Траектория боли, которой мы стали

Майкл

Фьюри возник сбоку внезапно, как это у него всегда получалось, плавно и беззвучно, точно вынырнул из какого-то своего измерения. Пахло от него табаком, терпким алкоголем и трюфельными конфетами. Он поправил лацкан пиджака, провёл рукой по волосам и, поморщившись, склонился ко мне: — Майк… честно, мне кажется, я чуть перебрал. Думаю, нам с Моникой пора домой. Я отвёл взгляд от лестницы, где всего минуту назад мелькала фигура дочери. Сарада медленно поднималась, не оборачиваясь, и, хотя я пытался проследить её взглядом до самого конца, в какой-то момент она просто исчезла. Наверное, зашла в лифт. Но я не мог быть уверен, спустится ли она в номер или просто уйдёт куда подальше. В любом случае, решил, что стоит позвонить Орландо: пусть проследят. Тихо, без лишнего внимания. Не потому, что не доверяю ей, просто… потому что уже не мог позволить себе ни одной случайности. — Роберт остаётся, — продолжил он. — Мы не будем никого напрягать. Машина уже внизу. Всё под контролем, не волнуйся. — Зачем домой? — спросил я, уже зная ответ. — Здесь есть номера. Отдохнёте спокойно. — Не люблю я эти номера, — усмехнулся Фьюри. — Мне ближе свой матрас и родные стены. А всё это блестящее безумие пусть остаётся на вечер, утром мне точно будет не до него.  Бандера был спокоен, даже чуть сонлив, и я, может, впервые за весь вечер, ощутил себя немного старше его. — Хорошо, — кивнул я. — Только сначала найдём отца… Он здесь где-то. Прищурившись, я оглядел зал. Ни у барной стойки, ни среди гостей, ни у сцены его не было. — Не вижу. Может, всё ещё на террасе? — Точно… — хмыкнул он. — После разговора Атила сказал, что хочет немного постоять в тишине, — лениво улыбнулся Фьюри. — Устал твой старик. Нервы уже не те, особенно после всей этой комедии с прессой. Я не стал возражать. После всего, что произошло до официального открытия, отец и вправду мог поседеть по второму кругу. Хотя, казалось, седеть уже было просто некуда. — Заберу Монику и поедем, — он уже смотрел в сторону сцены, где его жена стояла рядом с Эсме. — Честно, не понимаю, о чём она может так долго трепаться с твоей матерью. У них отдельная частота общения. Я только усмехнулся. Этот вопрос давно стал привычным эхом в голове и порой интересовал меня не меньше, чем самого Фьюри. Потом развернулся и пошёл прочь, туда, где сквозь стекло тянуло ночной прохладой. Терраса открывалась сразу с двух сторон. Ветер был морозным, не ледяным, но цепким. Снег падал медленно, крупными хлопьями, не спеша укутывал всё вокруг, и всё же его становилось всё больше, заполняя пространство. Шум города едва пробивался сквозь высоту и музыку, пытаясь напомнить, что за пределами этого зала продолжается другая жизнь. Сначала я ничего не понял. Угловой край террасы был в тени. Свет от зала не доставал туда. Но потом увидел: человеческая фигура на коленях, чья-то рука, чужая голова, запрокинутая назад… и кровь. — Отец?! — Я шагнул вперёд. Он не обернулся. Просто сидел на холодной плитке террасы, на коленях, словно вдавленный в землю. Одной рукой удерживал тело, прижимая ладонь к плечу мужчины, чья голова безвольно свесилась назад. Белая рубашка отца, пропитанная багровыми пятнами, темнела прямо на глазах. Крови было слишком много. Она растекалась по плитке, впитывалась в каменные швы, а поверх неё тихо оседал снег, исчезая в алых пятнах. — Что… здесь происходит? — голос оборвался, в лёгких перехватило. Атила наконец поднял голову. Лицо было мёртвенно спокойным, но губы дрогнули. — Меня… — отец выдохнул с усилием, — меня хотели убить. Выстрелили оттуда — он показал подбородком вверх. — Но попали в него. Я снова перевёл взгляд на тело, лежавшее у отца на руках. В тени угла лицо терялось, черты были расплывчатыми, но, сделав пару шагов ближе, я всё же разглядел его. Свет скользнул по скулам, щеке, прилипшим к виску волосам. И только тогда я понял, кого именно он держал. Я помнил, как пол часа назад стоял рядом с Робертом, пытаясь понять, кто этот человек, в чьих руках крутилась Сарада. Мужчина был мне совершенно незнаком, чуть вальяжный, уверенный, слишком свободный для кого-то, о ком я не знал ни слова. Роберт, заметив мой взгляд, вкрадчиво сказал, что это, мол, знакомый Фьюри, приглашён по его просьбе. Кажется, он даже назвал имя… Хит. В другой ситуации я, возможно, и пропустил бы его мимо ушей, не запомнил, не придал значения. Но только не в этот раз. Не после того, как ладонь этого сукиного сына скользнула вдоль спины моей дочери, как его бедро задело её, как он, не моргнув, прижал её ближе, с видом, что имел на это право. Всё остальное в тот момент исчезло, остались только ярость и злость, рвавшиеся наружу с такой силой, что сдержаться было невозможным. Ещё раз посмотрев на него, я ощутил, как что-то внутри сжалось. Хит был без сознания, лицо стало бледным, а кровь, густая и липкая, продолжала медленно расползаться по каменному полу. Воздух вокруг сгустился, и на короткое мгновение я почувствовал, как всё происходящее медленно, но верно выходит из-под контроля. Но сейчас не было времени думать. За нашей спиной стояла стеклянная стена, за ней две сотни гостей, десятки камер и целая толпа журналистов. Всего несколько шагов отделяли это пространство от того, что происходило здесь. — Держи. — Я скинул с себя пиджак и протянул его отцу, не давая себе погрузиться в лишние мысли. — Жми им сильнее… Всё будет в порядке, слышишь? Всё под контролем, отец. Снова посмотрев на рану, я понимал: для выстрела в плечо крови слишком много. Она лилась, не останавливаясь, и, сколько бы Атила ни прижимал руку к телу, всё равно сочилась наружу, пропитывая ткань, стекая по боку, собираясь в лужицу под ногами и пробираясь под подошвы. Мы не могли позволить себе труп. Не сегодня. Не здесь. Быстро обернувшись, я вышел за пределы террасы и направился к ближайшему столику, уставленному бутылками. Выбрал первое попавшееся красное вино и, не раздумывая, пошёл обратно. В этот момент я встретился глазами с Робертом. Он стоял недалеко, у края зала, и, заметив мой взгляд, сразу зашагал в мою сторону. Я жестом подозвал его, и, не дожидаясь вопросов, сказал ровно и отчётливо: — Иди за мной. Роберт замер на полсекунды, не понимая, что происходит, но всё же послушался. Когда мы вошли на террасу, я краем глаза увидел, как он обомлел: взгляд прошёлся от тела, лежащего у ног Атилы, к лицу отца, к окровавленной рубашке. Но прежде чем он успел сказать хоть слово, я коротко бросил: — Закрой двери. Без лишних слов Роберт побежал вдоль длинной террасы к противоположной стороне, где оставались открытые стеклянные створки. Я, не теряя времени, захлопнул ближайшую, убедился, что защёлка сработала, и вернулся обратно. — Он уже минут пять без сознания, — сообщил Атила, не поднимая взгляд. Я кивнул и быстро посмотрел на дверь, сливавшуюся с каменной стеной в конце террасы. Её можно было не заметить сразу, узкий чёрный выход, почти скрытый от глаз, предназначенный для персонала. — Давайте поднимем