Траектория боли, которой мы стали

Проснулась я от жуткого холода, пробившегося сквозь одеяло. Он выстужал всё вокруг, и какое-то время я лежала, стараясь не двигаться, надеясь, что под покрывалом станет теплее. Но не стало. Сквозняк проникал в саму ткань, в кожу, даже в кости. За окном стояла ночь, когда я накинула поверх ещё одно покрывало, но вскоре холод снова вернулся. Дышал откуда-то из глубины дома. Не выдержав, я поднялась с кровати, и ледяной воздух обдал всё тело, заставив меня тихо вскрикнуть. Деревянный пол был каменным. Я бегом выскочила в коридор, и только там заметила слабый дневной свет, пробивавшийся из кухни. Это была не ночь. Я совсем забыла, что в спальне окна закрыты плотными чёрными шторами, и именно они создавали ощущение бесконечной тьмы. Стоило сделать несколько шагов в гостиную, как я ощутила настоящий мороз. Казалось, я стою где-то среди льдов Северного океана, а не в квартире посреди Рокфорда, где ещё вечером было тепло. В полумраке я заметила, что шторы колыхаются, впуская свет. Окна были распахнуты настежь с обеих сторон. Сжав руки на груди, я шагнула вперёд, собираясь закрыть их, но вдруг едва не вскрикнула снова. На диване, под небрежно накинутым пледом, спал Хит. В одной футболке, в джинсах, словно не чувствовал холода вовсе. Он лежал спокойно, уткнувшись лбом в подушку, а его волосы трепались от ветра, врывающегося из окна. Я подошла ближе, схватилась за шторы и сдёрнула их в стороны, впустив в гостиную якрий поток весеннего солнца. Затем с громко захлопнула створки, сначала одну, потом вторую. Тишина снова повисла, нарушаемая только моим раздражённым дыханием.  А затем: — Хит, ты совсем больной?! — выкрикнула я прямо ему в лицо. Он шевельнулся не сразу. Сначала просто вздрогнул от звука, потом медленно повернул голову и, пытаясь спрятаться от моего голоса, прикрыл ухо рукой. Выглядел Хит при этом совершенно безмятежно, как человек, которому сейчас хотелось бы, чтобы весь мир замолчал хотя бы ещё на пять минут.  Я стояла над ним, всё ещё зябко прижимая локти к груди, и с каждой секундой во мне росло больше злости. — Если так было жарко, чего мелочиться? Надо было сразу на балконе себе постелить, — продолжила я, глядя, как он лениво морщится. Хит издал что-то невнятное, похожее на тихое ворчание, и только потом приоткрыл глаза. Луч из окна упал ему прямо на лицо, и он недовольно зажмурился, нащупывая плед, который наполовину сполз на пол. Я передёрнула плечами, чувствуя, как холод от пола всё ещё поднимается по ногам. Хотелось снова укутаться в одеяло, но я вспомнила, что перед сном запустила стирку. Цикл давно закончился. Оставив Хита на диване, я направилась в прачечную, на дисплее мигала надпись, что программа завершена. Я вытащила вилку из розетки, открыла дверцу и наклонилась, чтобы достать одежду. Вещи были уже прохладные и пахли свежестью, смешанной с запахом кондиционера. Среди них оказались его джинсы, футболка, кофта и мои вещи, перепутавшиеся в куче. Я вытянула их по одной, встряхнула и начала развешивать на встроенной сушилке, которая выдвигалась прямо из стены.  Вернувшись в гостиную, я заметила, что Хит уже проснулся. Он сидел на диване, немного сутулившись, локтем опирался о колено, а ладонью поддерживал голову. Его поза была вялой, но в этой небрежности чувствовалась какая-то тяжесть, он всё ещё пытается прийти в себя. Ноги стояли чуть расставленно, волосы  сильнее растрепались, взгляд был устремлён куда-то в сторону, в одну точку. Я остановилась у входа и несколько секунд просто смотрела на него, не зная, кто из нас двоих выглядит более выбитым из реальности. — Худшего будильника у меня ещё не было, — гневно процедил он. — Ну, знаешь, я тоже не мечтала начинать утро с переохлаждения, — парировала я, обхватывая себя руками. Дальше порога ступать не спешила. — Тогда совет на будущее: не суйся туда, где тебе холодно, — не меняя тона, ответил Хит. — Или, может, тебя отправить обратно в Чикаго? — А ты, похоже, при каждом удобном случае собираешься мне этим тыкать? — огрызнулась я, чувствуя, как терпение трещит по швам. — Ну, конечно, как я могла забыть. Угроза выдворением, лучший способ построить диалог. — Угроза? — он поднял взгляд, в котором не осталось ни капли мягкости. — Нет, это напоминание. Я тебе, блядь, не нянька и не спасатель, чтобы терпеть всю эту хрень. — Если бы я только знала, что твоя помощь превратится в такое пафосное шоу… —  выдохнула я со злостью. — Думаешь, одно твоё «я спас» теперь даёт тебе право командовать мной? — Не перегибай, — резко встал Хит, глядя сверху вниз.  — Нет, это ты не перегибай,— я уже не могла остановиться и подошла ближе. — Если ты решил, что я обязана молчать только потому, что ты помог, то… Он не дал договорить. Движение было молниеносным, неуловимым. Пепельница сорвалась со стола и полетела прямо в мою сторону. Я успела отпрянуть, тело само среагировало, и что-то едва коснулось щеки, когда хрусталь ударился о стену за спиной и рассыпался на десятки мелких осколков. Всё стихло. Правая рука крепко сжимала подлокотник кресла, левая прикрывала голову. Я сидела на корточках, дышала неровно, чувствуя, как ладони дрожат, а сердце колотится в груди так, что отдаётся в висках. Хит стоял неподвижно, плечи напряжены, кулаки сжаты. Я боялась смотреть ему в глаза. Грудь сжало, в горле стало горячо. Поднявшись, я быстро отошла, стараясь не попасться на разбитое стекло под ногами. Слёзы застилали глаза, но я не позволила им упасть. Дошла до комнаты, закрыла за собой дверь и опустилась на край кровать, чувствуя, как всё внутри трещит. Подняв ноги, прижала их к груди, обвила руками, и из груди вырвался тихий, сдавленный всхлип. Скрыв лицо в коленях, я тихо заплакала. Страх вернулся, тот самый, старый, настоящий, выжидающий, тот, что всегда был рядом с Хитом. Он мог. Действительно мог. Хит не просто сорвался, он бросил в меня пепельницу. Не рядом, не в стену, а именно в меня. И это было намеренно. Мысль вспыхнула и не отпускала. Я вспомнила, как звякнул хрусталь, разлетаясь на осколки, и как острая тень от них мелькнула в воздухе. Только одно движение спасло меня, какая-то внутренняя реакция, почти инстинкт, нервный отклик тела. Если бы не он, я бы сейчас сидела, держась за лицо, в крови, может, даже не в силах пошевелиться. Я провела ладонью по щеке, стирая слёзы, но это ничего не меняло. Они всё так же катились по лицу, упрямо, без передышки, не собирались останавливаться вовсе. В груди всё застыло. Теперь между нами не осталось ничего, что можно было бы объяснить или оправдать. Есть только удар, и пустота, что пришла после него. Забравшись под одеяло, я накрылась с головой и, сжав веки, попыталась заставить себя успокоиться. Лежала я долго, пока веки не начали тяжело смыкаться, унося в сон. В этот момент дверь резко распахнулась. — Поднимайся, — голос Хита прозвучал твёрдо, без малейшего колебания. Я застыла, не решаясь даже повернуться. Радовало одно, лежала я на боку, спиной к нему. — Я знаю, что ты не спишь. — Оставь меня, — прошептала я. Раздались шаги, быстрые и решительные. Через секунду Хит оказался рядом, одним движением сорвал с меня одеяло и схватил за локоть. Рывок был таким сильным, что я чуть не рухнула на пол, тело пошатнулось, ноги не послушались, и только его хватка удержала от полного падения. Когда я всё-таки устояла, Хит отпустил, толкнув меня к выходу. — Вперёд, — приказал он, не повышая голоса. — Я хочу спать, — сказала я, глядя в пол. — Я не повторяю. Он подошёл ближе и, едва коснувшись моей спины, снова подтолкнул к двери, но уже сильнее. Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Вышла в коридор, шаг ускорился сам собой. Остановилась только в гостиной, Хит обошёл меня и направился на кухню. Я нехотя пошла следом, и, войдя, растерялась.  