очень даже хорошо. Атила засмеялся негромко, но с тем особым оттенком, который слышен даже в полушаге. Смех был тёплым и в то же время напряжённым, и, наверное, что именно в эту секунду он допустил меня чуть ближе, чем хотел бы признать вслух. Достав сигарету, Атила вложил её в угол рта, а затем вытянул вторую и протянул мне. Я молча кивнул и взял. Пальцы дрожали едва ощутимо, но достаточно, чтобы почувствовать напряжение в каждом движении. Атила уже прикуривал свою, не торопясь, с привычной выверенностью движений. Металлическая зажигалка щёлкнула и пламя вспыхнуло на секунду, отражаясь в его глазах. Он сделал короткую затяжку, прикрыл пламя ладонью от ветра и только после этого протянул зажигалку мне. Я шагнул ближе, чтобы поймать огонь. Ветер ударил резко, сквозной, и мне пришлось полностью развернуться, встав лицом к нему и спиной к ограждению террасы. Поднял руку, прикрывая ладонью пламя, и почувствовал, как тонкая полоска тепла на секунду перебила холод. В воздухе между нами смешался в табачный дым, влагу, тёплый неон и что-то неясное, похожее на ожидание дурного предчувствия. Опустив взгляд, я уже был готов щёлкнуть зажигалкой, и вдруг что-то странное мелькнуло в поле зрения. В гладкой, матовой чёрной ткани его пиджака зацепилось нечто слишком точное, чтобы быть игрой света. Я прищурился, это была точка. Еле заметная, но слишком чёткая, чтобы быть отблеском света.  Я наклонился ближе, делая вид, что просто защищаясь от ветра, но глаза не отрывались. Красный лазер вряд ли привлёк бы внимание. Но эта точка была зелёной, яркой, как крошечный прожектор, и застыла точно в районе груди, ближе к сердцу. Сначала я решил, что это просто тень или искажение от подсветки. Может, отражение огня. Но стоило мне немного сдвинуться, и она осталась на месте. Пульс коротко дёрнулся в шее, как от внутреннего толчка, и сигарета в руке внезапно стала неуместной. Я так и не зажёг её, лишь стоял, близко, с холодной зажигалкой в пальцах и этой неподвижной точкой, горящей перед глазами. Где-то за стеклом всё ещё играла музыка, звучали голоса. Внизу, на улицах, наверняка кто-то спешил, перебегал дорогу, встречался, ждал такси, спорил у светофора. Там шла жизнь: шумная, светлая, ритмичная. Но сейчас она обходила нас стороной. Здесь, на высоте сорокового этажа, было только это странное, вырезанное из времени пространство. И точка. И я. И то, что, возможно, вот-вот должно было произойти. Или уже началось.  Я оборачиваюсь, взгляд машинально скользит по крышам, по тёмным силуэтам зданий, по теням, в которых легко спрятаться. Но не вижу ничего определённого, никакого движения, ни вспышки, ни силуэта, только ощущение. Зелёная точка всё ещё там, ровно, стабильно, и от этого становится только хуже. Это не игра, не угроза. Это выстрел, который просто ещё не случился. Атила медленно повернул голову, уловив что-то неладное. — Что-то не так? — спросил он. Голос ровный, но я чувствую, как меняется его дыхание. Тёмно-серые глаза впиваются в мои, прямой, внимательный взгляд, с тонкой, пока ещё неясной настороженностью. Он не понимает, что происходит, но уже чувствует неладное. — Нам нужно уходить. Вернитесь в зал. Атила морщит лоб, отбрасывая сигарету прямо под ноги. — Уходить? Почему? — Просто делайте, что я сказал, — жёстко потребовал я. Я делаю шаг вперёд, полностью поворачиваясь к выходу, встав между ним и открытым пространством. Ладонью потянулся к локтю Атилы, но в тот миг тело содрогнулось: внутри вспыхнул невидимый разряд, обжигающий прямо под кожей. Резкая боль рассекла плечо, прорезав его внезапным расколом. Конечность дёрнулась вперёд, корпус качнуло вбок, и время вокруг распалось на замедленные фрагменты. Едва ощутимо, но достаточно, чтобы почувствовать, как февральский воздух вдруг перестаёт быть просто прохладным. Каждый вдох даётся с большим трудом, грудная клетка сдавливается, а всё тело напряжено в немом ожидании. Меня швыряет назад, мир качается, в ушах звенит, а правая рука сразу же теряет силу, сигарета выпадает из пальцев, зажигалка катится под ноги. Атила отпрянул, инстинктивно, но пока не понимал, что случилось. Он хмурит брови, чуть отодвигает голову, пытаясь разобраться в происходящем, и произносит что-то короткое, но я не слышу. Звук тонет в странном, зашумлённом гуле внутри моего черепа, а сердце продолжает колотиться с бешеной частотой, разгоняя по венам не только кровь, но и уже подступающее осознание.  Я поднимаю левую руку, машинально, как рефлекс, и прижимаю к правому плечу, туда, где сейчас уже начинает пульсировать. Под пальцами влажно, ткань пиджака прилипла к ладони, и когда я отнимаю руку, она вся красная, тёмная, блестящая в тусклом свете террасы. На фоне далёкого веселья из зала, где кричат очередной тост и кто-то смеётся в микрофон, я смотрю на свою ладонь и уже знаю точно, что только что в меня выстрелили. Атила всё ещё смотрит на меня, и в его взгляде постепенно проступает понимание. Сначала удивление, потом недоверие, и только после этого, отчётливый жесткий взгляд, в котором больше не остаётся ни сомнений, ни вопросов. Он делает шаг ближе, и в эту секунду ноги подо мной чуть подгибаются, не сразу, но достаточно, чтобы равновесие дало слабину. Я хватаюсь за его предплечье, просто потому что рядом нет ничего ближе, и только его рука может сейчас не дать мне упасть. Вокруг всё ещё ночь, ветер, и снег, тающий на одежде. На фоне глухих городских огней лицо Атилы всё ближе, но его взгляд направлен в сторону, он внимательно всматривается, стараясь понять, куда пришёлся выстрел. Я стою, вцепившись в него левой рукой, и только теперь ощущаю, насколько сильно течёт кровь. Почти уверен, что пуля не задела ничего жизненно важного, но кровь льётся слишком обильно, что заставляет задуматься, не ошибаюсь ли я.  Не просто струйка, поток. Она хлещет, вырванная, как под давлением, горячая, густая, и с каждой секундой всё сильнее пропитывает рукав. Пробирается сквозь ткань, заливает ладонь, ползёт к груди, к шее, оседает клейким жаром вдоль позвоночника. Кожа под пальцами скользкая, и каждый новый жест лишь размазывает красное пятно ещё шире. Атила всё ещё держал меня крепко, не давая пошатнуться окончательно. Я чувствовал, как ноги подгибаются, как тяжесть внутри тянет вниз. И он, должно быть, тоже это понял, потому что не отпустил, а осторожно опустился вместе со мной на холодную плитку террасы. Его рука оставалась на моей спине, вторая придерживала под плечом, не давая полностью потерять опору. Я поднял глаза и встретился с его взглядом. Атила смотрел прямо на меня, спокойно, без вопросов. В этих глазах больше не было ни подозрения, ни отстранённости, только тихое сожаление. И тогда до меня дошло, что он думает: Атила уверен, я закрыл его собой, шагнул вперёд, заметив прицел, и подставился под пулю. Что сделал это не случайно, а намеренно. Но я не делал этого, не собирался его спасать. Всё произошло в ту же долю секунды, когда я оказался ближе. Я просто хотел остановить Атилу, сказать, что нам пора внутрь, что здесь слишком открыто, слишком не к месту. Не шаг навстречу, не порыв, а всего лишь попытка вернуть его обратно, увести от края… Но теперь уже не важно, была ли в этом случайность или нет. Это стирается за пеленой боли, рокота в ушах и того ощущения, что внутри что-то надломилось. Потому что пуля всё-таки досталась мне, и всё остальное, что могло бы иметь значение, медленно уходит в фон, растворяется в темноте, крови и снеге.