его, — начал я, но тут же осёкся, — подождите… так нельзя. Надо сначала перевязать. Ремень… нужен ремень. Роберт в то же мгновение, расстегнул пряжку и уже протягивал мне свой. Я перехватил ремень, опустился на колени, и мы с отцом туго зажали его чуть выше раны. Кровь всё равно сочилась, но уже не так яростно. Сверху снова закрыли пиджаком, я натянул ткань плотнее, затянув поверх неё второй виток ремня. — Давай, — тихо сказал я, кивнув Роберту. Он подсел с другой стороны, осторожно просунул руки под спину и плечи, затем подтянул Хита повыше, перекинув руку себе на плечо и прижал к боку. Атила помог ему подняться, подхватив с другой стороны. Я подхватил отца за локоть и, тяжело перешагивая через лужи крови, мы двинулись к служебной двери. — Потише… не спешите… Я пошёл следом, стараясь оставаться между ними и залом, и, когда мы уже дошли до выхода, вдруг резко обернулся, взглянув на место, где только что лежал Хит, и со всей силы швырнул бутылку об плитку. Треск стекла разлетелся эхом. Тёмно-красное вино растеклось по полу, смешавшись с кровью, как краска, которой пытались закрасить произошедшее. Дверь за нашими спинами захлопнулась, отрезав нас от террасы и зала, и я сразу повернул замок, проверяя, надёжно ли он держит. Нас встретила лестничная площадка. Слева узкая чёрная лестница, уходившая вниз, как в никуда. Спускаться по ней сорок этажей было бы самоубийством, и каждый это понимал. Справа от лестницы виднелась ещё одна дверь, неприметная, с тусклой табличкой. Я толкнул её плечом и прижал, придерживая створку, пока Роберт с отцом протаскивали Хита в длинный коридор, ярко освещённый лампами под потолком. По сторонам металлические двери: «Персонал», «Хозяйственный блок», «Технический выход», «Туалет». — Сюда, — негромко сказал я, на ходу, перехватывая Хита со стороны отца. — Где-то в конце должен быть служебный лифт. Атила только кивнул. Он шагал чуть впереди, нервно оглядываясь по сторонам.  — Всё в крови, — хрипло произнёс отец, словно только сейчас увидел, как на его руках ткань рубашки и пиджака уже пропитались тёмно-красным. — Мы оставляем за собой следы, это невозможно скрыть. — Знаю, — выдохнул я, сжимая пальцами плечо Хита, который оставался без сознания. Голова его моталась, дыхание было едва слышно. — Но у нас нет другого выхода. Надо дойти до лифта. — Мы не можем просто тащить его на руках. Если заметят… — вставил Роберт, озираясь, словно из темноты вот-вот могли вынырнуть чужие глаза. — Я попробую найти какую-нибудь тележку… Хоть для белья, главное, что-то большое, чтобы прикрыть его. — Давай, — кивнул я, — только быстро. Мы подождём у лифта. Перехватив Хита полностью на себя, я перекинул его на спину, пока Роберт скрылся за ближайшей дверью. Дотащившись до конца коридора, где действительно оказался узкий стальной лифт без всякой отделки, просто две створки с круглой кнопкой вызова. Я нажал кнопку, но лифт не откликался, и тогда ударил чуть сильнее. — Чёрт… давай, поднимайся, мать твою! — Спокойно, — выдохнул отец. Сбоку еле слышно донёсся стон Хита. Почти нечётко, сквозь изнеможение, пробиваясь через глубину боли и обмякших мышц. Атила молча подхватил его голову, придерживая затылок дрожащими пальцами, и хоть ни слова не сказал, по резким, напряжённым движениям, по тому, как отец дёрнулся, как скривился, явно сдерживая что-то внутри, было ясно: паника уже подступала к самому горлу. — У него лицо белее мела, — пробормотал он. — Сейчас… Роберт найдёт, — я посмотрел через плечо, но коридор всё ещё был пуст. Через несколько секунд дальняя дверь наконец распахнулась. Роберт втащил из полумрака массивную тележку для белья с серой тканевой крышкой и широкой нижней полкой. Над ней поднималось большое мягкое отделение, похожее на глубокий мешок, достаточно просторный, чтобы внутри мог уместиться человек хотя бы сидя. — Это всё, что смог найти. С трудом откопал в какой-то кладовке. — В самый раз. Отец отбросил тканевую крышку, и мы осторожно уложили Хита внутрь, стараясь не задеть выступающие части, поправляя руки и голову, чтобы ему было хоть немного удобнее. Закончив, я аккуратно вернул крышку на место, скрывая его из виду. Почти одновременно с этим за спиной раздался тихий звук, лифт наконец пришёл, и створки с лёгким шорохом начали раздвигаться. — Вроде не видно, — произнёс Роберт, оценивая результат.  Мы втроём вкатили тележку в кабину лифта, еле помещаясь внутри. В тесном металлическом коробе почти не оставалось воздуха, и каждый невольно затаил дыхание, стараясь не издавать ни звука. Наклонившись к панели, я нажал на минус первый этаж парковки, затем, не отводя взгляда от двери, вытащил телефон из внутреннего кармана и набрал Андре. Мужчина работал на меня вот уже десять лет. Андре был не просто личной охраной: он возил меня, выполнял любые поручения, знал маршруты, схемы, людей и молчал, когда надо было молчать. Ему было около сорока, крепкий, широкоплечий, с военной выправкой и выработанной сдержанностью тех, кто когда-то служил, но не любит об этом говорить. Он не болтал, не суетился, не задавал лишних вопросов. Двигался бесшумно, решал быстро. Я мог доверить ему руль, оружие, чужую жизнь и свою, зная, что мужчина не подведёт. В каждом его движении была выверенность, и даже в простом «да, понял» слышалась та самая порода, за которую платят дорого. — Босс, — ответил Андре, на втором гудке.  — Подгони машину к служебному лифту, — быстро произнёс я, чувствуя, как пот скатывается по вискам. — Возьми минивэн. И будь один, понял?  — Да, в течении двух минут буду на месте. Отключив телефон, я убрал его обратно в карман, и в тот же момент лифт мягко замер, отдаваясь вибрацией в ногах, а створки медленно раскрылись, открывая слабо освещённое пространство подземной парковки. Я почувствовал, как сердце на секунду ударило резко и забилось сильнее, но тут же сделал глубокий вдох, пытаясь привести себя в порядок, не позволив тревоге взять верх. Шагнув вперёд, я вышел первым, осторожно осматриваясь по сторонам, проверяя пространство. Парковка была заполнена: вдоль стен и ближе к выезду стояли десятки машин, чужие силуэты, застывшие в молчаливом ожидании. Но, насколько я мог судить, поблизости никого не было. — Чисто, — бросил я через плечо. Роберт осторожно выкатил тележку из лифта, придерживая её сбоку, чтобы не задеть корпусом дверной проём, а следом за ним сразу вышел отец. Мы остановились примерно в метре от лифта, стараясь не шуметь, не делать лишних движений, всё ещё внимательно прислушиваясь к окружающему. И именно в этот момент я услышал, как Роберт вдруг со злость пробормотал: — Только не это. Я резко повернул голову, и отец тоже замер, взглянув туда же. Сарада стояла у одной из машин, рядом с капотом тёмного внедорожника. Сначала она просто смотрела на нас, не двигаясь, не веря своим глазам. Я видел, как её брови медленно поднялись, как она чуть прищурилась, пытаясь понять, что именно видит. Но потом всё молниеносно изменилось. Дочь рванула в нашу сторону чуть ли не бегом, не обращая внимания ни на туфли, ни на гулкие удары каблуков по бетонному полу, запутываясь в шлейфе платья. Голос у неё перешёл на крик почти сразу, срываясь от напряжения и непонимания: — Что здесь происходит? Почему вы… Сарада не смотрела на меня, её глаза сразу нашли отца. Он стоял чуть в стороне, рядом с тележкой, и держал за край. — Дедушка… — выдохнула дочь, остановившись в шаге от него. — Что с тобой? Все в тот момент мы одновременно, как по команде, посмотрели на отца. Только теперь я начал замечать, как это выглядит со стороны. Белая рубашка на нём была испачкана: ткань в области живота и груди потемнела, в некоторых местах кровь уже начала подсыхать, но кое-где всё ещё оставалась влажной, расплывшись неровными пятнами. Сарада внимательно изучала его одежду, пытаясь разобраться, насколько серьёзно он ранен. В следующую секунду её взгляд метнулся в сторону Роберта. На его светло-сером пиджаке тоже были следы, тёмные разводы, словно кто-то провёл по нему окровавленной рукой.  — И ты… Роб… — пробормотала дочь чуть тише, до конца не веря, что всё это на самом деле происходит. — Отец… Я опустил глаза и только теперь заметил, как запачканы ладони и зона груди, переходящая в плечо. — Всё нормально, — попытался спокойно сказать Атила, хотя голос у него сорвался. — Сарада, пожалуйста, вернись в номер. Шагнув вперёд, я встал между ними, чувствуя, как внутри начинает нарастать злость, потому что времени не было ни на объяснения, ни на истерики. — Что ты здесь вообще делаешь? — процедил я. Глаза дочери метнулись от отца обратно ко мне, потом к Роберту, который стоял чуть позади. — Мы ждали Камелию… Орландо должен был забрать нас и отвезти ко мне. Я вообще… — она осеклась, внезапно вспомнив, зачем вообще пришла, и тут же заговорила быстро, едва ли не криком: — Что вы здесь делаете? И… чья эта кровь? Сарада бросила взгляд на тележку, и на мгновение он там задержался. Потом перевела глаза на мои руки, запачканные кровью, и снова на тележку. — Что это? Я вздохнул и уже не пытался ничего объяснять. — Сарада, я не буду повторять. Не зли меня сейчас и слушай, чёрт возьми, что тебе говорят. Возвращайся обратно! Я произнёс это как можно спокойнее, но голос выдал напряжение. Резкость прорвалась сильнее, чем я хотел. Взгляд дочери тут же стал другим, в нём не осталось ни капли послушания, только колкость и растерянность. Именно это и подтолкнуло её к тому, что произошло дальше. Сарада шагнула к тележке, быстро схватилась за тканевую крышку и сорвала её движением, которое я даже не успел остановить. — Нет! — вскрикнул Роберт, но уже поздно. Крышка упала на бетон, легко и мягко, как мокрое полотнище. Сарада застыла, пальцы прижались к лицу, закрывая глаза, рот, всё сразу, не в силах поверить в то, что она видит перед собой. Её губы приоткрылись, пальцы дрожали, а лицо стремительно бледнело. В зелёных глазах стояли шок, паника и полное непонимание происходящего. Она отступила на шаг, не справляясь с тем, что увидела, и в тот же момент из-за угла парковки бесшумно подъехал чёрный минивэн. Колёса тележки едва слышно поскрипывают по бетону. Свет фар гаснет, машина притормаживает, и дверь с негромким щелчком распахивается. Андре выходит без спешки, молча, не задавая ни одного вопроса, словно всё происходящее, это обычная часть его смены, и ему не впервой забирать с парковки людей, измазанных в крови. Мужчина приближается, оглядывает обстановку, на секунду встречается со мной взглядом, коротко кивает и становится рядом с Робертом, готовясь поднять Хита. Я в это время поворачиваюсь к Сараде, резко, с внутренним рывком, хватая её за локоть, и, не сдерживая раздражения, срываюсь: — Какого хрена ты себе позволяешь? Здесь не место для твоих детских истерик. Пошла вон отсюда, не мешайся под ногами! Она дёргает руку, отстраняясь, и отвечает не менее грубо: — Полчаса назад называл меня шлюхой, а теперь что-то про детство заговорил? Ты бы уже определился, папочка… — Замолчи, на хрен, — цежу я и слышу в голосе слишком много злости. — Просто заткнись. — А что не так? — усмехается Сарада и делает шаг вперёд. — Правда не понравилась? — Смотря о какой правде речь. О той, что ты вырядилась как шлюха? Что ж, здесь я ещё смягчил. Ну, это так, к слову. Если тебя вообще интересует чьё-либо мнение, кроме своего собственного. — Надо же, — прищурилась дочь. — Интересно, в кого же это у меня? Как же там его звали… Имя ещё такое… на «М» начинается. — Хватит! — жёстко обрывает отец. — Сейчас не время для семейных разборок. Возьмите себя в руки, немедленно. Атила выпрямляется до предела и смотрит на нас с ледяным спокойствием, а перед ним двое подростков, выставивших фамилию на посмешище всей стране. Несколько секунд он ничего не говорит, и это молчание давит сильнее, чем любой крик. Затем уверенно разворачивается к Роберту и, не сбавляя тона, говорит: — Роб, ты остаёшься здесь. Вернись обратно и пройди весь путь до самой двери на террасу. Лестничная площадка, лифт, коридор… всё в крови. Очисти каждый сантиметр: стены, пол, кнопки, перила. Используй что угодно, хоть разнеси всё к чёрту, но ни одной капли не должно остаться. Я уже собирался что-то сказать, губы чуть дрогнули, но вдруг мысль ударила в голову резко, как вспышка. Всё остальное сразу отступило на второй план. Я обернулся к Андре, буквально срываясь: — Время. Сколько сейчас? Он мельком взглянул на часы на запястье и ответил ровно, без намёка на тревогу: — Пяднадцать минут одиннадцатого. — Чёрт… — выдохнул я, проведя рукой по лицу. — В половину начнётся салют, все вылезут на террасу. Значит, у тебя пятнадцать минут, Роберт. Когда закончишь, вернись на террасу и открой двери. Найди кого-нибудь из персонала, пусть подберут осколки и вымоют пол. Надеюсь, туда ещё никто не успел сунуться. Никаких пятен, никаких отпечатков, ни намёка на то, что произошло, быть не должно. А когда и с этим разберёшься, сразу же иди в комнату охраны и сотри все записи камер за последний час. И если там кто-то будет, выгони их, всех, без объяснений. Ты должен остаться один. Понял? Роберт молча кивает, но я не закончил. — И ещё… — выдохнул я, сжимая переносицу. — Проводи Сараду до машины. Найди Камелию, позвони Орландо. Сначала уведи их, потом… — Я никуда поеду, — перебивает Сарада. — Конечно поедешь, — заявил я. — Иди за Робертом. Сейчас же!  — Я не твоя подчинённая! — А я тебе не друг, — бросаю я ей и отворачиваюсь. Она сжимает кулаки, готовая вновь ввязаться в спор, но в этот момент снова вмешивается отец.  — Успокойтесь оба! Сарада едет с нами, и на этом всё. Я не собираюсь тратить ещё секунду на эти бессмысленные перепалки. Атила переводит взгляд с меня на Сараду, задерживаясь на обоих. Мы молчим, каждый по-своему проглатывая раздражение. — Роберт, делай, что Майкл сказал. Мы уезжаем. — Ты серьёзно? — поворачиваюсь я к отцу, указывая на Сараду. — Она должна ехать домой, здесь ей делать нечего. — Я тебе напомню, что у нас в машине раненый человек, — отвечает Атила, не повышая голос. — И последнее, чего я хочу, чтобы он откинулся прямо сейчас на этой грёбаной парковке. Сарада молчала. Ни единого взгляда в мою сторону. А затем, прошла мимо, не задерживая шаг, будто ни я, ни отец, ни Роберт не имеем к ней никакого отношения. Андре, всё ещё стоявший рядом у раздвижной двери, машинально протягивает ей руку, но она даже не замечает этого. С полным безмолвием поднимается в салон и садится, прячась за краем открытой дверцы, уставившись вперёд. Мы выехали с территории отеля, миновали охранный шлагбаум, и Андре, не теряя времени, уверенно вырулил на ночную трассу. В салоне стояла нервная тишина. Я сидел рядом с отцом, на правой скамье в салоне минивэна, лицом к задней части машины. Он занял место ближе к водительскому креслу, а я со стороны раздвижной двери. Напротив нас, на правой стороне, лицом ко мне, сидела Сарада. Чуть дальше от неё, на том же сиденье, вытянутый в полусогнутом положении, лежал Хит. Его тело подрагивало при каждом повороте, голова безвольно упиралась в угол между стеклом и боковой стенкой, а ноги касались колен моей дочери. Она не сводила с него взгляда, но и не пыталась к нему приблизиться. Просто сидела, всё так же молча, сжав руки в коленях. — Куда едем? — спросил Андре, не оборачиваясь. Отец коротко повернул голову в сторону лобового стекла и ответил с привычной чёткостью, не поднимая голоса: — В больницу Святого Мартина. Звони Моргану. Пусть откроет нам вход и приготовит операционную. Я сразу понял, к чему он клонит. Артур Морган давно работал с нашей семьёй, и если в Чикаго кто-то и умел закрывать глаза на лишние подробности, оставляя без вопросов даже огнестрельные раны, это был именно он. Хирург с безупречной репутацией, неразговорчивый, ловкий и никогда не задающий ненужных вопросов. Он не первый раз вытаскивал нас из подобных ситуаций и точно знал, что делать. — Он ведь выживет? — едва слышно спросила Сарада, голос её прозвучал хрипло. Я повернулся к ней, глядя прямо в глаза, и ответил холодно, с тем металлом, который сам не сразу узнал в себе. — Пусть хоть подохнет. Тебе-то что? Раз уж всё равно здесь оказалась, просто закрой свой рот и не мешай. Проблем и без тебя хватает. Она вздрогнула, но быстро взяла себя в руки и спешно отозвалась: — За что ты так на меня взъелся? Что я тебе сделала? Кроме того, что выбрала этого проклятое платье, которое до сих пор не даёт покоя? — Кажется, не платье не даёт мне покоя, а ты, потому что всё время стараешься напомнить о нём, — я усмехнулся, едко и коротко, не отводя взгляда. — Не удивлюсь, если ты его нацепила специально, чтобы довести меня. — Просто скажи, в чём проблема? — не унималась дочь. — Что с тобой случилось? Почему ты так зол на меня? — Ты, блядь, серьёзно сейчас?! — сорвался я. — Твоего деда чуть не убили. Мы едем с полумёртвым человеком, о котором, к слову, не знаем ни черта ! А всё, что тебя волнует, это то, что я тебя оскорбил? Не будь дурой, Сарада. Хватит нести эту чушь! Довольно! Она открыла рот, явно собираясь что-то сказать, но отец резко вмешался: — А зачем ты вообще это сказал? — спросил он, глядя на меня. — Как ты мог назвать свою дочь шлюхой? Я сжал челюсть, чувствуя, как начинает подниматься волна раздражения, и отрезал, не поворачиваясь: — Отец, не лезь. Я как-нибудь сам разберусь со своей дочерью. Атила не отступил. Он говорил без особой интонации, но с тем тоном, который давал понять, что обсуждение закончено. — Ты хочешь, чтобы твоя дочь тебя слушалась? Потому что ты её отец, верно? Отлично… — он сделал паузу, и я сразу почувствовал, как в воздухе что-то поменялось. — Тогда сейчас ты заткнёшься и послушаешь меня, Майк. Потому что я твой отец. И я не собираюсь повторять. Я уже собирался огрызнуться и сказать, что они отлично спелись, дед с внучкой, но в тот же миг послышался глухой, едва различимый стон. Мы одновременно обернулись. Хит слабо дёрнулся, грудь вздрогнула, из горла сорвались сиплые, прерывистые выдохи. Он всё ещё был без сознания, но тело уже начинало отзыватьcя на новый прилив боли. И в тот же момент машина дёрнулась, то ли наехала на стык асфальта, то ли Андре резко сбавил скорость. Все мы машинально удержались на месте, а вот Хит чуть не вылетел с сиденья. Его тело пошло вперёд, и Сарада, не думая, перехватила его обеими руками, удержав за грудную клетку. Она чуть подалась к нему, чтобы не дать опрокинуться, прижимая его обратно к спинке. Хит больше не шевелился, но дыхание его стало совсем сиплым. Андре виновата извинился, не оборачиваясь, и продолжил движение. Я услышал, как он глубже нажал на газ, желая наверстать лишние секунды. Отец чуть приподнялся, навалившись на левое бедро, и склонился вперёд. Одной рукой придержал Хита за плечо, а другой коснулся его шеи, выискивая пульс. Несколько секунд он не двигался, сосредоточенно считая удары. Затем снова сел ровно, перевёл на меня короткий, тяжёлый взгляд и произнёс почти шепотом, но твёрдо: — Весь горит, а до больницы ещё минут десять, если не больше. Я снова посмотрел на Хита. Пот стекал по его вискам, висел каплями на линии подбородка, кожа из бледной стала синеватой, губы пересохли, ресницы не дрожали. Грудная клетка едва поднималась, настолько слабо, что на секунду показалось, он вовсе не дышит. Кровь продолжала сочиться, хотя уже не так стремительно, но её хватило, чтобы испачкать кожаное сиденье под ним. Алые пятна расползлись по всей обивке. Сарада смотрела на него долго, не мигая, и в этом взгляде было что-то застывшее, словно внутри неё шёл немой спор между надеждой и тем, что она уже начинала осознавать. Но одно я мог определить без сомнений: для неё Хит уже выглядел человеком, которого не спасти. Отец был прав: у нас очень мало времени. А дальше всё происходило слишком быстро, чтобы по-настоящему это осознать. Всё слилось в одну цепочку действий, лишённых пауз и объяснений. Мы подъехали ко второму, закрытому въезду в клинику, к техническому входу, где нас уже ждали. Андре припарковался у самых дверей, и, когда я оглянулся назад, увидел, что Морган стоял уже рядом, в сопровождении ещё двух человек: один был в хирургическом халате, другой, в медицинской форме. Никто не задавал лишних вопросов. Всё было настолько отработанно, что казалось: для них это обычное дело. Они подкатили носилки и быстро, слаженно, без лишних слов, переложили Хита из салона на каталку. Я помог, придерживая его со стороны ног, пока Сарада держалась ближе к двери и не шевелилась. Под ногами клацнули колёса, и нас повели внутрь. В лифте пахло антисептиком, а гудение стен сдавливало уши. На панели замигала цифра пять, и кабина плавно остановилась. Через мгновение двери с шорохом разошлись в стороны, выпуская нас в просторный коридор хирургического отделения. Полы были натёрты до блеска, свет в потолке резал глаза. Вдоль стен сиденья с гладкими подлокотниками и встроенными держателями, как в зонах ожидания, а чуть дальше виднелись кресла в мягкой обивке и несколько низких столиков с журналами. Закрытые двери с номерами чередовались с табличками. Всё было тихо и упорядоченно, с той стерильной заботой, что стоит дорого. Людей почти не было. Где-то в глубине виднелась стойка, похожая на пост регистратуры, но и там царила тишина. На ходу Морган спросил, сколько он без сознания. Я ответил, что примерно минут сорок. Он коротко кивнул, ничего не прокомментировал, но по его лицу было видно, это не прибавило оптимизма.  