На столе стоял готовый завтрак. Картина была точь-в-точь как в уютной кофейне, но с доставкой на дом. Глубокая картонная миска с овсянкой, щедро усыпанной ягодами, соседствовала с контейнером из плотной фольги, где дожидалась своего часа румяная яичница с овощами. Чуть поодаль, на одноразовом картонном подносе, лежали сырники, от которых вверх тянулся тонкий аромат ванили. Завершала картину картонная коробка-домик, из которой выглядывали круассаны. В центре стоял металлический чайник с чёрным кофе и две чашки, аккуратно расставленные напротив друг друга. Я не сразу поняла, что именно выбивало из равновесия: контраст между утренней ссорой и этим странно мирным столом или то, что Хит, несмотря на ярость, всё же поставил две чашки. Опустившись на стул, я вдохнула аромат свежей еды и только тогда поняла, как сильно проголодалась. Руки сами потянулись к ложке. Зачерпнув овсянку, я сделала первый глоток и сразу узнала вкус. Моя любимая каша. Прикрыв глаза, я несколько секунд просто наслаждалась сладостью, пока не почувствовала, как напротив опустился Хит. Грудь нервно свело. Мне было всё ещё страшно поднять взгляд, и я предпочла продолжить есть, сосредоточившись на еде, приняв её, как защиту. Когда тарелка опустела, я потянулась к блюду с сырниками, и Хит в тот же момент дотянулся до чайника, поднявшись со стула. Я машинально отпрянула назад, как если бы пыталась увернуться от удара. Он был способен снова причинить мне боль, и теперь у меня не оставалось в этом никаких сомнений. Хит замер на несколько секунд, и наши взгляды встретились. Он спокойно налил кофе в мою кружку, добавил немного себе, поставил чайник на место и молча опустился на свое место. — Могу взять сливки? — спросила я, прочищая горло. — Вроде, вчера видела их в холодильнике. Хит едва заметно кивнул. Я встала, достала упаковку и, вернувшись за стол, уже тянулась к кружке, когда он заговорил: — А к чему вообще спрашивать? Похоже, ты тут уже неплохо устроилась. Футболка не тесновата? И как хорошо, что я ещё не успела отпить кофе, шанс подавиться от услышанного был слишком велик. Да, вчера это действительно казалось вполне разумной идеей. Я ведь была уверена, что утром одежда после стирки высохнет, хозяин футболки так и не узнает о её временном использовании, и всё тихо рассосётся. Но кто бы мог подумать, что из невинной мелочи всё превратится в утренний кошмар на грани выживания? Другого слова тут просто не подберёшь. Всё ещё ощущая на себе его взгляд, я осторожно поставила кружку на блюдце и, набрав побольше воздуха, стараясь звучать как можно ровнее, виновато сказала: — Просто… моя одежда была грязной. После душа я не могла её надеть, ну… сам понимаешь. Обматываться полотенцем тоже не лучший вариант, поэтому я взяла твою футболку. Прости, нужно было спросить… Но и телефона у меня нет. Как только вещи высохнут, я переоденусь и постираю её. Ещё раз извини, правда. — Чудно, — хмыкнул он. — Только не забудь погладить. Ничего не ответив, я лишь коротко хмыкнула, сжимая вилку так, что побелели пальцы. Аппетит исчез, словно его и не было, и даже вид идеальных сырников теперь вызывал негодование. Хит же, напротив, выглядел вполне довольным жизнью. Он сидел, неторопливо откинувшись на спинку стула, попивая чёрный кофе, в этом было что-то до безумия раздражающее. Ему бы ещё газету в руки и идиллия была бы полной. Осилив один сырник, я тихо поблагодарила его за завтрак (стоит ли говорить, что Хит даже не удостоил меня взглядом?) и поднялась из-за стола. Холод кафеля пробрал ноги, пока я обходила обеденный стол, и прошло гостиную, стараясь не задеть осколки стекла на полу. Судя по всему, убирать их он не спешил. Оказавшись в коридоре, я направилась сразу в прачечную, где единственным желанием было закрыть дверь и больше не видеть его хотя бы до вечера. Одежда Хита успела полностью высохнуть, моя тоже, кроме кардигана, тот всё ещё оставался чуть влажным. Разложив гладильную доску, я включила утюг и взялась за дело. Гладила дольше, чем собиралась, но результат стоил того: ни одной складки, всё идеально ровно. Бабушка бы не поверила, увидев такое. И всё же в этом занятии было что-то странное. Мне никак не удавалось отделаться от ощущения, что делаю нечто неправильное. Это ведь просто вещи, обычная рутина, но почему-то пальцы млели, когда я брала в руки его одежду. Мужчина, который час назад швырнул в меня пепельницу. Мужчина, который сжимал моё горло так, что я всерьёз подумала, что это конец. Мужчина, который вопреки всему, стал единственным, к кому я могла обратиться за помощью. Эти противоречия переплетались, как нитки в голове, и чем дольше я гладила, тем труднее было понять, что я чувствую: страх, злость или что-то ещё, более смутное и волнующее. Казалось бы, просто стопка одежды, но когда я взяла её в руки, меня пронзило какое-то непонятное волнение. Вместе с этими тканями я касалась чего-то большего, чем просто его кофты и брюк. В груди появилось лёгкое щемящее чувство, похожее на детскую растерянность, когда не понимаешь, что правильно, а что нет. Я не знала, почему это так тревожит. С каждой секундой, пока я шла через коридор, всё внутри сжималось, и странное чувство тепла и холода перемешивалось под кожей. На мгновение мне даже показалось, что сердце бьётся громче, чем нужно. Я толкнула дверь в комнату, и в тот же миг открылась дверь из ванной. Хит вышел, не спеша, всё ещё влажный после душа. С волос по шее и груди стекали тонкие капли воды, полотенце было небрежно перевязано на бёдрах. В обычной ситуации я бы сразу же отвернулась, но взгляд по инерции зацепился за его тело и замер. По коже тянулись синяки. Множество. Разных оттенков: бордовые, бледно-фиолетовые, синеватые, и те, что уже начали сходить, став тускло-жёлтыми. Они покрывали бок, рёбра, часть живота, кто-то явно бил без разбора. Но больше всего взгляд притянул неровный, грубый шов у нижнего края живота. Тот самый, где я вонзила ножницы. Прошло уже двадцать дней, он должен был давно затянуться, а нитки сняты. Но сейчас он выглядел иначе: плотнее, толще, чем прежде, с неровными стежками. Его будто накладывали в спешке, чтобы удержать кожу от разрыва. Я точно помнила, что «работа» Линды была намного аккуратнее и чище. Всё смешалось: смущение, жалость, беспокойство, что-то болезненно близкое. В груди щёлкнуло то ли угрызение совести, то ли сожаление. Вина за случившееся в кабинете вдруг ожила вместе с воспоминанием. Я всё ещё не могла отвести взгляд, хотя понимала, что должна. Не из вежливости, не из страха, а просто потому, что видеть его таким: беззащитным, израненным, с каплями воды, скользящими по коже, было почти непозволительным. И всё же я стояла, сжимая его одежду, не в силах пошевелиться, чувствуя, как в груди поднимается нечто, чему невозможно дать имя. — Даже слово не скажешь? Прогресс… — присвистнул Хит, открывая боковую дверцу шкафа. — Радует, что ты наконец начинаешь понимать, когда стоит заткнуться. Он стоял вполоборота, и я мимолётно заметила новый шрам. Точнее, старый, уже побелевший и чуть стянутый по краям, в районе рёбер. Тонкая неровная линия на коже выглядела как след от чего-то давно пережитого. Почему я обратила на него внимания тогда, у Линды? Ещё один, меньше, но заметно свежее, тянулся по правому плечу, я узнала его сразу. Именно туда в него попали тогда, на открытии отеля. — Я… только положу вещи, — пролепетала я.  Ноги действовали сами. Боясь снова взглянуть в его сторону, суетливо сложила одежду на полку, и, не позволяя себе ни секунды задержки, поспешила к двери. — Вот уж не думал, что доживу до этого дня, — послышалось из-за спины. — Молодец, что сказать. Я вылетела из комнаты, едва касаясь пола. Дыхание сбивалось, и я сама не понимала, от чего бегу: от него или от себя. Коридор пролетел перед глазами, и через секунду я уже ступила в гостиную. В тот же миг пронзительный, нечеловеческий крик сорвался сам собой. Боль вспыхнула остро, обожгла ступню и пошла вверх по ноге, рваными волнами пульсируя в висках. Я едва удержалась, схватившись рукой за стену, чувствуя, как тело подгибается от резкого спазма. Подняв ногу, я увидела, как из нижней части ступни торчит крупный осколок хрусталя, сантиметра три длиной, впившийся в плоть. Кожа вокруг уже потемнела от крови, тонкая струйка стекала по пятке и капала на пол. Всё во мне сжалось от ужаса, а в голове стоял гул. Зажмурившись, прижала ладонь к стене, и попыталась мысленно отогнать боль, зная, что это бесполезно. Хотелось кричать снова, но горло сжалось. И только потом я услышала шаги. Хит был уже рядом, хотя я даже не заметила, когда он появился. — Ты какого хрена орёшь?  — Твоя долбаная пепельница, — сквозь слёзы выдавила я, сползая по стене.  Хит подошёл ближе, взглядом отметив кровавый след на полу. Его челюсть сжалась и он коротко выдохнул: — Сможешь встать? Я зажала ступню, чувствуя, как по пальцам течёт кровь. Хит сказал что-то ещё, но я уже не различала слов. Боль перешла в агонию, каждое движение отзывалось вспышкой. Казалось, в ступню вогнали сотни острых игл, а не один маленький осколок. Я почувствовала, как он наклонился, и в следующее мгновение оказалась у него на руках. Всё произошло так быстро, что сознание не успело за телом. Сжав зубы, я старалась удержать стон, когда новая волна пульсации пронзила ногу. Не помню, как мы миновали коридор и спальню, только когда холод коснулся кожи, поняла, что он уже опускает меня на край ванны.   Дальше всё растворилось в тумане. Хит закатал джинсы на правой ноге и, опершись, взял меня за лодыжку. Его пальцы были тёплыми и сильными, движение точным и уверенным. Он внимательно рассматривал ступню, прикидывал, как глубоко вошёл осколок. Из воздуха вдруг появилась аптечка. — Приятного будет мало, — говорит Хит, чуть прищурившись. — Когда я скажу, глубокий вдох. Готова? Я кивнула, чувствуя, как всё внутри сжимается. Закрыв лицо руками, я сделала глубокий вдох, стараясь не думать о том, что сейчас будет. Хит коротким рывком вытянул осколок, и боль пронзила ступню короткой вспышкой. Это ещё можно было выдержать, но когда он прижал к порезу вату, пропитанную спиртом, из груди вырвался судорожный вздох. Я сжала челюсть сильнее, чтобы не закричать, и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Всё ещё скрывая лицо в ладонях, я прикусила губу, стараясь дышать ровно. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что, наверное, Хит делает это не из жалости, а потому что чувствует, что совершил ошибку. Всё-таки это его пепельница, его вспышка, его вина. И, может быть, вся эта забота лишь способ извиниться. Я открыла глаза только тогда, когда ощутила неожиданное, ласковое прикосновение. Хит не спеша вытирал кожу влажным полотенцем. Движения были спокойные, внимательные, даже бережные. Мне стало неловко от этой внезапной мягкости, но отвести взгляд я так и не смогла. Закончив, Хит бросил запятнанное полотенце в ванну, коротко глянув на рану. — Швы не нужны, — заверил он. — Затянется сама. Я сейчас уеду, вечером привезу мазь и пластыри. Я кивнула, не поднимая головы. Говорить не хотелось, только спрятаться. Меня оставили между болью и чем-то непонятно живым, что шевельнулось где-то под сердцем. — Давай, — вдруг произнёс Хит, подойдя ближе. Я подняла взгляд, не сразу понимая, что он имел в виду, и едва успела вдохнуть, как его рука легла мне на талию. Тело само подалось вперёд, послушно, неловко, немного с испугом. Хит поднял меня на руки просто и легко, без каких-либо усилий. От близости его тела пахло чистой кожей. В голове было пусто, а в висках всё ещё звенело, но почему-то этот звон постепенно растворялся в каком-то другом чувстве, которое я боялась признать.  Хит донёс меня до кровати и аккуратно опустил на край. Только теперь я заметила, что на нём были лишь джинсы, застёгнутые на молнию. — Не вставай, — коротко сказал он, уже отворачиваясь. Подойдя к шкафу, Хит вытащил что-то из нижней полки и, не сказав больше ни слова, направился в ванную. Дверь закрылась, и только тогда я позволила себе выдохнуть. С того момента, как я открыла глаза, прошло не больше пары часов, а ощущение было такое, что день тянется целую вечность. Сначала перепалка из-за открытых окон, потом разбитая пепельница, дальше завтрак, а теперь кровь, ванна и его руки. Всё слишком быстро. Мой мозг отказывался соединять два этих образа: человек, который ещё недавно был готов на всё, теперь мог касаться меня с такой осмотрительностью. Наверное, это и было самым страшным. Вся его забота казалась такой же странной, как и сама злость. Я не знала, чему верить… словам, поступкам или тому, что чувствовала, когда Хит держал меня. Всё смешалось: стеснение, благодарность, боль, и где-то под всем этим тихое, мучительное желание понять, кто такой Хит Азра на самом деле. Из ванной доносился приглушённый шум, и в этой обыденной тишине было что-то личное, интимное. Я смотрела на дверь и ловила себя на мысли, что боюсь не того, что Хит выйдет, а того, что почувствую, когда увижу его снова. Знаю, мне запрещено даже думать об этом. Следовало отнестись ко всему произошедшему проще. Я пыталась убедить себя, что это всего лишь помощь, и не стоит искать в ней скрытых смыслов. Но нет. Все мои попытки разбивались об непреклонный внутренний протест, смутное чувство, что, признав его простую доброту, я утрачу что-то важное.

***

Я даже не поняла, как заснула. Последнее, что помню, Хит в ванной, плеск воды, и собственные мысли, путающиеся в бесконечный поток. А потом темнота. Настолько глубокая, что, когда я открыла глаза, несколько минут не смогла понять, какой сейчас час. Меня окружало всё то же серое, сумеречное пространство, не менявшееся с утра. В этой квартире время потеряло всякий смысл, превратившись в однородную массу. Плотные шторы не пропускали ни единого луча, и потому я не сразу осознала, что уже вечер. Боже, сколько я проспала?  И самое главное, что мне делать одной в этой квартире всю ночь? Хит наверняка снова уйдёт. А одна я... Мне становилось не по себе от этой мысли. Хотя нет, не совсем так. Одна я боялась оставаться куда меньше, чем с ним. Но сон... сон был моим спасением. Ляжешь, закроешь глаза и вот уже наступает утро. Просто и безопасно. Вот только сегодня этот трюк вряд ли пройдёт, проспав весь день, я теперь вряд ли смогу сомкнуть глаз. Выходит, я останусь без своей единственной защиты. Даже такой ненадёжной, как одеяло и подушка. Хотя, если вдуматься, присутствие Хита рядом тоже не самый радужный вариант. Но, как говорится, из двух зол... Я мысленно замолкаю, не в силах договорить эту идиому до конца. Какое уж тут «меньшее», когда оба зла ведут к одному и тому же исходу: опасение за свою жизнь. Я чуть приподнялась, чувствуя, как тело нехотя возвращается к жизни. Нога отзывалась лёгкой пульсацией, но резкая боль ушла. Вокруг пореза кожа чуть припухла, однако всё выглядело не так ужасно, как я себе представляла. Кажется, он был прав, затянется сама собой. Бросив взгляд на прикроватную тумбу, я заметила на ней тюбик с мазью и упаковку пластырей. От этой мысли внутри стало немного спокойнее, хотя ощущение неловкой благодарности по-прежнему не давало покоя. Горло сушило. Хотелось пить до невозможности, и потому пришлось собраться, подняться и аккуратно встать, стараясь не перенести вес на правую ногу. Я открыла дверь и вышла в коридор. Шаг за шагом, медленно, я добралась почти до выхода в гостиную, где сквозь полумрак пробивался слабый, тёплый свет. Я уже собиралась пройти дальше, но остановилась, услышав мужской голос. Посторонний. Он звучал спокойно, низко, но было в этом что-то, от чего сердце забилось чаще. Застыв на месте, я почувствовала, как волна тревоги прокатилась по всему телу. А потом раздался другой голос, немного хрипловатый, усталый, но узнаваемый до мельчайшей интонации. Хит. Я едва заметно выдохнула, только сейчас позволила себе расслабиться. Но облегчение длилось недолго. Теперь, различая оба голоса, я поняла, что разговор был не из тех, что ведут вполголоса просто так. — Малыш Тео действительно оказался хорош, лаборатория работает без сбоев, — удовлетворённо отметил мужчина. — И правда, — хмыкнул Хит. — Надо было раньше валить Слейда, тогда всё давно шло бы гладко. — Так что теперь, поднимем бокалы за ублюдка, что успел нас обчистить? Или за то, что Феликс прозевал утечку? — со смешком отозвался чужой голос. — Ладно, не парься. Просто приготовь премию новому директору склада. Послышался лёгкий звон стекла, глухой удар стаканов и тихий смех Хита. — Если бы знал, что у нас сегодня поминки по Слейду, пригласил бы тебя в ресторан, Вик. — Не хотел мешать, — в интонации проскочила тень иронии. — У тебя ведь, кажется, и без того были важные гости. Я закатила глаза. Не нужно было быть гением, чтобы понять, о ком говорил этот самый Вик. «Важные гости» звучало почти насмешливо. В груди поднялась странная тяжесть, что-то внутри отозвалось на эти слова слишком остро.  