***

Свет бил в глаза так, будто кто-то подвесил лампу прямо над лицом и включил её на полную мощность. Холодный, слепящий, он разъедал веки, не давая окончательно открыть глаза, но я всё же попытался. Поначалу не выходит: ресницы слиплись, веки налились свинцом, и даже мысль о движении даётся невыносимой. Сознание всплывает медленно, на поверхности ещё всё зыбко и неустойчиво. Воздух вокруг гудел непонятными звуками. Уже не оставалось сомнений, что я лежал в центре комнаты, заполненной чужими голосами, механическими щелчками, пиканьем и короткими, глухими шагами, которые то приближались, то исчезали вдалеке. Пахло чем-то стерильным, бинтами, резиновыми перчатками и холодным металлом. Ничего не болело, но в горло пересохло так, что я с трудом глотал. Ощущение, что рот набит песком. Я пытаюсь пошевелиться, но тело словно заковано цепями. Что-то мешало под носом, давило и царапало кожу. Только спустя несколько мгновений до меня дошло, что в ноздри вставлены тонкие пластиковые трубки, от них тянуло прохладой, которая щекотала изнутри и сбивал с мыслей. Рука странно натянута, кожа в сгибе локтя наливалась напряжением и чуть отёкла, а вдоль запястья тянулось что-то тонкое, то ли жгут, то ли провод, холодный и едва ощутимый. Где-то с краю поля зрения мигал огонёк, кажется, на пальце, но я не мог точно определить. Плечо стянуто туго, жар от повязки расходится по всей руке, в ней ещё тлеет выстрел. В районе спины, чуть выше, ближе к лопатке, тоже что-то цепляет, давит, саднит, но я не могу разглядеть, не могу даже обернуться, чёрт возьми. Тело подсоединено к чему-то, собранному из трубок и проводов, и каждый вдох звучит неестественно громко. Я попытался повернуть голову, но даже от этого движения мышцы отозвались слабым внутренним протестом. Веки дрогнули снова, и я приоткрыл глаза, но совсем немного. Комната была большая, светлая, потолок терялся в размытии. Всё выглядело каким-то искусственным. Белый, размытый силуэт двигался в поле зрения, я пытался сфокусироваться, прищуриться, но зрение скользило мимо. Кто-то в белом… Женщина. Она наклонилась ближе, коснулась моего плеча. Похоже, медсестра. Губы её шевелились, но голос прошёлся мимо уха, как сквозняк, слова терялись. Я понял, что она говорит мне что-то простое, короткое, может быть, спрашивает, слышу ли я её, могу ли ответить. Я хотел, но из горла не вырвалось ни звука, только вялый выдох. Даже язык не двигался как надо. Женщина на мгновение задержалась, потом выпрямилась и вышла из палаты, оставив дверь приоткрытой. Я услышал её шаги и высокий голос, звавший кого-то ещё. Через несколько секунд тишину нарушили новые шаги, более тяжёлые, уверенные. В комнату вошёл мужчина, и даже до того, как я разглядел его лицо, было ясно, что это кто-то главный. В нём была такая собранность, как у человека, который знает, как принимать решения и не сомневается в себе. Мужчина подошёл ко мне, не делая резких движений. Высокий, крепкий, с тёмными волосами, подстриженными почти под машинку, в белом халате поверх зелёной формы. На лице маска усталости и сосредоточенности. Он склонился надо мной, легко дотронувшись до запястья, проверяя пульс, поднёс небольшой фонарик к глазам. Свет в очередной раз резанул по сетчатке, и я зажмурился. Доктор что-то сказал, я почувствовал, как голос вибрирует в воздухе, но опять не смог уловить смысл. Он снова взглянул на меня, слегка кивнул, вроде бы с удовлетворением, и что-то записал на карточке, которую держал в левой руке. Я остался лежать, чувствуя, как всё вокруг то приобретает очертания, то снова расплывается, сознание ускользало обратно в темноту, а реальность с трудом удерживает меня на поверхности. Глаза не слушаются, веки слипаются, голова становится тяжёлой, и мне кажется, что вот-вот снова провалюсь. Но кто-то не даёт. Где-то рядом щёлкают пальцами, хлопают по воздуху, звук отзывается в висках резким отголоском. Мужской голос произносит что-то короткое, настойчивое, и я понимаю, что это снова тот доктор. Его силуэт мелькает на фоне света, а за ним, немного сбоку, стоит женщина в белом, та самая медсестра. Я различаю обрывки их диалога: мужчина спрашивает, сколько часов я был без сознания, и женщина отвечает, понизив голос: «Одиннадцать часов. Больше нельзя. Он и так уже спал слишком долго.» — Мистер Азра, вы меня слышите? — голос был чётким, ровным, сдержанным, но в нём появилось давление. Отступать никто не собирался. — Откройте глаза. Посмотрите на меня. Я пошевелил пальцами, не сразу понял, что сделал это. Свет снова полоснул по зрачкам. — Так, хорошо… Вы моргнули, это уже что-то. Постарайтесь сосредоточиться на моем голосе. Вы знаете, как вас зовут? Я попытался заговорить, но горло тут же свело сухим комком. Я кашлянул, непроизвольно поморщился. Мужчина что-то отметил про себя, кивнул и сразу продолжил. — Это нормально. После наркоза бывает ощущение кома в горле. Не говорите, просто кивните. Вы понимаете, где вы? Я едва заметно качнул головой. — Вы в больнице Святого Мартина, хирургическое отделение. Вам сделали операцию, извлекли пулю из плеча. Артерия была повреждена, вы потеряли много крови, но мы справились… — Он выдохнул и наклонился чуть ближе. — Скажите, вас зовут Хит Азра? Я снова кивнул. Тяжело, машинально. — Хорошо. Вы помните, что произошло? На этот раз я не ответил. Память вспыхнула тусклым кадром, а потом снова погасла. Снег, пуля, кровь: всё смешалось. — Это неважно, — сказал он мягче. — Главное, что вы пришли в себя. Сейчас вам нужен только отдых и восстановление, мистер Азра. Мы будем следить за состоянием, вы под капельницей и на обезболивающих. Если станет хуже, кнопка вызова рядом. Попробуйте не двигаться, рана свежая, швы глубокие. Мужчина повернулся к медсестре, сказал что-то про давление и дренаж. Потом снова взглянул на меня. — Чуть позже я приду ещё раз. Попробуйте немного поспать, но уже не слишком глубоко. Поняли? Я кивнул снова, чувствуя, как всё тело проваливается в затяжное ощущение тяжести, но сознание уже не позволяло полностью исчезнуть. Оно цеплялось за его голос, за свет, за больничный воздух, за жизнь.