Затем Артур обернулся: — Группа крови? — Не знаем, — бросил я. — У нас нет его документов. — А водительские? — Ничего. — Ладно, — произнёс он быстро. — Сделаем тест, это займёт пять минут. Всё, оставьте это нам. Нас остановили у стеклянной перегородки, ведущей в зону, куда уже не пускают. Двери закрылись, и каталка с Хитом скрылась из виду. Ещё через секунду исчез и Морган. Мы остались в коридоре перед операционной, в небольшой изолированной зоне для ожидания. Холодный свет, тишина, кресла, автомат с водой в углу, стойка к брошенными брошюрами, свет неоновых ламп, от которого начинало болеть за глазами. Андре через пару минут вернулся с пакетом одежды. Он принёс рубашку для меня, вторую для отца, и оставил у журнального столика. Сарада сидела напротив, сжалась в кресле, пальто было накинуто на плечи. Она молчала с тех пор, как мы приехали, и только раз или два подняла глаза, когда я прошёл мимо, но тут же отвела взгляд. Никто не пытался говорить. Все мы застыли в ожидании. Ощущение было такое, что мир поставили на паузу, и никто не знал, где лежит пульт. Новости ждать себя не заставили. Прошло не больше пяти минут, прежде чем из-за дверей операционного блока вышел Морган. Он выглядел так, будто уже успел провести внутри не один час: халат в пятнах крови, напряжённое лицо, прищуренные глаза. Он посмотрел на нас и сказал без обиняков: — Дело плохо. У него четвёртая отрицательная. Из всех групп, одна из самых редких. А у нас её почти нет. — Почти, это сколько? — уточнил я. — Один пакет. Этого хватит лишь на начальное переливание, — сказал Артур сухо, без прелюдий. — Я уже отправил запрос в донорский центр, кровь подвезут, но это займёт около часа. Возможно, чуть больше. — Час? — Сарада подняла голову, пальцы крепко сжимали подлокотник кресла. — А он… то есть… операция… Вы начнёте? Или?.. Морган качнул головой. — Пока нет. У него артериальное ранение. Вскрывать рану без нормального запаса, большой риск. Пациент может просто вытечь у нас на столе, и мы ничего не сможем сделать. Сейчас будем стабилизировать, переливать то, что есть, ждать и… надеяться. Сарада откинулась назад, и на секунду в коридоре снова повисла тишина. Я краем глаза посмотрел на отца. Он не двигался: сидел так же, как и прежде, с выпрямленной спиной, сцепленными в замок руками и взглядом, устремлённым в сторону доктора. Но что-то в этом взгляде изменилось. И, что удивительно, сначала он смотрел на Моргана, потом медленно перевёл глаза на меня. Мы встретились взглядами, и я сразу понял, что отец собирается сказать. Сарада тоже заметила. Её брови чуть сошлись, взгляд переместился с меня на Атилу, потом обратно. — Что? — спросила она. — Почему вы так смотрите? — Невероятное совпадение, — прищурился я и нарочито медленно повернулся к отцу. — Самая редкая кровь, и вот она, прямо среди нас. Везёт же. — Что ты имеешь ввиду? — нахмурилась дочь. — Я не понимаю. Морган поднял бровь, не успев уточнить, как отец его опередил: — У меня четвёртая отрицательная. Сарада не сразу поняла, что он имеет в виду. — Подожди… — она качнула головой. — Но…ты же… ты не собираешься… — А почему нет? — спокойно ответил Атила, будто речь шла о простой формальности. Я не удержался. — Удивительное совпадение для Хита, но не очень удачное для твоего возраста, отец. Сарада вдруг взглянула на меня, чуть дольше, чем нужно, с выражением, будто переспросить не решилась. Но потом сразу кивнула, как бы соглашаясь: — Отец прав. Дедушка, это может быть опасно. В твоём возрасте… Отец бросил на неё короткий взгляд, полный уверенной решимости. — Я точно не в таком опасном положении, как этот парень, — твёрдо сказал Атила. — А он, между прочим, встал между мной и пулей. Сарада хотела было возразить, но Морган аккуратно вмешался: — Всё под контролем. Если нет серьёзных заболеваний, вроде диабета и сердечно-сосудистых нарушений, то это абсолютно допустимо. Мы берём не больше нормы, это не риск, мисс Де’Лоренте. Мы тщательно проверим все показатели. Если отклонения будут, не возьмём ни капли. Но, если всё в норме, переливание абсолютно безопасно. Отец уже поднялся.  — Тогда не теряйте времени, Артур. Делайте, что нужно. Морган кивнул и открыл перед ним дверь. Сарада уже ничего не сказала. Просто провела их взглядом, прижав руки к груди. Я остался у стены. Смотрел, как дверь закрылась за ними, и какое-то время не мог отвести глаз. В голове было пусто, и в то же время слишком шумно. Мысли метались, перескакивали, стирались. Но я точно знал: сейчас я думаю не об отце, не о Хите и не о крови, что всё ещё не уходила из глаз. Я думал о другом. О том, что иногда в жизни не бывает правильного выбора. Бывает только тот, на который ты способен. Или не способен. И только это в итоге и имеет значение. — Мистер Де’Лоренте! — громко послышалось из-за дверей, спустят чуть больше полу часа тишины. — Я же говорю, всё в порядке, — бросил отец. Это был голос Моргана.  Дверь процедурного кабинета открылась и в коридоре появился Атила, рукав его рубашки был закатан, а на сгибе локтя место прокола перевязано эластичной повязкой. За ним сразу доктор. Ещё через секунд десять вышла медсестра с контейнером в руках. Вероятно, там была кровь. — И всё же я настраиваю полежать ещё немного.  — Артур, — отец остановился, в шаге от мужчины. — Даже если что-то произойдет, я в больнице, если ты не забыл. К тому же… какая разница, лежать через стенку или посидеть здесь?  Морган, кажется, понял, что спорить больше бессмысленно. Он молча кивнул, сдержанно подтвердив, что всё готово к операции, и добавил, что они начнут в ближайшие минуты. Затем развернулся и, не говоря больше ни слова, скрылся за дверью. — Отец, как ты?  Я поднялся, взял его под руку и проводил к креслу. Напротив, в точно таком же, спала Сарада, её голова безвольно лежала на подлокотнике, дыхание было едва слышно. — Жить буду. — Хочешь что-нибудь? Может воды? Или чего-нибудь сладкого? — Всё нормально. Лучше скажи, Роберт не звонил? Или твоя мать? Мой телефон остался в машине, — он слегка усмехнулся, опуская взгляд. — Хотя, наверное, это даже к лучшему. Там наверняка уже с десяток пропущенных, если не больше. Я только сейчас поймал себя на мысли, что действительно не получал от Роберта ни звонка, ни сообщений. С момента нашего ухода из отеля прошло около часа, они точно должны были это заметить. Я машинально потянулся в карман, достал телефон и посмотрел на тусклый экран, он был полностью разряжен.  — Разбужу Сараду. — А где Андре? Ты его отправил обратно? — Нет, отец. Я послал его за кофе, сон сшибает. Шагнув к креслу, в котором спала Сарада, я слегка коснулся её плеча. Она шевельнулась почти сразу. Глаза открылись медленно, с натужным усилием, и на лице на мгновение промелькнула потерянность. Первое, что дочь произнесла, едва разлепив губы: — Что-то случилось?  