Я прислушалась сильнее, ожидая, как ответит Хит. — А, ты об этом, — лениво протянул он. — Скажем так, важность спорная, но слово «проблемная» звучит куда лучшее. Особенно, если учесть её бесконечное нытьё и обиженный вид. Сбежала из своего дворца и теперь разыгрывает здесь роль несчастной принцессы.  — «Проблемные» как раз твой тип, — голос скользил усмешкой — Просто не каждый доживает до момента, когда ты это признаешь. Хотя, если проблемная ещё и принцесса, тогда, конечно, совсем другое дело. Молчание затянулось, и в нём слышалось, как кто-то из них откинулся на спинку дивана, заглушая смех глотком алкоголя. — Если бы я признавал каждую «проблемную», Вик, у меня бы места не хватило для нормальных людей. — А такие в твоей жизни есть? — произвучало с тем самым тоном, в котором сомнение звучало громче, чем вопрос. — Да, сидит вот один напротив.  Пауза. Потом сухой смешок. — О… Спасибо, конечно, но я полагал услышать имя Вивьен. — Она здесь вообще при чём? — отозвался Хит слишком резко.  — При том, что вчера ты был с ней. И, судя по дошедшим до меня обрывкам, разнёс весь клуб. Шлюхи на работу отказались выходить, а я напомню, что через них проходит часть розничной фасовки. Хиро мне весь мозг вынес с утра. А если бы кто-то из клиентов вызвал копов? Ты не думал об этом ? Я уловила, как Хит втянул воздух, с шумом поставив стакан на стол. — Это Рокфорд, Хит. Не Чикаго. Сам знаешь, как быстро здесь разносятся слухи. Особенно в «Джанго». Особенно среди этих женщин. Здесь нас знает каждый, — Вик заговорил тише, голос стал жёстким: — Одно дело разнести кому-то челюсть, а другое самому показать, что трещишь по швам. Ты никогда не выставлял свою уязвимость напоказ. А теперь подумай сам, кто захочет иметь дело с бомбой, готовой взорваться в любой момент? Наш бизнес может погореть на таких срывах. — Значит, пора прикрыть этот притон… И выкинуть этого сукиного сына Хиро, если он не в состоянии заткнуть рты своим шлюхам. — Серьёзно? И кто тогда тебя будет терпеть, скажи на милость? Я знаю только одну, кто способен это вынести, и имя ей Вивьен. — Ну ты же терпишь. — Хит, это не смешно. — А кто шутит? — Ладно, оставь это, — выдохнул он. — Не хочешь поделиться своим…. — Нет. — Послушай… — Не хочу. — Я просто… — Заткнись на хрен, Виктор! — голос Хита стал опасно ровным. — Ещё слово, и можешь катиться отсюда к чёрту. Виктор?.. Он назвал его Виктор? — Успокойся, — мягко произнёс он, не поддаваясь взрыву Хита. — Не хочешь, твоя воля. Я просто предложил выговориться. И пойми уже: я не хочу тебе зла, долбаный ты придурок. Всё, чего я искренне желаю, это чтобы ты разобрался со своим демонами и хоть попытался жить нормально. Твои мысли тебя погубят, и мне кажется, это случится очень скоро. Либо смерть, либо психушка. Третьего варианта я здесь не вижу. — Мне уже хватило одного мозгоправа. Второй, даже если он прикидывается лучшим другом, мне вообще не всрался, Виктор. — Если бы я прикидывался, я бы давно свалил. Не размышлял об этом на досуге?  Я стаяло, стараясь не издать ни звука. В гостиной повисло напряжённое молчание, и впервые за всё это время я позволила себе задуматься, кто такая Вивьен. «Джанго»… Клуб, принадлежащий какому-то Хиро, знакомому Хита. Или же он просто им заправляет, но это не меняет сути. Теперь всё складывалось. Вивьен, вероятно, одна из тех, кто работает там. Возможно, именно та, с кем он проводит ночи, когда устаёт от своих «демонов». Виктор так же сказал, что Хит разнёс весь клуб. Почему? Что могло так его взбесить? Вчера, когда он ушёл, оставив меня одну с ним, всё казалось нормальным. По крайней мере, я не заметила ничего, что указывало бы на вспышку ярости. Впрочем, о нём я знала слишком мало, чтобы судить. Или, если быть честной, не знала Хита вовсе. А ещё этот мужчина. Я вспомнила нашу первую встречу, тогда Хит представился как Виктор Клей. И только теперь, соединяя обрывки в памяти, поняла, что когда вчера позвонила по номеру, оставленному Тейлор, на другом конце был именно тот, чей голос теперь доносился из гостиной. Тогда возникает вопрос: кто же действительно звонил, записываясь на сеанс? Если рассуждать логично, то это был не Хит. Значит, Виктор сделал это вместо него. Но зачем? Почему Хит не позвонил сам? Он не производил впечатления человека, способного перекладывать что-то подобное на других. Он всегда казался тем, кто держит всё под контролем, особенно когда дело касается личного. Но, возможно… звонил всё же сам Хит, просто воспользовался данными друга. В таком случае, что именно Хит хотел скрыть? Или кого? Я не могла отделаться от ощущения, что за этим всем стояло нечто большее. Но сильнее прочего меня зацепили слова Виктора «наш бизнес может погореть на таких срывах», сказанное им застряло в голове, как двусмысленный намёк. Под этим точно скрывалось нечто совсем иное, чем обычное дело. Конечно, бизнес может быть любым: сеть ресторанов, строительная компания, автозаправки, логистика, да что угодно. Но я выросла в семье, где это слово имело совсем другой оттенок. Там, где оно звучало, пахло грязными деньгами и кровью. А если добавить к этому, что «через них проходит часть розничной фасовки», то сомнений в том, что Хит мог быть связан с подпольной деятельностью, почти не оставалось. Но, может, я просто ищу совпадения, где их нет? Возможно, Хит действительно владеет легальным делом и просто не любит распространяться. Но почему тогда всё звучит так обтекаемо? Чёрт, что же я творю? Я вдруг поняла, что сижу, вцепившись пальцами в край стены. Мы знакомы всего ничего,  а я уже пытаюсь разгадать человека, которого, вероятно, вообще не существует. — Хотел бы я вернуть всё на три месяца назад, — приглушённые слова Хита заставили меня напрячься. — Зачем я всё это начал? Зачем полез к ним? Из-за этой эгоистичной мрази, сдохшей двадцать лет назад, мне приходится разгребать это бесконечное дерьмо. Если бы я мог представить, к чему всё приведёт… Клянусь, Вик, я бы даже не подумал об этом шаге. Слышишь? Я бы ни за что не решился… Но, блядь, откуда мне было знать, что это всё так врежет. Меня раздирает на части, Вик, и я устал, чёрт возьми… устал притворяться, что всё под контролем. И всему виной Сериз… — на последних словах его голос надломился, но Хит почти сразу вернул ему уверенность. — Будь она проклята. — Хит, ты снова гонишь себя по кругу. Ты не мог знать. Да к чёрту, никто бы не смог. А Сериз… — тяжело выдохнул Виктор, — эта женщина лишена хоть какого-то подобия материнства. Ни одна нормальная мать не смогла бы сотворить такое. Хватит нести на себе её вину, ты уже вытащил из этого ада больше, чем должен был. Пойми, это дерьмо Сериз, не твоё. — Но ведь это не она убила моего брата, — прошептал он, и по телу прокатился озноб. — Хит… — И даже когда другой… брат… — он выдал нервный смешок, замолчал на секунду, а потом продолжил, — долбил меня, я не подал голоса. Даже не сопротивлялся. Ничего… Но я так надеялся, так отчаянно желал, чтобы он убил меня. Прямо как с Сериз, когда Тобиас выбивал из неё жизнь ногами. Тогда бы и для меня всё это закончилось уже навсегда… Но я всё ещё здесь, как бы грустно это не звучало.  Я уже совсем не чувствовала ног. Они онемели так сильно, что казалось, их вообще нет, только тупая пульсация и редкие спазмы, похожие на электрические разряды. Стоило чуть шевельнуться, мышцы сводило судорогой. Осторожно перенося вес, чтобы не потерять равновесие, я с усилием постаралась подняться на ноги.  — Должно быть, я выглядел таким убогим, — усмехнулся Хит. — Представь, до чего нужно докатиться, чтобы тебя пожалел тот, кто тебя бьёт. — Ты остался в живых не потому, что слабак, а потому что сильнее всех их вместе взятых, — твёрдо произнёс Виктор. — Даже если сам в это не веришь. — Пошёл ты, — коротко бросил Хит, и судя по хлопку, метнул в него подушку. Тело окончательно меня предало. Стоило лишь сильнее опереться на стену, как по ногам прошла новая судорога. Пальцы вцепились в пол, но бесполезно. Коридор качнулся, и я просто осела на попу, стуком падая на пол. Воздух вырвался из груди, когда спина коснулась деревянного пола. Вся правая сторона ныла, как после долгого оцепенения. А потом я поняла, что лежу уже наполовину в проходе, не за стеной, не в укрытии. Повернула голову и встретилась с двумя парами глаз, смотревших прямо на меня из гостиной. — Чёрт, — простонала я, поняв, что попала с поличным.  — Вот, полюбуйся, — кивнул Хит, указывая в мою сторону. — Даже стены от неё не спасают. Чистая удача, правда? — Ну, хотя бы не скучно, — рассмеялся Виктор, прикрыв рот кулаком. — И я ведь сам впустил, идиот. — Я вообще-то всё слышу! — фыркнула я, всё ещё лёжа на спине. — Позвольте помочь, — спохватился Виктор, вставая с дивана.  Его рука не легла на мою, помогая подняться. Всё произошло машинально, тело само поддалось, и я опёрлась на плечо Виктора, чувствуя, как нога вдруг подгибается. Только ступив, я забыла о ране, и боль пронзила ступню так резко, что перед глазами на миг потемнело. Я сжала руку Виктора, едва не до боли, пытаясь удержаться на месте. Он нахмурился, взглянул вниз, потом на меня. — Что такое? Я коротко вдохнула, бросив испепеляющий взгляд на Хита. Он всё это время сидел, не двигаясь, наблюдая за нами с тем самым непонятным выражением, в котором смешались скука и какой-то странный интерес. — Пустяки, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и правда не имела значения. Виктор, видимо, не поверил, но ничего не сказал. Поддерживая меня за локоть, довёл до кресла и любезно дождался, пока я не опустилась. Сам он устроился на диване левее, закинув одну руку на спинку. Хит сидел чуть по диагонали, в противоположном кресле, так что между нами образовался своеобразный треугольник. На низком столике, что разделял нас, стояла наполовину пустая бутылка виски. Два стакана: ближе к Виктору тот, где таял лёд, ближе к Хиту с камушками для охлаждения. Несколько пачек сигарет, спичечный коробок, и обычная посудная миска, теперь служившая пепельницей. В ней ещё тлел пепел, оседая серым налётом на белом краю. — Даже не представитесь? — первым заговорил Виктор, немного поджав губы. — О… — я невольно удивилась такому началу. Что ж, интересно. Выпрямив спину и чуть скривив губы в полулыбке, я ответила спокойно: — Так вы из тех, кто любит начинать всё с чистого листа? Прекрасно. Меня зовут Сарада. Виктор прищурился, и в его взгляде мелькнуло нечто между недопониманием и лёгким смущением. — Раз уж вы решили прикинуться, давайте я подыграю, — продолжила я, хлопнув ладонью по подлокотнику. — Так кто вы сегодня? Постойте… дайте угадаю. Может, Джексон? Или Лиам? Хотя нет, погодите… Конор звучит куда убедительнее.  Я наклонилась вперёд, сложила руки на коленях и, бросив взгляд то на одного, то на другого, тихо добавила: — Как-то не очень… Дайте-ка ещё подумать,— прикусив губу, я сделала вид, что сосредоточена. — А что насчёт… Хит Азра? Похоже, у вас это какое-то дружеское развлечение, примерять чужие имена. — Похоже, кто-то явно нарывается, — угрожающе послышалось напротив. Тёмно-серые глаза встретились с моими, и я сглотнув, нервно сжала пальцы между собой.  — Всё нормально, — улыбнулся Виктор, бросив короткий взгляд в сторону Хита. — Вышло действительно не слишком красиво, признаю. Давайте считать, что нашей маленькой шалости никогда не было. — Не уверена, что слово «шалость» здесь уместно. — Возможно, — кивнул Виктор. — Но, по-моему, вы всё принимаете слишком близко к сердцу, не находите? — он чуть вскинул брови. — Иногда всё проще, чем кажется, Сарада. Друг попросил записать его на пробный сеанс, и я просто сделал это. На вопрос «под каким именем?» назвал своё. Представляете? Я на секунду задержала взгляд на нём, но быстро поняла, спорить бессмысленно. Виктор не скажет правду, даже если бы и захотел. Всё это выглядело слишком непринуждённо, чтобы быть случайностью, и я знала: ни Виктор, ни Хит не расскажут, что за этим скрывается. Так зачем пытаться вытащить из них то, чего они не собираются говорить? — Вполне, — выдохнула я, поднимаясь с кресла и делая вид, что разговор исчерпан. — Вы правы, мистер… Клей… — Махоун, — машинально поправил он, не сразу осознав, что выдал себя. Хит прикрыл глаза, и я уверена, внутренне выругался, осознав, что Виктор только что выдал обоих с потрохами. Тот, в свою очередь, понял свою ошибку, но, судя по всему, не нашёл ни единого слова, чтобы исправить её. Лишь натужно выдохнул, как человек, смирившийся с поражением. В воздухе повисло затяжное молчание.  — Хорошего вечера, — первой нарушила тишину я, с самой искренней улыбкой на губах и, не глядя больше ни на одного из них, вышла из гостиной.

***

Промазав ранку, я растянулась на кровати Хита и уставилась в потолок, пытаясь распутать узел из мыслей после их разговора. То, что я услышала между ним и Виктором, не отпускало. В те короткие минуты Хит открылся иначе, чем я видела прежде: слабый, раздавленный, сотрясённый прошлым. В его голосе звучало раскаяние за поступки, усталость от того, кем он стал, и следы того, через что ему пришлось пройти и через что Хит всё ещё проходит. Мне хотелось помочь. Аккуратно, издалека  подвести разговор к тому, что могло бы хоть немного облегчить его страдания. Не сегодня, не завтра, а тогда, когда между нами возникнет более ровный диалог, без скачков настроения и эмоциональных штормов. Но от этого желания оставалось мало, ведь я прекрасно осознавала, что с ним сближение потребует времени, терпения и невероятной смелости. В то же время Хит говорил в том, что кто-то из близких оставил на нём синяки и шрамы. А потом те раздирающие слова, где он признался, что хотел, чтобы тот человек убил его. И Хит назвал этого мужчину своим братом. В другой реплике прозвучало уже о другом брате, который умер. Имени убийцы Хит не произнёс, но, если я не ослышалась, у меня появилась тревожная догадка. Мне было страшно от одной только мысли, что предположение может оказаться верным. Но страх не проникал в меня как паника. Не было ни желания бежать, ни внезапной истерики. Было безумно осознавать, но меня не подталкивал к бегству сам факт того, что за стеной сидит мужчина, который совсем недавно признался, что убил отчима и не раз покушался на мою жизнь. Я не ощущала даже тревоги, только холодное смятение от понимания, что рядом со мной может находиться человек, способный на такое. И всё же, если подумать, разве я не прожила двадцать пять лет в семье, где всё было устроено не лучше? О нашем «бизнесе» никогда не говорили открыто, но прекрасно понимала, что дела семьи не вписываются ни в рамки закона, ни в представления о морали. До шестнадцати я жила в особняке, и как ни пытались скрывать от нас происходящее, я всё равно волей случая стала свидетелем некоторых вещей. Обрывки разговоров, случайно подслушанные фразы, редкие признания Роберта, охрана с оружием за поясом, а однажды я даже увидела бронежилет на дедушке. Мне тогда было пятнадцать. Я вбежала в его комнату и замерла в дверях: он застёгивал белоснежную рубашку, а под ней мелькала чёрная экипировка. Помню, тогда дедушка вернулся только через три дня. Больше я ничего подобного не видела, но этот момент отпечатался в памяти навсегда. Всё, что звучало как миф для посторонних, для Де’Лоренте давно стало частью реальности. Контрабанда, нелегальные сделки, производство оружия и наркотиков. А потом появился «Элан», кокаин особой формулы, который стремительно завоевал рынок. С тех пор семья сосредоточилась только на его производстве, и уже почти одиннадцать лет этот продукт приносит сотни миллионов за которые платили чужими жизнями. Конечно, я могла догадываться, что в подобной «деятельности» убийства неизбежны. Их, вероятно, было немало. Но одно дело предполагать и жить в туманном неведении, и совсем другое, когда тебе признаются об этом прямо в лицо, с тем странным оттенком удовлетворения в голосе, от которого по коже пробегают мурашки.  — Чёрт… — выдохнула я, проводя руками по лицу. Тело реагировало кожей и дыханием на эти воспоминания, но разум почему-то оставался подозрительно спокойным. Но, чему я удивляюсь? После того как нас чуть не убили посреди дороги, и отец, боясь за мою жизнь, собирался отправить меня в Германию, нормальный человек не раздумывая согласился бы. Даже не так. Любой здравомыслящий схватил бы чемодан, сел на первый рейс и сбежал, лишь бы больше никогда не оказаться рядом с этим кошмаром. Когда Хит душил меня и был полон решимости убить, я, защищаясь, вонзила в него ножницы, а потом всё равно повезла к Линде, чтобы спасти, хотя могла… нет, обязана была рвануть вниз, к охране. После всего, что отец у меня отобрал, поднял руку, наказал, а затем поставил перед фактом моего замужества за совершенно чужого человека, втянул в политические интриги, превратив в пешку этой игры, я всё равно была готова закрыть глаза и примириться. Если бы я когда-нибудь решилась сесть в кресло напротив другого психолога, я бы, наверное, начала с признания. Ведь то, что для других людей является сигналом спасаться, для меня приглашение остаться. Когда кто-то причиняет мне боль, я не бегу. Я начинаю искать в этом смысл, оправдание, историю, которую можно понять и разложить по полочкам. Так проще, привычнее. Так я существую с детства, когда любовь всегда имела привкус страха, а доброта цену. Если бы мой воображаемый собеседник спросил, почему я не убегаю от Хита, даже зная, что он способен, я бы ответила, что дело не в нём. Дело во мне. В том, что я слишком хорошо усвоила: спасение, это не про себя, это про других. Я научилась не бояться боли, а анализировать её, как учёный анализирует формулу, пытаясь найти закономерность. Иногда кажется, что я сама себе лабораторная мышь, на которой проверяю пределы эмпатии. Я бы объяснила это тем, что живу в системе выученной беспомощности. Только в моём случае она приняла форму покорности под маской анализа. Я рационализирую свои реакции, называю их эмпатией, но по сути это страх. Страх не быть нужной. Ведь если я уйду, кого тогда спасу? Кого исцелю? И всё же я знаю, что это не любовь и не доброта. Это форма зависимости. Привязанность к боли, к знакомому чувствую беспокойство, к невозможности передышки. Думаю, лишившись этого, я потеряю саму себя. Как будто без страха и вины я просто исчезну. Наверное, именно это и есть моя болезнь. Я путаю близость с опасностью, сострадание с саморазрушением, а терпение с любовью. Я помогла десяткам душ, умела всё разобрать по кусочкам, дать определение, поставить «диагноз», но вод беда… не умела применить это к себе.  Я пыталась уловить это состояние. Понимала, что оно ненормально, что мысли и чувства, которые во мне растут, перечёркивают все правила. Было чувство вины, ведь я постепенно начала испытывать к Хиту нечто большее, чем должна. Это раздражало, пугало и одновременно притягивало. Он был закрытой книгой с множеством замков, и мне не найти ключа к его прошлому ни силами воли, ни вопросами. Лишь ещё один подобный случай, подслушанный разговор, фрагмент, вырванный из тени давал крошечный доступ. Но сколько таких шансов будет, неизвестно, а останусь ли я здесь, чтобы воспользоваться ими, тоже не ясно.  Сейчас, глядя на потолок чужой комнаты, я ясно проводила параллель противоречий. Безопасность и месть, страх и любопытство, отвращение и невнятная привязанность, всё это сосуществовало, мешаясь внутри. Моя жизнь больше не принадлежит прошлому. Цели, мечты и стремления остались по ту сторону, где всё ещё было возможно. Душа требовала покоя, любимой работы, встреч, человеческих историй, записей в блокноте, которые означали чьи-то надежды. Где всё подчинялось простому смыслу, что хоть и понемногу, но ты помогаешь людям выбраться из их собственных бездн. Но обстоятельства велели иначе. Гибель дяди, нападение, удар по дедушке, все эти события не укладывались в простую картину случайностей. Ключевой вопрос в том, кто за всем этим стоит: одиночки, преступная группировка, семейные кланы. Масштаб того, что назревает, мог быть куда серьёзнее, чем я предполагала. И это затишье, которое сейчас чувствуется вокруг, возможно, лишь перед бурей, способной снести всё на своём пути. Я подскочила и села, едва дверь скрипнула, впуская в комнату свет из коридора. Хит вошёл бесшумно, не бросив ни малейшего взгляда в мою сторону. Спокойно подошёл к шкафу, вынул оттуда одежду и даже не оглянулся. Ни слова, ни жеста. Ну, конечно, меня же здесь и вовсе нет. Я уже начинаю привыкать к роли предмета интерьера в этой квартире, к тому, что меня можно не замечать. Но мириться с этим больше не желаю. Хочется попробовать растопить его холод, попытать удачу и вернуть того мягкого, нежного Хита, который был со мной сегодня днём. — Ты что, уходишь? — спросила я, поднявшись с кровати. — Нет, просто решил прогуляться по квартире с одеждой в руках, — съязвил он и, не задержавшись ни на секунду, вышел, хлопнув дверью. Из груди вырвался горький стон, и мне хотелось разнести эту комнату на молекулы. Почему всё так сложно? Я не могла просто отпустить его. Не хотела. Честно говоря… я готова признаться. Мне плевать на страх остаться одной на всю ночь. Да, я врала. Не сама мысль о одиночестве пугает меня, а пустота без его присутствия, даже если оно будет слышно только через стену. Мне нужно, чтобы он был рядом. Очень нужно. Я хочу, чтобы Хит был здесь, и это желание заглушает все рассуждения о безопасности и разуме. И, наверное, именно в этот момент я поняла, насколько это всё неправильно. Стоя посреди комнаты, босыми ступнями ощущая мягкий ворс ковра, я вдруг осознала, что это чувство не имеет ничего общего с логикой. Оно противоречит всему, чему я когда-либо училась, всему, что пыталась анализировать в себе и в других. Но сейчас я просто хотела его. Без причин, без смысла, без права на оправдания. Я не знала, чего именно хочу добиться. Проверить ли самого Хита, понять, способен ли он вообще на компромисс, если я подойду к нему правильно, осторожно, шаг за шагом? Или я делаю это, чтобы проверить саму себя: насколько далеко готова зайти, чтобы остаться рядом с ним? Ведь я уже не различала, где проходит граница между чувством и зависимостью, между потребностью в человеке и слепым притяжением. А, может, всё это лишь игра ума, очередная попытка разложить по полочкам то, что нельзя объяснить словами. Но сейчас, глядя на закрытую дверь, я знала одно: что бы я ни решила, что бы ни придумала, Хит мой единственный раздражитель, мой страх, мой эксперимент, моя боль и единственная точка моего притяжения одновременно. — Ты не можешь оставить меня одну, — заявила я, стараясь звучать уверенно, выходя в гостиную. Хит уже успел переодеться и теперь, сидя в кресле, спокойно шнуровал ботинки. Виктора нигде не было видно, значит, он уже ушёл. — Я с тобой разговариваю, — повторила я, уже громче. — Хит! Он выпрямился, взял куртку и, проходя мимо, сухо бросил: — От того, что ты говоришь, смысл не меняется. И, не задержав на мне ни взгляда, направился к двери. — Но я боюсь оставаться одна, Хит, — сказала я, нарочно придав голосу надлом, стараясь выжать из него хотя бы каплю жалости. — Я тебя не запираю. Хочешь компанию, найди себе кого-нибудь другого, — равнодушно бросил он. — Ключи на столе. Я остановилась, глядя на его спину, и не знала, что сильнее: обида или это неистовое, извращённое желание подойти и остановить. Просто дотронуться, доказать, что я всё ещё здесь, что он не имеет права так со мной… Но Хит мог. Делать, что хочет, уходить, когда вздумается, говорить, как считает нужным. А я… Возразить ему? Да. Повлиять? Не в моей власти. И тогда я сделала то, о чём пожалела уже в следующую секунду. — Ну и вали! — процедила я, толкнув его в спину. Хит пошатнулся вперёд, удерживаясь за угол консоли, и я ощутила удовлетворение от того, что заставила его хоть на мгновение потерять равновесие. — И на этот раз постарайся закончить свои дела в «Джанго» до конца. Не успела даже вдохнуть, как тяжёлая рука Хита обхватила мой локоть. Рывок, и я уже у стены, спиной врезавшись в неё с такой силой, что по позвоночнику разошлась острая боль. Воздух вышибло из груди, а затылок отозвался рокот. — Ты, идиотка, правда думаешь, что этим толчком что-то изменишь? — хрипло цедит он. Телом Хит навис надо мной так плотно, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы не уткнуться носом в его грудь. — Не знаю, — ответила я, с вызовом. — Спроси у себя, это ведь ты сейчас прижимаешь меня к стене. Я заметила, как уголок его губ дрогнул. Хит явно хотел усмехнуться, но передумал. Челюсть напряглась, кожа натянулась, и на щеке проступила знакомая ямочка. Он всегда так делал, когда злился, но пытался сохранить самообладание. Только сейчас в этом сдержанном гневе было что-то другое, гораздо глубже, чем та злость, которую я обычно получала от него.  — Значит, хочешь, чтобы я тебя трахнул? — шепнул он, едва качнув головой. Потом наклонился ближе, его дыхание скользнуло по шее. — М?.. Я замерла. Слова ударили слишком неожиданно, и я невольно отпустила подбородок. Взгляд сам упал вниз, на пол, и щёки обожгло жаром. Сердце пропустило удар, а потом зачастило, пытаясь заглушить то, что Хит только что произнёс. Теперь, возвращаясь к своим словам, я поняла, как двусмысленно они прозвучали. Но ведь я не это имела в виду. Господи, нет. Просто язык выдал первое, что успело сорваться с губ. Хит грубо перехватил моё лицо, сжав его пальцами так, что стало трудно дышать. Пришлось поднять взгляд, и наши глаза встретились. Правый глаз по-прежнему затягивала тонкая пелена крови, и от этого он выглядел особенно мрачно. Что-то неприятно кольнуло между лопаток, и я не могла понять, то ли от страха, то ли от того, что Хит вдавливал меня своим телом в стену. Так близко, что я ощущала тепло его кожи, запах парфюма и чего-то… шаткого.  — А я-то думаю, чего ты такая нервная, — усмехнулся он, хотя по сжатой челюсти было видно, что улыбка даётся ему нелегко. — Надо было просто сказать… Например: Хит, будь добр, оттрахай меня. — Нет, — выдохнула я, пытаясь вырваться, но его пальцы лишь сильнее впились в кожу. Скулы свело болью. — Трахни Вивьен. Он замер на секунду, а потом губы тронула улыбка, но уже без тени лёгкости. — Тебя не учили, что подслушивать плохо? — голос Хита стал мягче, но от этого только страшнее. Наши лбы соприкоснулись, и я почувствовала, как напряжены мышцы на его лице. — В моём мире за такое наказывают. Грудь сдавило, я не знала, куда девать руки, как выровнять голос, чтобы не выдать ни растерянности, ни дрожи. Всё внутри кипело от бессилия, и единственным способом удержаться на плаву было уколоть его, спровоцировать. Сдаться значило признать поражение, а я устала быть той, кто уступает. Хит и так слишком часто оставался победителем. — Боишься, что узнаю больше, чем должна? — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри всё сжималось от страха. Хит двинулся внезапно, без усилия, но в этом движении было слишком много силы, чтобы я успела понять, что происходит. Всё сместилось за одно мгновение: воздух, стена, расстояние. Прихожая сжалась в узкий отрезок между мной и его тенью. Я почувствовала, как рука Хита сомкнулась где-то у локтя, грубо, властно, без права вырваться и вот я уже стою лицом к стене. Его тело встало за спиной, плотно, ощутимо, так вдавилось в меня, что ткань моей толстовки натянулась между нами, как тонкая грань, которую можно порвать одним неверным движением. Левая рука легла на мою, заламывая её со стороны живота, не больно, но с той твёрдостью, где нет сомнений, кто здесь сильнее. Правая властно поднялась к лицу, перехватывая его через локоть, и пальцы сомкнулись снова на подбородке, заставляя повернуть голову вбок. Щека скользнула по гладкой поверхности стены, и теперь я видела его боковым зрением. Хит вдавил меня в стену, так наглухо, что я почти перестала ощущать границу между телом и холодной поверхностью. Его вес проходил сквозь, заставляя стоять неподвижно, не сопротивляться, не дышать. Воздух между нами. Он опустил лицо ниже, ближе, и теперь нас разделяло всего ничего, едва сантиметр. — Ты правда хочешь играть со мной в откровенность? — голос прозвучал низко, губы едва коснулись шеи. — Поверь, я играю грубо. Всё внутри меня невольно собралось в ожидании. Тело само не знает, чего хочет больше: отступить или остаться. — Тогда сыграй… — Что я несу?! — Только не удивляйся, если проиграешь. Я даже не успела мысленно упрекнуть себя за эти слова, как Хит вдруг хрипло рассмеялся у самого уха, а потом с насмешкой произнёс: — Проверим? — Что?.. Хит расслабляет хватку, удерживающую мою руку и запускает ладонью прямо ко мне под толстовку. Я делаю судорожный вдох, хватая ртом воздух, когда его холодные пальцы пробегают по моему животу, а потом плавно переходят к талии, сжимая её.  — Нет, — прошептала я, не в силах двинуться с места. — Не прикасайся ко мне… — Здесь не прикасаться? — горячее дыхание обожгло кожу, и я вздрогнула, когда Хит опустил руку ниже.  Добравшись до пояса моих джинсов, одним уверенным движением расстегнул пуговицу, затем молнию. — Хит… — сорвалось со вздохом. Я упёрлась рукой в стену, делая жалкую попытку оттолкнуть его, но он стоял, как скала, собранный и непоколебимый. — Прекрати. В ответ он лишь сильнее вжал меня в стену, немного качнув в сторону. Прежде чем я успела издать новый протест, его ладонь, обходя всякие преграды, решительно нырнула под резинку моих трусиков. Сдавленный звук застрял у меня в горле, когда подушечки пальцев нашли клитор. Внутри всё перевернулось, кожа на спине прошла рябью, колени подкосились, и я бы рухнула, не держи Хит меня так крепко.  Сначала это были широкие, размашистые круги через все складки, заставляя мое тело содрогнуться от слишком резкой стимуляции. Через несколько секунд Хит сосредоточился на самом чувствительном месте. Средний палец замер на вершине клитора, надавливая нежно, но уверенно, а затем принялся поводить им из стороны в сторону. От этого движения мышцы свело в надрывном трепете, а в низу живота заструилось сладкое, томное тепло. Мое дыхание превратилось в прерывистые, жадные всхлипы. И сквозь этот шум в ушах я услышала его усмешку прямо в ухо. От этого звука по коже пробежали новая волна мурашек.  — Ноги, — скомандовал Хит. Мой разум, затуманенный наслаждением, с опозданием просигналил о непонимании. Но его колено уже настойчиво упёрлось в мои сомкнутые бедра. Тело среагировало быстрее сознания, инстинктивно подчиняясь требованию, мои ноги раздвинулись, подавшись в стороны, открывая ему еще больше себя. Почти сразу ритм изменился. Пальцы Хита ускорились, двигаясь быстрее и настойчивее, водя по бугорку упругими, вибрирующими кругами. Он то слегка ослаблял нажим, то снова усиливал, доводя до самого края. Стыд и отвращение тонули в нарастающем вакууме наслаждения. И тогда Хит вошё в меня. Не один палец, а два, влажно и беспрепятственно скользнув внутрь, заполняя пустоту. Это был уже не просто зуд или щекотка, а глубокое, давящее, тесное ощущение полноты. Он сделал это не спеша, до самого упора, заставив меня выгнуться и глухо вскрикнуть, а затем замер, давая привыкнуть к этому вторжению. Моё лицо по-прежнему удерживала его правая рука, только хватка уже не была такой жёсткой, как вначале. Я могла вырваться, но «передышка» закончилась в ту же секунду, как эта мысль мелькнула в голове. Большой палец не прекращал свою работу снаружи, продолжая тереть и надавливать на клитор, а средний и безымянный внутри внезапно изменили ритм. Медленное, выжидательное движение сменилось резкими, учащенными толчками вглубь. Они входили и выходили с отлаженной скоростью, каждый раз достигая той самой чувствительной точки, от которой у меня перехватывало дыхание и темнело в глазах. Ощущение Хита, вдавливающегося в меня всей массивной поверхностью своего тела, не оставляло места ни для мыслей, ни для чего-то иного, кроме нарастающего давления. Я не видела его лица, только чувствовала неровное дыхание за спиной, рельеф груди, упирающийся в мою… и его член. Твёрдый, как камень, который через слои одежды упирался мне между ягодиц. Мне хотелось визжать от этой жгучей волны, стекающей по внутренней стороне бёдер. Хит прижимал меня к стене с такой силой, что казалось, мы вот-вот проломим её, слившись в одно целое от этого напора. Воздух вытеснялся из лёгких, в ушах стоял звон, низ живота пылал… Рот приоткрылся в беззвучном крике, рвущемся из самой глотки желании закричать. Отвращение, острое и жгучее, всё ещё продолжало клокотать где-то на дне сознания, но его уже затапливала волна нарастающего удовольствия. Это было унизительно. Это было божественно. Я зажмурилась, пытаясь убежать в темноту под веками, но там были только его образ и огонь, что он так умело разжигал во мне. Каждая клеточка трепетала, подчиняясь его ритму, а в ушах стучала кровь, заглушая всё, кроме его дыхания и влажного скольжения пальцев внутри.  