***

Когда я открыл глаза снова, в палате было темно. Только слабый свет ночника под потолком ронял блеклые отблески на стены и очертания предметов. За окном тянулась глубокая, неподвижная ночь, в которой дрожали редкие огни, мир за пределами больницы замедлился и стал иллюзорным. В палате было тихо, но не глухо: где-то дальше по коридору кто-то говорил вполголоса, послышались отдалённые шаги. Мне показалось, что прошёл уже не один день, а сразу два с тех пор, как я впервые очнулся здесь, под ледяным светом лампы, с пересохшим горлом и пульсомером на пальце. Где-то у изголовья зашуршала ткань, послышался звук подошв, я едва повернул голову. Медсестра склонилась надо мной, в её движениях чувствовалась привычная осторожность, но и внимательность тоже.  — Вы уже в сознании, хорошо, — сказала она негромко, заглянув в моё лицо и чуть улыбнувшись. — Как вы себя чувствуете? Я прочистил горло. Говорить сразу не получалось. Она заметила это и чуть наклонилась ближе. — Горло ещё болит? Сейчас уже можно немного воды. Давайте я помогу. Женщина протянула руку к тумбочке, взяла пластиковый стакан и аккуратно опустила в него тонкую трубочку. Поднесла ближе, придерживая стакан за края, и вложила трубку мне в губы. Я сделал несколько глотков, каждый из которых возвращал меня назад в реальность. Вода была тёплой, вкус стерильный, но всё же сейчас это было спасением. Сухость во рту постепенно отступила, дыхание стало свободнее, но тонкие трубки под носом всё ещё раздражали и мешали полностью расслабиться. — Вот так, не спешите… Уже лучше?  Я кивнул едва заметно. Мысли становились яснее, голова уже не казалась затянутой туманом, как прежде. Плечо ныло, но не остро, скорее фоново, как напоминание о том, что произошло. Остальное тело ощущалось целым, неподвижным, но главное, уже не чужим. Я больше не чувствовал себя куском ткани, подключённым к приборам, мне просто было… спокойно. Откинувшись на подушку, я выдохнул с облегчением. Медсестра проверила капельницу, поправила пульсометр, взглянула на монитор, а потом снова на меня. — Сейчас позову доктора. Он хотел вас увидеть, как только вы окончательно очнётесь. Женщина направилась к выходу, и я услышал, как её шаги удаляются в коридор. Палата снова осталась в тишине, только с монотонным пиканьем приборов где-то сбоку. Прошло всего пару минут, но они показались длинными. Я всё ещё не двигался, просто смотрел в потолок, ощущая, как под бинтами гудит шёв и как понемногу возвращаются силы. Дверь вновь открылась. Вошёл мужчина в светлом медицинском халате, высокий, поджарый, с прямой спиной и лёгкой сутулостью в шее, как у тех, кто провёл большую часть жизни, склонившись над операционным столом. Теперь я мог разглядеть его лучше. На вид не меньше пятидесяти: узкое лицо с чёткими скулами, аккуратно подстриженная борода с сединой, короткие каштановые волосы, у висков заметно поседевшие. Над переносицей тонкие очки в стальной оправе, за которыми прятались уставшие, внимательные глаза светло-голубого цвета. — Добрый вечер, — сказал он, подходя ближе. Его голос был низким, без лишней мягкости. — Я доктор Морган, и лично вёл вашу операцию. Рад видеть, что вы наконец пришли в себя, мистер Азра. Я смотрел на него молча, моргнув один раз в знак, что слышу. Он бросил короткий взгляд на экран прибора, затем на пульсометр на моём пальце. — Как самочувствие? Голова не кружится? Тошноты нет? — Нет, — прохрипел я и чуть сжал пальцы на одеяле. Голос был севший, но послушный. — Отлично. Это значит, что отходите вы стабильно, — сказал Морган, бегло посмотрев на монитор, а затем что-то отметил в планшете. — Плечо, конечно, будет напоминать о себе ещё пару недель, это нормально. Пуля прошла близко к плечевой артерии и задела один из поверхностных сосудов в верхней трети. Повезло, что не глубже. Кровотечение было сильным, не удалось остановить его сразу, но мы справились. Пулю извлекли чисто, ткани ушили по слоям. Он сделал паузу, проверил повязку взглядом, затем кивнул, удовлетворённо. — С дренажем уже всё спокойно, почти сухой, но я бы всё же дал ему постоять ещё сутки, рисковать не будем. Пока динамика отличная, отёк минимальный, температуры нет, никаких осложнений не вижу. Морган на мгновение задержал взгляд на моих глазах. — Вам повезло, — добавил он чуть тише. — Такие ранения не всегда заканчиваются легко.  — Что вы… — я прочистил горло, — имеете ввиду? — Четвёртая отрицательная, знаете ли, не та группа, что пользуется особой популярностью, — сказал Морган, незаметно усмехнувшись. — В реестре доноров таких единицы, а уж когда речь идёт об экстренном переливании и критической кровопотере, надеяться на случайность попросту наивно. Фраза Моргана прозвучала спокойно, даже безэмоционально, но в ней всё равно чувствовалось что-то ледяное, снисходительное, чужое. Он объяснял очевидное, не человеку, а объекту своей работы, пострадавшему с редкой кровью и, видимо, ещё более редкой способностью благодарить. Что-то в этой интонации скребануло внутри, оставило после себя неприятный осадок, ироничный, даже отстранённый. Я чувствовал, как напряглась челюсть, но голос, наоборот, остался ровным. — Интересно, кто был настолько великодушен, чтобы отдать ради меня пару капель своей редкой крови? Неужели сам святой отец? — спросил я, глядя на Моргана чуть сбоку, с тенью издёвки, которая, впрочем, быстро сошла на нет. Доктор замер на секунду. В лице ничего не дрогнуло, но глаза выдали лёгкое замешательство. Он выпрямился чуть строже, сцепив пальцы на планшете, и ответил с академической сдержанностью: — Мы не разглашаем такую информацию без согласия донора. Я коротко выдохнул. Глаза сами собой скользнули в сторону окна, где отражался слабый ночной свет, и, чуть прищурившись, произнёс, не без того же яда: — Могу подписать анонимную благодарность, если уж всё настолько секретно. Или оставить корзинку с фруктами на регистратуре. Что вам по душе, мистер Морган? А затем, словно спохватившись, медленно повернулся в его сторону и добавил, с наигранной поправкой, чуть приподняв бровь: — Вернее… доктор Морган. Никакой улыбки. Только небольшая пауза и пристальный взгляд, за которым пряталась вся усталость, ирония и капля гнева.  