Через пару секунд она приподнялась, откинула волосы с лица и оглянулась по сторонам. Взгляд остановился на фигуре отца, сидящего напротив. Сарада выпрямилась, поднялась на локтях и вдруг заговорила настороженно и чуть обеспокоенно: — Дедушка? Почему ты здесь? Может, лучше ещё немного полежать? Это ведь… — Сарада, — спокойно перебил он, почти ласково, с лёгкой улыбкой. — Всё в порядке, не беспокойся. Я чувствую себя хорошо. Послушай, у Майкла сел телефон, мой остался в машине. Позвони Роберту. Нужно узнать, как там дела. — Но у меня нет с собой телефона, — она нахмурилась. — Всё осталось в сумке. Я ждала Камелию, она должна была захватить. Мы с отцом переглянулись, не сказав ни слова. Некоторое молчание повисло в воздухе, и я только кивнул. — Ладно, ничего. Подождём, пока вернётся Андре. Широкие двери с прямоугольным окошком и табличкой «Хирургическая зона, только для персонала» распахнулись, и над ними загорелся тусклый красный индикатор. Изнутри вышел медбрат, в руках у него был непрозрачный пакет из плотного серого пластика, туго запаянный и по краям промаркированный штрих-кодом. — Одежда пациента, — сообщил он, протягивая мне. — Пиджак и футболка были утилизированы. Всё остальное внутри. Я кивнул, подошёл ближе и осторожно взял пакет в руки. Он был на ощупь чуть шуршащим. Молния-зипка не сразу поддалась, и, когда я наконец расстегнул её, изнутри потянуло слабым запахом металла и чего-то ещё, неуловимого, но неприятно знакомого. Я просунул руку внутрь и первым вытащил сотовый телефон. Тяжёлый, гладкий, с холодным корпусом, как новый. Нажал кнопку блокировки сбоку. На экране отразилась лишь чёрная заставка и значок авиарежима. Проведя вниз по панели, я отключил его. Через пару секунд дисплей вспыхнул, и появилось два пропущенных звонка. Оба от «Виктора». Я убрал телефон обратно в пакет и пошёл дальше. Под пальцами зашуршала ткань. Отодвинув скомканные штаны в сторону, я нашёл серебристые часы с металлическим браслетом. Они были аккуратно сложены циферблатом внутрь. И ниже, в самом углу, между складками, что-то мелькнуло. Я нащупал тонкую цепочку, вынул её и разглядел: невесомое золотое плетение, а на концах два крошечных кольца, усыпанных мелкими камнями и соединённых друг с другом. На внутренней стороне одного из звеньев угадывалась крошечная гравировка, совсем невидимая, затёртая временем, и разобрать её сейчас не представлялось возможным. — Что там, Майк? — раздался за спиной голос отца. Я не сразу ответил. Почувствовал, что в пакете может быть ещё что-то. Просунув руку вглубь, нашёл в правом кармане брюк жёсткий пластиковый прямоугольник. Вытащил. Это оказался номерной талон цвета бронзы, с гравировкой LLV HOTEL и крупной чёрной цифрой «073» по центру. Пропуск на подземную парковку. Значит, его машина всё ещё стоит у отеля. — Босс, — голос Андре прозвучал негромко, и я поднял голову как раз в тот момент, когда он вошёл в зал с картонной переноской в руках. — Два кофе и один чай для вашего отца. Я отлёгся от мыслей, бросил пакет с вещами Хита на столик между креслами и, зажав в пальцах жетон, подошёл ближе. — Пробей номер машины, — сказал я, перехватывая у него переноску и одновременно протягивая жетон. — И попроси кого-нибудь перегнать машину на территорию больницы. — Сделаю, — коротко кивнул Андре. Он уже хотел повернуться, но замешкался, опустив взгляд. — Ещё одно, босс… Роберт написал. Говорит, не может до вас дозвониться, но передал, что всё уладил. Только… ваша мать беспокоится. Я прищурился. — Он ей что-нибудь сказал? На секунду повисла тишина. Андре качнул головой и, сжав губы, выдохнул: — Дела. Дела… Я опустил взгляд, кивнул и положил руку ему на плечо. — Ладно, ступай. Мы здесь застряли надолго. Как узнаешь что-то, сразу сообщи. Когда Андре вышел, я вернулся к креслам. Пакет перелетел на соседний диван, приземлившись с глухим шелестом. Я расставил стаканы: чай поставил перед отцом, кофе ближе к Сараде. Свой оставил на столике, даже не дотронувшись. — Ну что, — сказал я, опускаясь рядом с ними. Они оба одновременно посмотрели на меня. — Что?.. — Сарада свела брови в недоумении. Глаза её чуть сузились, взгляд метнулся сначала на отца, потом на меня. — Говори прямо, Майк, — отозвался Атила. Он держал стакан обеими руками, глядя поверх ободка. Голос звучал расслабленно, но в нём не было ни капли терпения.  — Даже не знаю, с чего начать, — я закинул ногу на ногу, скрестил пальцы и посмотрел на них. Несколько секунд просто молчал, давая себе возможность успокоиться, хотя ничего не успокаивало. — Вопрос к моей дорогой дочери. Расскажи-ка нам, Сарада, откуда ты знаешь этого человека? Она не ответила. Только сидела, сжав стакан обеими руками, и глядела куда-то в пол. — Ну? — повторил я твёрже. — Клиент, — коротко пробормотала она, ковыряя ногтем пластиковую крышку. — Это твоя очередная ложь? — Очередная? — Сарада вскинула на меня обиженный взгляд. — Когда я тебя обманывала, отец? Я не сразу ответил. В груди сжималось какое-то беспокойство, похожее на разочарование. Или злость. Или и то и другое сразу. — Я уже не знаю, чему верить. — Это правда, он мой клиент. Вернее, был… У нас прошло всего два сеанса. На этом всё. — Тогда почему Роберт говорит, что он знаком с Фьюри и был приглашён лично им? — я сжал челюсть, пристально вглядываясь в её лицо. — Не знаю, — дочь быстро замотала головой. — Я сама удивилась, когда увидела его в отеле. Клянусь. — А танцевать пошла зачем, в таком случае? Я выпрямил спину и подался вперёд, смотря ей прямо в глаза. — Или это у тебя теперь идёт в комплекте с терапией? Бонус клиентам? — Я уже сказала. Это был просто танец, — голос сорвался на раздражение. — И я не собираюсь оправдываться, отец. — Ну что ты, — я усмехнулся. — Больше и не придётся. Знаешь почему? В плечах появилось напряжение. — Твои приключения закончились. — Что ты… имеешь в виду? — голос стал почти шёпотом. Сарада слегка подалась назад, инстинктивно, как будто хотела поставить между нами хоть какое-то расстояние. — Майкл, — вмешался отец. Голос у него был негромкий, но в нём звучало строгое предупреждение. Я повернул к нему голову. — Хорошо, — выдохнул я. — Тогда скажи, отец… У тебя есть предположения, кто мог заказать стрелка? — Майкл… — повторил он. Атила опустил взгляд и устало выдохнул, качнув головой. В его лице читалось и раздражение, и бессилие. — Не в больнице. — Мы застряли здесь минимум на два часа, — я не повышал голос, но говорил жёстко. — И я бы предпочёл не тратить их впустую. — Сейчас не время. — А когда оно будет, это время, отец? — я не сдержался. — Когда пять пуль в упор пробили Кросмана? Когда на мою дочь было совершено покушение? Или сегодня, когда ты едва не умер на открытии собственного отеля? Я перевёл взгляд на Сараду. Та сидела не шелохнувшись. В глазах тревожная сосредоточенность, как у человека, который услышал больше, чем был готов принять. — Да, у нас были проблемы с «Равикой», — продолжал я, — и, возможно, где-то на этом фоне мы ослабили контроль. И этого оказалось достаточно. Но, если подумать… может, всё как раз пошло в обратном порядке. В голове всё выстраивалось в череду шагов, чётко последовательную, чтобы быть случайной. — Они пошли в обход. Взялись за Нильсона и сына прокурора. Их исчезновение ударило по нам в самый неподходящий момент, когда мы готовились к открытию. Всё выглядело так, будто кто-то хотел выдернуть у нас почву из-под ног именно тогда, когда мы больше всего нуждались в устойчивости. Вероятно, они поняли, что с покушением на Сараду не вышло, Роберт их обошёл. Тогда они решили действовать иначе. Если не смерть, то страх. Если не страх, дестабилизация. Я взглянул на Атилу. — Но и это им не удалось. Мы открыли отель, несмотря ни на что. И, похоже, именно это их окончательно выбило из равновесия. Тогда они перешли к открытому удару, теперь мишенью стал ты, отец. Замолчав на секунду, я почувствовал, как пересыхает во рту. Голос стал ниже. — Это уже не просто атака, это охота, отец. Мы мишень. И самое страшное, мы не можем им ничего противопоставить. Камеры чисты, пули без идентификации, ни одна не ведёт к отправителю. Немецкий клан, на который мы делали ставки, оказался вообще ни при чём. И что мы имеем в итоге? Ни следов, ни зацепок, ни хоть какой-то детали, за которую можно уцепиться. Нихрена! Я встал. Не мог больше сидеть. — И после всего этого ты говоришь мне «не лучшее время»? Прости, но это «время» давно настало. Просто теперь оно пожирает нас одного за другим. Всё стихло, только всхлип Сарады, раздавшийся справа от меня, разбил эту неподвижность. Я не стал оборачиваться, но знал, что она сидит, сжав плечи, прижав руки к груди, и, скорее всего, просто не может понять, как всё дошло до этого. Мы все были в каком-то оцепенении. Каждый из нас теперь под прицелом. И самое страшное, никто не знает, кто будет следующим. Я? Мама? Аарон? Дети? Это ощущение, что за спиной уже стоит кто-то, кого ты не видишь, но чувствуешь всем телом. Оно не отпускало. В голове, помимо этого чувства, начали складываться события. Осень много совпадений. Кросмана устранили быстро и точно, выждав идеальный момент. Дальше пошли Сарада и Роберт, и только одно мгновенное решение, принятое без колебаний, спасло их обоих. Нападение произошло прямо на дороге, но Роберт среагировал инстинктивно. Он не испугался, не замер, а вывернул руль, набрал скорость и увёл машину с линии огня. Их могли добить, могли поехать следом, но не сделали этого. Почему, до сих пор неясно. Потом пришла очередь Нильсона и Хамвела. Ни тел, ни улик, всё стёрто, вычищено подчистую. А теперь отец. И снова почти. Он был бы следующим, если бы Хит не оказался рядом. Только теперь я начал осознавать, насколько всё это связано, как части одного пазла, где каждый фрагмент оказался на своём месте. Да, у нас были враги, если их так можно назвать, конечно. Сколько себя помню, нам всегда приходилось с кем-то иметь дело. С теми, кто завидовал, кто хотел переманить наших людей, кто не мог выдержать конкуренции. Мы держали рынок давно и прочно. У нас были лучшие поставки, свои проверенные маршруты, и главное продукт. Наш кокаин назывался «Элан» и уже десять лет считался едва ли не эталонным на рынке, и дело было не в упаковке, не в цене и не в том, что мы могли позволить себе лучшие каналы.  Ещё при жизни деда использовалась базовая формула, которая уже тогда показывала высокое качество и давала стабильный результат. Но по-настоящему революционной она стала около десяти лет назад, когда, подключив пару надёжных химиков и занявшись переработкой состава, я вывел его на новый уровень. Я довёл «Элан» до совершенства, от степени очистки до точных пропорций компонентов, и с тех пор наш товар не просто ценили, его называли люксовым продуктом. Чистота, стойкость, улучшенный эффект. Действие начиналось практически сразу, не вызывало резких перепадов или побочных реакций, держалось стабильно и ровно. Порошок был сухим, с характерным кристаллическим блеском, легко делился на линии, не оставляя ни комков, ни следов влаги. Его могли хранить неделями, «Элан» не терял ни запаха, ни силы. Даже те, кто поначалу выбирал других, где было дешевле, проще, а обещания звучали так же убедительно, всё равно в итоге возвращались к нам. Потому что разница ощущалась с первой дозы.  Каждый, кто хоть раз пробовал, понимал, за что платит, и безошибочно знал, к кому обращаться. Когда-то, много лет назад, семья Де’Лоренте держалась на контрабанде: оружие, техника, редкие компоненты, поставки в горячие зоны. Тогда именно это приносило основные деньги, несмотря на постоянный риск, жёсткий контроль и тонкие грани, где одно неверное движение могло обернуться смертью. Позже, когда Сарада и Аарон были ещё детьми, всё это продолжало крутиться, держалось на подпольных поставках и нужных связях, но постепенно становилось всё менее рентабельным и всё более опасным.  А потом появился «Элан». Как только продукт начал набирать вес и стало ясно, что мы создали нечто действительно сильное и устойчивое, мы без колебаний закрыли всё остальное. Позже полностью отказались от героина, метамфетамина, экстази и прочей дешёвой дряни, оставив только одно направление. Мы были уверены в том, что делаем. И знали, на чём хотим сосредоточиться. Многие пытались скопировать формулу, слизывали схемы, воровали курьеров, но всё заканчивалось одинаково: провалом.  Мы никогда не работали в Чикаго. Ни в этом городе, ни в пределах всего штата Иллинойс «Элана» не было вовсе. Это решение держаться подальше от родного города не было случайным, мы понимали: именно то, что ближе всего, горит ярче и обжигает больнее. Продукт уходил далеко. На юг, через техасские границы, в Нью-Мексико и Аризону. Дальше в Неваду, в сторону Лас-Вегаса, а оттуда товар шёл на точки сбыта. Работали даже с Калифорнией, но только через третьи руки. Иногда по особым каналам «Элан» уезжал на Восточное побережье, в Нью-Йорк, в Бостон, в Балтимор, но всё это через проверенные перекупки, где ни одно из звеньев не вело напрямую к нам. Основной упор делался на международные отгрузки. Южная Америка, в частности Парагвай и Уругвай, там товар расходился почти моментально. Через маршрут европейских партнёров он попадал в Португалию, Швейцарию и ближе к Востоку, в Дубай и Стамбул. Но даже там всё шло не напрямую, а по сложной многоступенчатой схеме, где наш след терялся ещё до второй остановки. Мы производили не просто продукт, мы создавали легенду и защищали её. Мы прекрасно осознавали, что с таким масштабом риска нельзя оставаться без защиты. Время, когда всё решали кулаки, давно прошло. За последние пятнадцать лет мы выстроили целую структуру внутренней безопасности, где каждый знал своё место, а любое звено в системе было на вес золота. Производство шло под строгим контролем. Площадки тщательно охранялись, доступ имели единицы. Люди проверенные, преданные, чаще всего те, кто с нами не первый год. Каждый въезд, выезд и маршрут находился под контролем: их отслеживали, кодировали и умело маскировали под законные нужды. Курьеры никогда не знали полный путь, лаборатории находились на глубоком резерве, закамуфлированы и защищены. Мы не оставляли следов, работа шла без сбоев. За всё это время ни одной бракованной поставки, ни одной утечки. Ни одного свидетельства, которое можно было бы повернуть против нас. Всё было чётко и слаженно, система работало идеально. Даже при желании копнуть глубже вряд ли удастся что-то обнаружить. По крайней мере, пока этим «кто-то» не становится человек слишком высокого уровня. А такие, как правило, знают, с кем лучше не связываться.  