Мужчина, кажется, хотел что-то ответить, уже сделал шаг ближе, когда я заметил движение у него за спиной. На секунду всё сгустилось. Морган обернулся, а я вслед за ним. В дверном проёме, как из другого мира, стоял Атила Де’Лоренте. Он ничего не говорил, просто смотрел прямым, наблюдательным взглядом человека, который, вероятно, уже успел придумать себе собственную версию произошедшего. В его лице читалось всё: признание, уважение, даже какая-то странная, чужая теплотa. И именно это, наверное, злило больше всего. Атила считал, что понял. Думал, что всё разложилось по полочкам. Что в ту секунду я сделал выбор, шагнул вперёд, подставился, прикрыл собой, спас. Что я, чёрт возьми, хотел этого. Что поступил правильно, благородно. Я почувствовал, как в горле вновь встала злость. Сухая, неприятная, как если бы мне в лёгкие налили отбеливателя. Хотелось рассмеяться, но это был бы нервный смех. Не хватало только белого плаща и глянцевой открытки в руках с надписью «С любовью, ваш герой». Но хуже было не это. Чуть в стороне, сразу за плечом Атилы, едва различимая в полумраке коридора, стояла она. Сарада. И в тот момент я не мог понять, что вызывает во мне больше отвращения: его тихая, самодовольная уверенность или её взгляд, полный той самой псевдозаботы, за которой ещё вчера пряталась долбаная стерва, заставившая меня рухнуть внутрь себя. Тогда, когда Сарада начала ворошить то, что лучше было бы оставить в покое. Когда её слова, цепкие и вкрадчивые, добивали меня не хуже пули. Я не хотел видеть ни одного из них. Лицезреть эту семейку было последнее, чего мне хотелось сейчас, когда я едва собрал себя обратно по кускам. Однако я не сказал ни слова. — Мистер Де’Лоренте, — доктор Морган моментально расправил плечи, видимо, вспомнив, с кем имеет дело. Голос его стал чересчур доброжелательным. — Я как раз собирался сообщить вам. Мистер Азра пришёл в себя. Мистер Азра. Блядь. Я не отреагировал, но внутри всё перевернулось. Услышав это имя, я понял ещё одну вещь: если Морган называл меня так, значит, Сарада уже знает. Ей известно, что я — не Виктор Клей. Атила сделал шаг вперёд. Его взгляд на миг задержался на моём лице, но в следующую секунду он уже обернулся к Моргану. — Спасибо, Артур, — учтиво отозвался он, и в голосе прозвучало то особое, подчеркнутое уважение, которое нечасто услышишь от таких людей, как Атила. Морган наклонил голову. — Мы просто делаем свою работу, мистер Де’Лоренте. Но в данном случае… повезло, что всё удалось. Он сильный. И, как видите, уже почти в норме. Небольшая пауза. Морган взглянул на меня ещё раз, проверяя, может быть, не столько физическое состояние, сколько способность выдержать этот разговор. — Я оставлю вас, — улыбнулся он и повернулся к выходу. — Если что-то понадобится, медсестра будет за дверью. Морган вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. И мы остались втроём. Точнее, я остался с ними. Лежал, всё ещё чувствуя, как пульс отдается в бинтах на плече, и смотрел в потолок, потому что смотреть на них было труднее. Тишина висела осязаемо. Она обволакивала, сжимала воздух, подрагивала где-то между ребрами. Атила не говорил. Сарада тоже молчала. И только я слышал, как в углу палаты продолжал мерно капать раствор, отмеряя секунды этого странного, невыносимого присутствия. Он подошёл ближе, остановившись в метре от кровати. На шаг позади него стояло мягкое серое кресло, невысокое, с округлыми подлокотниками, но Атила не воспользовался им. Остался стоять, ровно, с прямой спиной, убрав руки за спину. Весь вид его говорил о том, что старик находился не в палате, а на каком-то официальном приёме. Сарада не двинулась с места. Она всё так же стояла у двери, ближе к косяку, не решалась ни войти окончательно, ни уйти совсем. Плечом опиралась о стену, поза оставалась неловкой, с каким-то внутренним надломом. Всё в ней уже устало, но ещё цеплялось за то, чтобы остаться. Обняв руками локти, Сарада сжала пальцы на ткани своего чёрного пальто, простого, строгого, аккуратно сидящего по фигуре, без лишних деталей. Но даже несмотря на его точную посадку, казалось, что внутри него она стала меньше, спряталась слишком глубоко. Атила заговорил первым. Его голос был негромким, но звучал твёрдо. — Рад видеть, что ты пришёл в себя, — он чуть наклонил голову, взглянув на меня сверху вниз. — Я не часто бываю в долгу, Хит. Но, видимо, теперь это именно тот случай. Я молчал. Не потому что не знал, что сказать, а просто потому что не хотел ничего говорить вовсе. Особенно сейчас. — Врачи сказали, что всё обошлось, — сказал Атила, продолжая говорить, не делая паузы и не обращая внимания на тишину в ответ. — Рана серьёзная, но жить будешь. Хотя ты, похоже, сам это уже понял. Плечо снова отозвалось тупой, тянущей болью, когда я повернул голову в его сторону. Он стоял рядом, достаточно близко, чтобы я видел: в уголках глаз залегла усталость, лицо заострились, а волосы, полностью седые, поблёскивали при свете лампы, подчёркивая его собранность и спокойствие. — Жить… вопрос спорный, — хрипло промолвил я, — но да. Похоже, пока что не помер. Атила коротко выдохнул через нос. Ни то усмешка, ни то раздражение. — Ты спас мне жизнь, Хит. И, хочешь ты этого или нет, я это не забуду. В этот момент я перевёл взгляд на Сараду. На секунду показалось, что её вовсе нет. Она всё ещё молчала, стоя у стены неподвижно, едва ли не став частью поверхности. Взгляд был опущен, а лицо оставалось неподвижным. Я снова посмотрел на Атилу. — А вы уверены, что это было спасение? — спросил я тихо. — Или просто… неудачное совпадение? Он не ответил сразу. Только посмотрел на меня, долго, выжидающе, а затем спросил: — А разве есть разница? Не выдержав, я отвернулся к окну. Атила ждал ответа. Наверное, надеялся на что-то человеческое. На благодарность, на шутку, на какую-то крошку доброй воли, но я молчал. Потому что не хотел давать ему ничего: ни оправданий, ни утешений, ни малейшего намёка на то, что он прав. Может быть, он и не был. Возможно, просто сам выбрал в это поверить. Потому что так проще, восхищаться тем, кто оказался рядом в нужный момент, чем признать, что всё это случайность. И всё же Атила продолжал стоять напротив, не сводя с меня взгляда, в котором было что-то слишком личное, что я ощущал, даже когда смотрел сквозь чёрное стекло, куда-то в ночь, лишь бы не встречаться с его глазами. — Надеюсь, вы не ждёте, что я приму орден лично, — слабо усмехнулся я. — Или что скажу что-то трогательное. Извините, сегодня не тот день. Тихий вздох Атилы прорезал молчание. В этом звуке не было ни злости, ни упрёка, только усталость. — Никто ничего не ждёт, Хит, — с пониманием произнёс он, делая полшага ближе к кровати. — Просто рад, что ты жив. Вот этого я и не мог вынести. — Но если честно, я думаю, ты знал, что делал. Даже если не осознавал в тот момент. Я сжал пальцы на одеяле, снова посмотрев ему в глаза. — Да бросьте. Я просто не вовремя обернулся. Он слабо улыбнулся, даже немного печально. — И всё же… именно этого оказалось достаточно. На несколько секунд в палате снова повисла тишина, нарушаемая лишь стуком каблуков где-то у двери. Сарада переместилась с ноги на ногу, но так и не произнесла ни слова. И хорошо. Я не был уверен, что выдержу ещё и её сочувствие. — Интересно, — начал я, снова усмехнувшись. — Вам не кажется, что вы слишком