И всё шло именно так, пока не случилось исчезновение, с которого всё и началось. Пропал сотрудник «Равики», компании, доля в которой раньше принадлежала Кросману, а после его смерти перешла ко мне. Это был Эндрю Нильсон, а вместе с ним исчез Джастин Хамвел. В тот день мы ещё не знали, чем это обернётся. Никто не бил тревогу, внутри компании к этому отнеслись спокойно. Такие вещи списывали на усталость, запой, очередной нервный срыв или просто попытку свалить с работы без предупреждения. В первый день пожали плечами, на второй отшутились, на третий уже начинали перешёптываться, но всё ещё не верили, что это действительно что-то серьёзное. И вряд ли дело получило бы такой резонанс, если бы не одно «но». Отец Джастина был не просто кем-то, а бывшим окружным прокурором Чикаго. Старый волк, знающий, где капать и как надавить.  Стоило старику нажать на нужную кнопку, как всё моментально сдвинулось с мёртвой точки. Подключилось ФБР, и уже никто не списывал произошедшее на случайность. Начались допросы, прослушки, внутренние запросы. Мы не боялись. У нас была выстроенная система, защищённая, проверенная временем. Но мы также знали, что сила заключается не в том, чтобы лезть на рожон, а в умении вовремя закрыть лишнюю дверь, прежде чем сквозняк сорвёт крышу. И хотя прямых зацепок не было, я понимал, что долго так не протянем. Даже без контрольного пакета, моя доля была весомой, чтобы при малейшем подозрении оказаться в фокусе внимания. Достаточно было одного неподтвержденного документа из «Равики», всего лишь строки, подписи или мелкой неточности, чтобы вся машина пришла в движение. ФБР не ограничивалось расследованием исчезновения. Оно пошло глубже, подняли контракты, цепочку владельцев, сопутствующие сделки, перечитали каждый отчёт, каждую платёжку. Один документ тянул за собой другой, и в какой-то момент всё это могло сложиться в систему. Даже если мы не фигурировала напрямую, оснований для тревоги хватало. Любое пересечение, пусть самое косвенное, и подозрения бы сместились. Не на компанию, а на нас. На семью. А там уже недалеко до того, чтобы дело передали Управлению по борьбе с наркотиками. И тогда всё происходящее вышло бы за рамки обычной проверки. Впервые за многие годы у этого были реальные шансы добраться до нас.  Поэтому я решил выйти спокойно, аккуратно, не поднимая шума. Продал долю, умыл руки, не оставив за собой ни вопросов, ни следов. Это было необходимо. Даже если всё это выглядело как чрезмерная предосторожность, я знал, что лучше отступить там, где риски могут стать смертельными. Конечно, бывали времена, когда случались острые столкновения, без этого невозможно, если ты держишь такую власть. Но их можно было пересчитать по пальцам, и, по большому счёту, все они остались где-то в прошлом. Пара эпизодов, которые давно уже можно было вычеркнуть из списка, и то скорее для общей картины. В остальном всё держалось ровно. Если кто-то и пытался бросить нам вызов, то это были в основном низшие кланы, даже не группировки в полном смысле слова, а мелкие банды с переоценённым самомнением. Пыль под ногами. Порой агрессивная, иногда шумная, но всё равно пыль.  Самое большее, на что они решались, это удары по тем, кто был ближе всего к работе. Водители, логисты, связные. Люди, работающие с нами напрямую, кто попадал под зачистки или становился жертвой облав. Иногда подобное устраивали специально, в других случаях просто не успевали прикрыть. Мы это знали и принимали. Это была теневая часть нашей работы, её обратная сторона. Но при всём этом семья всегда оставалась вне игры. Это правило никогда не озвучивалось вслух, но его соблюдали все. Не из страха, а потому что так было принято. Семья считалась неприкосновенной, и никто не осмеливался переступить эту грань. Но сейчас всё иначе. Кто-то, по всей видимости, решил, что старые правила больше не работают, границы не имеют значения, и всё происходящее уже не касается ни товара, ни контроля над каналами, ни прибыли, ни территорий. Это перестало быть просто бизнесом, теперь это нечто совсем другое. Этот человек хочет уничтожить нас не как систему, не как империю, а как людей. Медленно, один за другим. Снаружи это ещё выглядело как бизнес, но внутри я уже ощущал, как трещины пошли по бетону. У нас была своя сеть, не слишком большая, но устойчивая и давно устоявшаяся: пять ресторанов, шесть ночных клубов, пара казино, спа-отели, коммерческая недвижимость. Все заведения работали под разными вывесками, и особенно рестораны. Я сам настоял на этом ещё тогда, когда отец хотел объединить всё в единую франшизу. По его замыслу, это выглядело бы более цельно, проще в управлении, надёжнее. Но мне всегда казалось, что разнообразие создаёт пространство для манёвра. Лучше пять разных концепций, чем одна, пусть и отточенная. Пусть один ресторан напоминал классическую итальянскую тратторию с открытой кухней и винным залом, другой был сдержанным, деловым, а третий держал акцент на гастрономических новинках. Они отличались друг от друга по интерьеру, атмосфере, публике. Всё это годами служило нам прикрытием, внешним фасадом, за которым скрывался настоящий бизнес, тот, что приносил основные деньги и держался в тени.  Но отель… Он не был очередной маской. Это был шаг в иную сторону, попытка сделать что-то настоящее, легальное, самостоятельное. Не просто фасад, а новый вектор. Идея принадлежала Кросману. Это была его мечта, брат верил в неё, как в последнюю возможность для всех нас. Он хотел, чтобы у семьи наконец появилось нечто чистое, не связанное с криминальным прошлым.  Теперь он мёртв. Отель всё-таки открылся, мы смогли дойти до этого дня, но стоило нам хоть немного вздохнуть, как снова смерть. Попытка убийства, тень подозрений, напряжённая тишина, в которой нарастает неуверенность. Никто не произносит этого вслух, но мы все уже чувствуем: петля сомкнулась. Что-то приближается, и выхода, возможно, уже нет. И я, наверное, впервые за все эти годы действительно испугался. Не из-за бизнеса, не из-за цифр, поставок или контроля. Испугался за мать, за маленьких детей, за Сараду. За каждого, кто до сих пор остаётся внутри этого круга, становящегося всё уже и опаснее.  И в какой-то момент становится ясно: вырваться отсюда может оказаться невозможным.