быстро определились с тем, кого считать спасителем? — Я ни на кого не вешаю ярлыки, — ответил Атила, не меняя интонации. — Но ты был там, и сделал шаг вперёд. Я кивнул, чуть приподняв брови. — Не хватает только аплодисментов. Он продолжал стоять слишком безмятежно, и именно это в его поведении раздражало меня больше всего. Атила уже всё понял, всё принял и теперь просто ждал, когда я кивну, соглашусь, скажу: «Да, я это сделал», и на этом всё закончится. Атила задержался у края кровати. Его взгляд стал более сосредоточенным, голос звучал еле слышно, как у человека, который собирается уйти, но всё ещё хочет сказать что-то важное. — Доктор Морган сказал, что ещё несколько дней ты будешь под наблюдением. Потом, если не возникнет никаких осложнений, тебя выпишут. Не переживай… хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что ты вообще умеешь переживать, но всё-таки будь спокоен… Здесь лучшие врачи в штате. Всё, что тебе может понадобиться, уже здесь, только скажи. Я едва кивнул, смотря куда-то перед собой. Настолько коротко, насколько вообще мог двигать шеей без раздражающего тянущего ощущения в плече. — Приятно осознавать, что я не в подвале, а в чём-то выше среднего класса, — бросил я напоследок, когда старик уже собирался к выходу. Атила не ответил. Лишь выпрямился, немного повёл плечами, и на секунду на лице появилась слабая, машинальная улыбка, без злости, но и без настоящего тепла. Почему-то от этой улыбки внутри у меня всё сжалось, и по телу прокатилась знакомая волна ярости. — Я загляну ещё, — мягко сказал он и направился к двери. Больше всего я надеялся, что она уйдёт вместе с ним, что просто пойдёт следом, не обернётся, не скажет ни слова, не задержится у двери. Каждая клетка напряглась от этого немого желания, пусть просто исчезнет. Последует за дедом, глядя в пол, будто этого разговора не было вовсе. И сначала всё складывалось именно так: Сарада медленно двинулась вперёд, сделала несколько шагов, Атила уже дошёл до выхода, его ладонь легла на ручку, и холодный свет из коридора пролился в палату через приоткрытую дверь. Она была рядом с ним, всего в шаге от порога, готовая переступить грань этого пространства. Но в какой-то момент её силуэт замер. Я увидел это из-под опущенных ресниц, не поднимая взгляда, и сжимал челюсть так сильно, что зубы начинало сводить от напряжения. Сарада повернулась не спеша, с неохотой, где каждое движение давалось через силу, и взглянула прямо на меня. — Мне жаль, — сказала она тихо, в тот самый момент, когда дверь за Атилой закрылась, оставляя нас наедине. Я поворачиваю голову к ней чуть резче, чем следовало, и сразу ощущаю, как по спине прокатывается волна боли. Сначала молчу, просто смотрю, позволяя этой паузе повиснуть между нами. А внутри нарастало жгучее, упорное давление с тем знакомым привкусом, что всегда появляется в тот момент, когда сдерживаешься из последних сил, чтобы не сорваться на крик или удар. — Жаль что? Что я спас твоего деда? Или что не сдох сам? Сарада вздрагивает, переплетая пальцы и прижимая руки к животу, пытаясь собрать себя изнутри. И всё же, несмотря на эту внутреннюю скованность, делает шаг вперёд. Неуверенный, но решительный по-своему. — За то, что я сказала вам тогда… во время танца, — её голос едва слышен, но в нём нет фальши. Хотелось рассмеяться, но вместо этого из горла срывается лишь сухой, хриплый выдох. — У тебя с этим, кажется, систематические сложности. Сначала говоришь, потом думаешь. А иногда и вовсе без второй части. Она продолжала молчать, и это пробирало до отвращения. Ни оправданий, ни возражений, даже профессиональная отстранённость психолога исчезла.  Похоже, ей и правда больше нечего было сказать. Тогда возникал следующий вопрос: какого хрена ты всё ещё стоишь здесь? Но я промолчал. С трудом, но всё же попытался проглотить этот гнев и хотя бы на мгновение успокоиться. Я уже хотел отвернуться к окну, которое неожиданно стало единственным спасением за последние десять минут, и почти позволил себе поверить, что в палате вновь воцарится тишина. Но Сарада сделала ещё один шаг, осторожный, точно просчитанный, и теперь стояла совсем рядом. — Я не хотела говорить тех слов, — её голос заметно дрожал. — Просто думала, что… — Вот именно, — перебил я, не глядя. — «Просто»… идеальное слово. Точно такое же пустое и бессмысленное, как и ты. — Мне правда жаль, — повторила Сарада. — Я не хотела… — продолжала она. Я чувствовал, как внутри нарастает физическое давление, что-то расширяется под кожей, не находя выхода. Грудная клетка сжалась, дыхание стало короче, в горле появился привкус металла. Мне показалось, что если я сейчас открою рот, то из него вырвется всё сразу, что я так тщательно держал в себе. Но нет, голос вышел ровным. Тише, чем я ожидал, спокойнее, чем должен был быть. Я не вкладывал в него интонации, не пытался звучать убедительно, просто позволил словам упасть, грубым камнем, без попытки смягчить края. — Блядь, ты действительно думаешь, что всё, чего я сейчас хочу, это продолжать слушать твою никчёмную болтовню? По выражению лица было ясно, она не ожидала, что я скажу это вслух. Но, как и тогда, не отступила. Сарада сделала шаг в сторону кровати, и именно в этот момент я понял, насколько это было лишним. — Проваливай, — произнёс я, всё ещё удерживая голос в ровном тоне, даже если внутри всё давно требовало дать волю гневу. Сарада чуть поддалась вперёд и, кажется, собиралась снова что-то сказать. Я заметил, как её губы чуть дрогнули, как она, по-прежнему выжидая, искала слова. И в этот момент что-то внутри окончательно сорвалось. Всё, что я до этого сдерживал, то, что копилось под кожей, вдруг разом прорвало. Неужели она и правда не понимает? Разве даже сейчас ей мало? Что за наивное, упрямое, тупое желание влезть туда, где тебя не хотят? Я не мог поверить, что Сарада до сих пор стоит здесь и всё ещё лезет со своим жалким взглядом, идиотскими оправданиями и поганой вежливостью. Мне хотелось, чтобы она провалилась сквозь землю, исчезла мгновенно, полностью, без шансов вернуться. И это желание уже било в голос, рвало внутренности и, в конце концов, вырвалось наружу хлёстко, грубо, с той жёсткостью, которую я уже не мог сдерживать. — Пошла нахуй отсюда. Слова вырвались без сомнения. Сарада застыла, всего на мгновение, на один отмеренный внутренним ритмом удар сердца. Лицо побледнело, в глазах отразилось краткое, едва уловимое потрясение, но она не отвела взгляда. Мы продолжали смотреть друг на друга, и казалось, этот взгляд длится слишком долго, неестественно, невыносимо. В тишине больничной палаты, где слышны были лишь капли раствора и ровный гул приборов. А потом она вдруг развернулась, рассекая воздух, и вышла, громко захлопнув за собой дверь. И я остался один. Наконец.

***

Семь дней. Всего неделя, а ощущение, что прошёл месяц. Или два. Тело болело, ныло, злилось на меня не меньше, чем я на него. Утро начиналось одинаково: медсестра, её звали Гордиэна ( я выучил это имя на третий день), входила с подносом еды, которая пахла так, как будто повар взял за правило уничтожать любые намёки на вкус. Каша была жидкой, суп кипятком, а мясо на пару, чем-то похожим на извинение за мясо. Хотя, если подумать, это был бы неплохой поворот: уцелеть после ранения, чтобы потом умереть от отсутствия нормальной еды. Каждый день в одно и то же время в вену втыкалась новая капельница. Раствор капал с неумолимой медлительностью, напоминая о каждой прожитой минуте. Иногда я считал капли, просто чтобы не сойти с ума. Швы тянулись, плечо отдавало тупой болью. Через два дня сняли дренаж. Не сказать, что стало легче, но хотя бы не чувствовалось этой мерзкой трубки под кожей, через которую уходила кровь, а вместе с ней и то немногое, что ещё напоминало мне о целостности. Гордиэна удивительно терпеливая женщина. Всегда с мягкой улыбкой, вежливая до болезненного укола. Ставлю сотку, что ей платят отдельно за доброжелательность. И, наверное, накидывают очень хорошо, потому что она не только приносила таблетки и заправляла постель, но и умудрялась делать всё это с видом, что это для неё личная эйфория. Я даже пару раз ловил себя на мысли, что если бы попросил её выйти в окно. Тогда Гордиэна, вероятно, хотя бы подумала.  Всё, кроме одного. Я хотел курить так сильно, что даже пальцы помнили, как держать сигарету, а лёгкие ждали гари. Это желание проникло в сны, где я тянул дым глубоко, с первой затяжки, медленно, до самого выдоха. Табак был единственной вещью, способной очистить этот кислородный, стерильный ад. Но, разумеется, никто не собирался позволять мне такое удовольствие. На третий день я начал вставать, неторопливо и с осторожностью, заново осваивая собственную устойчивость. Ноги держали, тело больше не рассыпалось на части, и в движениях появлялась прежняя уверенность, хоть и знатно натянутая. Морган разрешил передвигаться по палате, но велел не перенапрягаться и не спешить. Именно тогда мне и выдали поддерживающий бандаж на плечо, какой-то убогий кусок ткани с липучками, больше похожий на элемент чужого гардероба, чем на медицинское изделие. Его нужно было носить днём, ночью снимали, чтобы я мог спать без лишней муки.  Как великодушно.  Кажется, это было на третий день, когда Гордиэна вдруг перешла от дежурных фраз к настоящему разговору. Видимо, я выглядел достаточно паршиво, чтобы она посчитала, что мне не помешает немного отвлечься. Ни с того ни с сего женщина начала рассказывать истории одну за другой, без лишних вопросов и попыток наладить контакт, просто говорила. Из всего сказанного почему-то именно рассказ про кота остался в памяти дольше остальных. Она выдала его, перекладывая бинты с лотка на столик. Я тогда уже почти сидел прямо, спина болела, плечо саднило, но в целом можно было считать, что в норме. — Представляете, — сказала Гордиэна, ловко перекладывая вату с лотка, — у меня когда-то был кот. Рыжий, наглый до невозможности. Его звали Мэттис, не помню, из какого фильма взяли имя, но очень шло. Он всегда спал на старом телевизоре. Обожал тепло. И даже когда мы телевизор убрали, Мэттис продолжал прыгать на ту же тумбу, садился и смотрел в стену, будто экран всё ещё там. Месяц так сидел. Ни один звук, ни одна команда не могли его сдвинуть. Привычка, знаете ли. Или упрямство. Я промолчал. Не потому что не хотел отвечать, просто не знал, зачем. Но, наверное, на лице всё равно было нечто вроде усмешки, потому что Гордиэна вдруг добавила: — Вы сейчас подумали, что я ненормальная? — Нет, — ответил я. — Просто пытаюсь решить, кого мне жаль больше: вас или вашего кота. Она фыркнула, но не обиделась. И после секунды добавила: — Думаю, вы бы с ним точно поладили. Он всегда смотрел на людей с презрением. Не подходи, не трогай… Вы бы сразу нашли общий язык. Я ничего не ответил, потому что ответ был слишком очевиден. Однако в ту минуту это показалось почти забавным. Не весёлым, конечно, но… живым. Настоящим, что ли. Через полчаса, когда Гордиэна вышла, запах её духов всё ещё оставался в палате. Лёгкий, цветочный, и пусть я его ненавидел, но в ту секунду возражать не мог. В остальное время я предпочитал молчать. Или отвечать фразами, которые давали понять: разговаривать со мной неблагодарное занятие. Но Гордиэна не уходила. Она возвращалась снова, как по часам, и каждый раз вела себя так, словно меня можно вылечить не только физически, но и вообще. Пару раз она интересовалась, читаю ли я. Один раз принесла журнал, на следующий день книгу, а вчера оставила какую-то брошюру о восстановлении после ранений. Я даже пролистал её, просто чтобы не чувствовать себя полной сволочью. И всё же разговор о коте Мэттисе остался единственным, который я запомнил. Остальное в бреду. Растворы, таблетки, вопросы о боли по шкале от одного до десяти. По ощущениям всё это было где-то на семёрке. Может, на восьмёрке, если учитывать внутреннюю потребность выброситься в окно. Иногда, среди всего этого больничного цирка с перевязками, капельницами, бульоном с привкусом пластика и напудренной доброжелательностью Гордиэны, меня всё же кое-что утешало. Не сказать, что это прямо спасало, но держало голову выше поверхности. Виктор всё ещё оставался в Рокфорде. Мы переписывались пару раз, не звонили, хотя он-то вообще терпеть не мог сообщения, всегда говорил, цитирую, что «текст, это для девчонок». При всём моём глубоком уважении к «девчонкам», на время своего непредвиденного больничного я решил переметнуться в их ряды. Пусть Виктор и скривится, но я буду спокоен, ведь в палате среди тонких стен и чужих ушей любой разговор мог оказаться чересчур длинным, слишком прямым или просто не в том тоне. В общем, я решил перестраховаться. Он писал, что всё идёт как надо: поставки следуют графику, с лабораторией порядок, люди работают. В общем, картина почти радужная, если забыть, чем именно мы торгуем. И ещё он добавил, что, пожалуй, задержится в Рокфорде на несколько дней, если, конечно, я не против. Что ж, я был не просто не против, я испытал, наверное, единственную за это время искреннюю радость. Без проблем, написал я в ответ. Я представил, как Виктор, нахмурившись, читает это сухое «без проблем», уставившись в экран, как будто между строк можно было прочитать что-то ещё. Но нет, всё было именно так: не возвращайся, не спрашивай, не беспокой. Одной из ночей, когда в палате было особенно тихо, а сон крайне недостижим, я просто лежал, уставившись в потолок, и думал. Думал о том, кто, чёрт возьми, выстрелил в Атилу. Или, точнее, кто пытался. Что это за человек, откуда он взялся и зачем. Кто за ним стоит, кто передал координаты, кто вообще дал зелёный свет. В общем, сплошные «кто» в полном составе. Всё, что произошло на той террасе, казалось уже каким-то сном, слишком чётким и одновременно мутным, с расплывчатыми границами. Я помнил выстрел. Всплывали в голове: не тот момент, не то место, падение, жжение под лопаткой и тот странный холод, накатывающий изнутри. А дальше ничего. Пустота. Каким образом меня оттуда вытащили, спустили вниз и провезли через весь этот гламурный ад с камерами, журналистами и шампанским, ни малейшего понятия. Сороковой этаж, сотни гостей… и всё это осталось незамеченным. Ни одного упоминания. Ни в газетах, что оставляла Гордиэна, ни на новостных каналах, которые я всё-таки пару раз включал просто чтобы убедиться, что мир за пределами палаты ещё существует. Даже в телефоне, где я надеялся на паршивую утечку или хотя бы мелькание слуха, ничего. Зато везде было полно восторженных заголовков: фееричное открытие, звёзды в восторге, отель года, брони до декабря. Красивые фотографии, глянцевая ложь, и ни единого слова о том, что кто-то едва не погиб прямо на террасе. Кто-то вроде меня. И это даже радовало. Последнее, чего я хотел, это быть героем. Я не собирался ходить по интервью, блистать лицом в заголовках и рассказывать, как благородно подставился под пулю. Но сам факт того, что всё было настолько тщательно замято, вызывал вопросы. Вернее, восхищение. Спрятали это так, что и следа не осталось: чисто, слаженно, без лишнего шума.  А если так, значит, были причины. И чем больше я думал, тем яснее понимал: это была не просто случайная атака. Кто-то объявил охоту. На него? На семью? Или на всё, что Атила считает своей империей? И этот снайпер, кем бы он ни был, точно не имел ничего общего с Кросманом, Эндрю или Джастином. Это был кто-то другой. Новый игрок. И ирония в том, что, скорее всего, после этой ночи мои собственные убийства вообще перестанут кого-то волновать. Убийца Кросмана? Невозможно. Убийство Эндрю? Совпадение. Смерть Джастина? Опять же, кто теперь отличит одну пулю от другой. Слишком много случайностей, подозрительно удобно, чтобы не объединить всё в одну легенду. И мне это подходило. Очень даже. Но, если уж быть честным, беспокоило не это. Больше всего бесило, что Атила, скорее всего, теперь воспринимает меня не просто как спасителя, а как потенциальную угрозу. Не в открытую, конечно. Он вежлив, щедр, благодарен, даже чересчур, и именно это было подозрительно. Если взглянуть на всё под таким углом, это уже больше напоминало не заботу, а контроль. Атила явно боялся, что я вдруг открою рот, выйду из палаты, ляпну не то, и моя фамилия всплывёт в полиции, новостях или какой-нибудь сраной статье. А вместе с ней вся его блестящая карусель может пойти под откос. Смешно, конечно. Я не собирался этого делать. Даже не думал. Но сам факт, что Атила это допускает, что где-то в голове у него существует такая возможность, выводил из себя сильнее, чем всё остальное. За спиной болела рана, а в теле было слишком много лекарств, чтобы ещё и это терпеть. И всё-таки, я лежал и думал. Смотрел в потолок, слышал, как щёлкает капельница, и прокручивал в голове этот выстрел, эту кровь на камне, ту секунду затишья, что сменилась новым поворотом. Игра, в которой я уже не знал, кем был: пешкой, стрелой или просто свидетелем. На пятые сутки дни окончательно слиплись в один бесконечный, тусклый и стерильный отрезок, где время не шло, а вязло. Порой мне становилось страшно: ещё один такой день, и я поймаю себя на том, что веду с Гордиэной задушевный разговор о погоде, кино или её любимом сорте чая. Вот в такие моменты я особенно остро чувствовал, что пора бы уже выписываться. Спустя ещё несколько дней я уже не знал, какой сейчас месяц, какое число и существовала ли вообще жизнь за пределами этих четырёх белых стен, больше напоминавших тюрьму и вежливого надзирателя в лице Гордиэны. Никто не говорил мне точно, сколько ещё придётся здесь оставаться. Сначала называли пять дней, потом десять. Один раз, кажется, даже прозвучало слово «две недели». К тому моменту я уже почти поверил, что меня прописали здесь навечно, с однообразными процедурами, пресной едой и брошюрой по реабилитации. Но именно на седьмое утро, когда я смирился с тем, что стану дополнительной кушеткой, всё вдруг изменилось. Доктор Морган появился в палате около десяти утра. Выглядел, как и всегда, безупречно: чистый халат, аккуратный планшет в руках, лицо, на котором не отражалась ни усталость, ни сочувствие. Он осмотрел меня деловито, потом пролистал что-то на экране и коротко кивнул Гордиэне, которая привычно стояла у изголовья с лотком бинтов. — Повторные анализы в норме, температура стабильна, воспаления нет, — произнёс Морган машинально, не отрываясь от экрана. — Обработка швов сегодня утром прошла хорошо. И думаю… мы можем вас отпустить уже к обеду, мистер Азра. — Неужели? — приподнял я бровь, прислушиваясь к собственным ощущениям. — А как же ваши планы по захвату моей свободы минимум на десять дней? Морган едва заметно улыбнулся краем губ. Его было сложно выбить из привычной медленной сосредоточенности. — Я же сказал: «думаю». Но не всё так просто. Бандаж носить ещё неделю. Это обязательно, при любых нагрузках, снимать можно только на ночь. И не пытайтесь трогать швы самостоятельно, у нас есть целая процедура для этого, вы о ней ещё услышите. — Уже предвкушаю. — Через три дня приедете на контрольный осмотр. Ещё через пять снятие швов. Я выпишу всё необходимое: обезболивающее, противовоспалительное, мазь для обработки, витамины… если вдруг вздумается заняться укреплением здоровья, — отчитался Морган сухо, сверяясь с планшетом. — А травяную настойку? — не удержался я, глядя на него с тем самым выражением, которое обычно бережётcя для особо душных собеседников. — По желанию, — коротко отозвался он, даже не взглянув в мою сторону, и, кивнув Гордиэне, развернулся к двери. Никаких любезностей, пожеланий скорейшего выздоровления и дежурных улыбок, на этом, по сути, всё. И я даже не удивился. Мы с доктором Морганом не полюбили друг друга с первого взгляда, и вряд ли сдружимся на прощание. Думаю, он меня запомнил и, скорее всего, уже отметил где-то галочкой как особо «прекрасного» пациента. Морган вышел, оставив после себя ощущение чего-то окончательного. За эти дни он стал для меня чем-то вроде дозированного авторитета: приходил, осматривал, ничего не обещал, но почему-то именно после его слов всё вдруг приобретало форму. Гордиэна, между тем, подняла глаза от лотка с бинтами и улыбнулась. — Ну что, мистер Азра, неужели вы наконец покидаете наш пятизвёздочный курорт? — Скажу честно, — протянул я, — отель «Гордиэна и капельница» я бы не стал рекомендовать друзьям. Она громко рассмеялась. В этом смехе не было ни привычной вежливости, ни профессиональной натянутости, просто человек, который тоже, похоже, немного устал. Я тоже усмехнулся. Всё же мысль, что я наконец выберусь отсюда, казалась слишком хорошей, чтобы в неё поверить сразу. Но похоже, этот момент действительно наступил. Прошло около часа с последней манипуляции. Гордиэна закончила со своими процедурами и, наконец, оставила меня одного. Всё, я был официально свободен. Хоть и с парой десятков предписаний, бандажом на плече и ощущением, что меня выкинули с заднего входа какого-то абсурдного санатория. Я подошёл к шкафу, вытащил оттуда всё, что числилось под моим именем. Обувь, брюки, часы. Всё. Ни пиджака, ни футболки. То, в чём я был в тот вечер, уже давно сгнило где-нибудь в чёрном мешке с биркой «уничтожить». С учётом дыры от пули, логично. Секунду я просто стоял с этими двумя вещами в руках, не двигаясь. Мысль о том, что мне сейчас придётся выйти отсюда в больничной рубахе и брюках от костюма без верха, мягко говоря, не вдохновляла. В голове уже проскочил вариант: может, Гордиэна что-то найдёт? Или я ей просто заплачу, она сходит за какой-нибудь майкой? Даже если с принтом «Я люблю медиков», сейчас сойдёт всё, кроме вот этого хлопкового унижения с короткими рукавами и завязками на спине. Уже повернувшись к двери, я собирался выловить медсестру в коридоре, как та отворилась сама, без стука. В проёме оказался Аттила Де’Лоренте. На нём была чёрная водолазка, подчёркивающая плотную фигуру, тёмно-серый твидовый пиджак с узкими лацканами, и идеально сидящие тёмные брюки. Всё в нём выглядело так, словно он зашёл не в больничную палату, а на частный приём. Атила неторопливо закрыл за собой дверь и задержал на мне взгляд. Не пристально, не с интересом, не то чтобы даже оценивающе, а скорее так, как будто проверял, всё ли на месте.  Я стоял у шкафа с брюками в руке, всё ещё в больничной рубашке, от которой давно выдохлись остатки достоинства. — Выглядишь лучше, чем в последний раз, — произнёс он с порога. — Ага, — хмыкнул я. — Теперь официально жив. Пришли поздравить с выпиской? Атила дёрнул губами, явно собираясь улыбнуться, но в последний момент передумал. — Зашёл убедиться, что ты в порядке. — Или в том, что я не раскрою рот, — бросил я через плечо и подошёл к кровати, швырнув на неё брюки, которые всё это время сжимал в пальцах. — Не переживайте, доносами я не зарабатываю. — Хит… Я резко обернулся, не дав ему продолжить. — Мне просто интересно... — в голосе была ледяная вежливость, — как вы, чёрт возьми, вытащили меня с сорокового этажа, из лужи крови, мимо сотни гостей и десятка камер, без единого шума?  Атила чуть приподнял брови. — Это злит тебя? — Нет, — я подошёл ближе, остановившись почти вплотную. Взгляд впился в его тёмно-серые глаза. — Удивляет.  — Ты удивлён, что мы умеем работать тихо? — Я удивлён, — повторил я медленно, — что человек, вроде вас: благотворитель, любящий муж, образцовый отец, возможно даже святой, может заслужить, чтобы к нему прислали наёмного стрелка. Ни одно мышечное волокно на его лице не дрогнуло. Только глаза. За спокойной маской на мгновение что-то мелькнуло, едва уловимая искра, то ли тревога, то ли раздражение. Ответ, как и прежде, остался спрятан где-то в тени зрачков, но короткий проблеск сомнения быстро растворился, сменившись лёгкой усмешкой. — Осторожнее с предположениями, — сказал Атила наконец. Голос всё ещё был спокойным, но в нём появилась твёрдость.  — Конечно, — я кивнул. — Просто любопытство после пулевых, обостряется. Видимо, побочный эффект. Мы стояли в полуметре друг от друга. Атила смотрел и точно пытался прикинуть: я всё ещё играю или уже выхожу из роли. А я пытался понять, зачем он пришёл на самом деле. Несколько долгих секунд мы смиряли друг друга глазами. Ни слова, ни жеста, только тишина, в которой висел вопрос: кто первым сорвётся. Потом он медленно сделал шаг в сторону и оглядел палату. — Что бы ни случилось, ты спас мне жизнь. — Не стоит. — Я повернулся к тумбочке, ища что-то, чего там явно не было. — Меня уже тошнит от вашего внимания. Атила слабо кивнул, не рассчитывая на благодарность.  — Это не просто внимание, — мягко сказал он. Опять этот тон. Без нажима, почти ласковый. — Мы просто хотим, чтобы ты знал: ты под защитой. — Под чьей? — фыркнул я, посмотрев в его сторону. — Вашей? Атила снова кивнул. — Моей. Моих людей. И ещё нескольких, кто умеет быть незаметным. — Ну, теперь-то я точно спокоен. — Это для твоей же безопасности. — Правда? Может, всё-таки для вашей? — я ухмыльнулся. — Расслабьтесь… Как только выйду из этой грёбаной больницы, первое, что сделаю, поеду домой и напьюсь. Потом выкурю пачку сигарет и, возможно… только возможно, попробую наконец уснуть. Потому что, если вы не в курсе, здесь до ужаса неудобные кровати, — я сделал шаг вперёд и оказался неприлично близко. — И поверьте, в мои планы точно не входит заехать по пути в департамент полиции и оставить там душещипательное признание. — Ты ничего не понимаешь… — Признайтесь, — резко оборвал я, не дожидаясь его ответа, — вы боитесь не меня, а того, что больше не держите всё в руках. Атила посмотрел на меня с той настороженностью, как смотрят на человека, который разучился доверять и не понял, что это заметно. Просто безмолвное: «Я вижу». И чем дольше он молчал, тем больше мне хотелось развернуться и уйти. — Я считаю, что ты заслуживаешь право знать меньше, чем думаешь, — еле слышно произнёс он. — Но и больше, чем тебе когда-то говорили. — Это у вас семейное? — спросил я, сдавленно усмехнувшись. — Слова без смысла, смыслы без ответов. Почти поэтично.  Атила чуть улыбнулся, усталой, незащищённой улыбкой. — Иногда так проще, когда нет правильных слов. Я отступил на шаг, машинально провёл ладонью по лопатке, туда, где всё ещё саднило. — Простота не ваш конёк, мистер Де’Лоренте. — Возможно. Но ты жив, а это для меня важнее. Атила развернулся к двери, и вот тут, по какой-то идиотской, нелепой причине, мне вдруг стало обидно. Не потому, что он уходит, и даже не из-за того, что так и не ответил ни на один из моих вопросов. А именно тот факт, как легко он это сделал. Как будто в его голове всё давно решено, что между нами и правда была поставлена точка. Без споров, без лишних слов, он сам решил, что всё уже сказано, расставлено по местам и мы договорились. Хотя на самом деле нет. Мы даже не начали. — Никаких людей, мистер Де’Лоренте, — бросил я ему в спину, когда тот уже был у двери. — Будьте уверены, если увижу одного из ваших, молчание перестанет быть моей сильной стороной.  Атила остановился, шаг прервался незаметно, но тело выдало напряжение. Медленно повернул голову, не до конца, всего лишь настолько, чтобы я понял, он услышал. Взгляд Атилы скользнул в мою сторону, тёмный и настороженный, как у человека, который обдумывает не только ответ, но и последствия. В его лице что-то сдвинулось, губы чуть приоткрылись, готовились к слову, но он не заговорил. Завис в той же позе, на грани между реакцией и молчанием, и через несколько секунд, не сказав ничего, развернулся обратно и вышел, оставив за собой тихий звук захлопнутой ручки. Оставшись один, я не сразу понял, что делать с одиночеством. Просто стоял посреди палаты, стискивая кулаки, пока затаённая ярость не толкнула меня в спину. Хотелось сбросить с себя всё. Не только этот разговор, но и эту чёртову больничную рубашку, которая всё ещё была завязана сзади, как у пациента, утратившего контроль над собой. Я резко потянулся назад, пальцы зацепились за ткань, и в этот момент боль вспыхнула так ярко, что резанула воздух. Ощущение было такое, что изнутри меня сжимала петля, и каждый вдох только затягивал её туже. Я сорвался на короткий вскрик, осел обратно на край кровати и долго не мог выровнять дыхание. Всё тело заливало чем-то горячим, пульсирующим, как от удара током. Только спустя пару минут боль начала отпускать, отступая к привычному уровню, такому, с которым можно жить, если не дёргаться и не пытаться выглядеть смелее, чем есть. Я всё ещё сидел, опустив голову, когда дверь снова открылась. На этот раз это была Гордиэна. В руках она сжимала плотный глянцевый пакет тёмно-синего цвета, с незнакомым логотипом из трёх букв, от которого веяло чем-то дорогим и намеренно безличным. — Это для вас оставил мистер Де’Лоренте, — сказала она, приблизившись.  Гордиэна поставила пакет на тумбочку рядом и посмотрела на меня с той самой почти-материнской интонацией, которую я уже начинал узнавать.  — Вам помочь? — Нет, — выдохнул я, всё ещё ощущая ноющую пульсацию под бандажом. — Может… — Нет. Она кивнула, задержалась на секунду и добавила: — Если что, нажмите кнопку. Я поблизости. И вышла, так же бесшумно, как и вошла. Я посмотрел на пакет. Некоторое время просто сидел, не прикасаясь к нему, словно ожидая подвоха. А потом, без особого интереса, схватил его за дно и перевернул. На кровать выпало несколько аккуратно сложенных вещей: чёрная кофта, белая футболка и пара тёмных брюк. Всё новое, с бирками, ещё пахнущее магазином. Среди свернутой ткани звякнули ключи. Мои. Я задержал взгляд на ключах, надеясь, что они сами подскажут выход и следующий шаг. В металлическом блеске отражался холодный свет потолочного света. Внутри пакета, в каждом предмете, от брюк до футболки, уже был заложен готовый маршрут: выйти, сесть в машину, доехать до дома и сделать вид, что всё это был просто очередной эпизод. Короткой главой, которую можно пролистнуть. Только я знал, что не получится, ведь всё это больше походило не на финал, а на ту самую точку в конце сцены, за которой гаснет свет и начинается что-то новое. Но это не сулило ни облегчения, ни свободы. Оно тянулось за мной, как тень, предвещая не продолжение, а, возможно, начало конца. Или начало чего-то хуже.