Я полностью поддалась этому наваждению. Сопротивление испарилось, сменившись животной, всепоглощающей потребностью. Моя рука, еще недавно пытавшаяся оттолкнуть Хита, сама потянулась к его затылку, вцепившись в русые волосы. Пальцы Хита разжались на подбородке, и его ладонь, следуя по линии моей челюсти, опустилась ниже, к ключицам, задержавшись там. Он наклонил голову, лицом проведя вдоль изгиб моей шеи, и я ощутила горячий вдох моей кожи. За этим последовало прикосновение губ, а затем вспышка боли. Хит впился зубами в чувствительную плоть, и из меня вырвался обрывистый, подавленный звук. Но в этой боли была странная сладость, заставлявшая выгнуться ещё сильнее. И Хит, точно прочитав мои мысли, повторил это снова. Второй укус был сильнее, с резким напором, от чего я пошатнулась, готовая выдохнуть крик, но не успела. Он растворился в низком стоне, когда Хит прильнул к тому же месту и принялся медленно, но настойчиво посасывать припухшую кожу. Одновременно большой палец сдавил клитор с такой обжигающим напором, что во всём теле пробежал спазм, и я бессознательно подала таз навстречу его руке, уже не в силах скрывать свою реакцию. Я уже не думала, не стыдилась, лишь чувствовала, как во мне сжимается пружина, туже и туже, готовая вот вот разорваться. Вся моя вселенная сузилась до ритма его руки, до этого невыносимого, сладкого напряжения, что подходило к пику. Я застыла на самом краю, каждую клетку сводило от предвкушения оргазма. Ещё мгновение, ещё один вздох…  — Хит… — хрипло выдохнула я. И в этот миг, на самой грани, всё остановилось. Его пальцы выскользнули из меня, тепло ладони исчезло. Хит не просто убрал руку, он разжал объятия, в которых держал меня всё это время, и отступил на шаг. Я едва удержалась на ногах, прислонившись к стене, тело била мелкая дрожь незавершенности. Навалилась унизительная тишина, в которой лишь стучало моё сердце и слышалось прерывистое, недоумевающее дыхание. Я обернулась. Хит стоял перед мной, отстраненный и спокойный, глядя на моё разгоряченное, потерянное лицо. В его взгляде не было ни страсти, ни злости, только неимоверное удовлетворение от свершившегося наказания. Он довёл меня до предела и отнял то, что было уже так близко, оставив одно лишь послевкусие подчинения и стыда.  — Вот и закончилась твоя храбрость, — Хит схватил меня за челюсть, заставляя смотреть прямо в глаза. В голосе звучало самодовольство. — Но не расстраивайся, не каждый способен со мной совладать. — Пошёл к чёрту, — процедила я сквозь сжатые скулы, чувствуя, как пальцы на лице становятся сильнее. Хит тихо усмехнулся, рывком притянул меня к себе, и я не успела ни выдохнуть, ни сопротивляться, тело само подчинилось его движению. — Нет… — его губы почти касались моих. — К Вивьен.

***

Вы когда-нибудь плакали от того, что позволили другому человеку сделать с собой то, чего не следовало? Плакали, потому что не смогли остановить его движения, хотя должны были? Плакали, потому что тонули в наслаждении, зная, что не имеете права его чувствовать? Плакали от искушения, которому поддались, от стыда, который прожигает каждую клетку? Так стыдно, что невозможно смотреть в зеркало. Так стыдно, что несколько часов сидишь под душем, пока кожа не начинает гореть от жара, и всё равно чувствуешь на себе эту клейкую грязь. Так стыдно, что приходится удерживать руки, чтобы не ударить себя, лишь бы хоть на миг заглушить эти воспоминания. Шлюха… Слово, звеневшее в голове, как приговор, от которого не скрыться. Легкодоступная, слабая, без намёка на самоуважение, без гордости, без права на собственные границы. Та, что позволила переступить через себя, и теперь всё было пропитано этим словом, так же, как одежда пропитывается дымом костра. Может быть, где-то есть другой мир, где за подобные вещи не судят. Где люди свободны от всех этих слов и ярлыков, где тело не считается позором, а желание не воспринимается как слабость. В том мире я, наверное, просто получила то, что хотела, и на этом всё. Без анализа, без вины, без этого заполняющего вены стыда, который теперь сидит под кожей. Глава закрыта, жизнь продолжается. Так должно быть. Но я живу не в том мире. И дело даже не в людях, не в том, что кто-то скажет или подумает. Всё это не имеет значения. Важно то, что я чувствую сейчас. А чувствую я, что переступила что-то внутри себя, что-то важное, то, что уже не вернуть обратно. И если теперь в глазах Хита я именно такая, то, наверное, он имеет на это право. Потому что, как бы мне ни хотелось убедить себя в обратном, я и сама думаю о себе точно так же. Ведь я позволила ему сделать это со мной, не пыталась остановить, не сопротивлялась. Наоборот… мне было мало. Хотелось чувствовать Хита ещё сильнее, ближе, глубже, пока преграды между нами не сотрутся окончательно. Даже сейчас одни лишь воспоминания об этом сжимают грудь, а внизу живота всё сводит тугим узлом.  Безнравственность, от которой становится противно от самой себя, от которой выворачивает, когда перед глазами всплывает, как я изгибалась под ним, как стонала, как жаждала, чтобы это не кончилось. И теперь Хит знает. Он знает, что мне понравилось. И в этом самая страшная правда. Правда, от которой не сбежать, не оправдаться, не вымолить прощения, остаётся только принять и жить с этим дальше. И что, если это не ответный бумеранг, ударивший мне прямо в лицо, когда я вспомнила, как совсем недавно назвала Камелию «шлюхой»? Судьба вернула мне всё, за что я тогда осуждала подругу. Теперь мне было мерзко вдвойне. Не только от собственного лицемерия, но и от того, как ничтожно легко оказаться на месте того, кого сама презирала.

***

Впервые я открыла глаза от боли в висках. Голова трещала. Я слишком долго плакала. Искать лекарства в квартире не имело смысла, хотя я ясно помнила, как Хит доставал аптечку, когда обрабатывал мою ногу. Поднявшись с кровати, пошла в ванную и ополоснула лицо ледяной водой. Один раз, второй, третий, снова и снова, пока давление в голове хоть немного не отпустило. После душа накануне я легла спать в толстовке. Ночью было душно, но, как это часто бывает, не хватило решимости просто снять её. А если честно, просто лень. Но сейчас я исправила эту глупость: стянула кофту на ходу, бросила на пол, нанесла мазь и вернулась в постель, стараясь не думать ни о чём. Я не знаю, сколько прошло времени, но в следующий раз я открыла глаза от громкого хлопка двери. Приподнявшись на кровати, я никого не обнаружила в комнате и поняла, что это был Хит. Пространство было наполнено ароматом его парфюма. Вероятно, он снова заходил за вещами или принимал душ, и... чёрт. Он вернулся. А значит, уже наступило утро. Почему ночь пролетела так быстро? Я не была готова снова встретиться с ним. Обрывки вчерашнего вечера накрыли с головой: мои стоны, его пальцы, стена, жар, его дыхание, влажное скольжение. И укусы. Ещё утром, умываясь в ванной, я заметила на шее два красных следа от его зубов. Машинально дотронувшись до них рукой, я прикрыла глаза, на секунду... лишь на маленькую долю секунды мечтая вернуться в тот момент, чтобы прочувствовать всё это снова.  Тяжело выдохнув, я прижала подушку к груди и перевернулась на противоположную сторону кровати. В моей жизни был только один парень, с которым я встречалась три года, начиная с первого курса университета в Нью-Йорке. Его звали Сэмюэль, и мы учились на одном факультете. Для нас обоих это было впервые: первые отношения, первый опыт, первая любовь, первая близость. Тогда я действительно чувствовала себя счастливой. Сэм был добрым, мягким и удивительно чутким. Он умел слушать, никогда не давил, всегда находил нужные слова, чтобы успокоить. Все эти качества притягивали, а его забота казалась чем-то естественным, словно Сэм всегда был рядом и знал меня всю жизнь.  Я не помню ни одной ссоры. Между нами не было обид, сцен ревности или недомолвок. Мы понимали друг друга без слов, могли часами сидеть рядом, обсуждая лекции, книги и фильмы, или просто молчать, не испытывая неловкости. Мне нравилось слушать, как Сэмюэль с энтузиастом рассказывает о конспирологических теориях, которыми я «болела» в то время, увлечённо спорит с преподавателями, смеётся над моими попытками его пародировать. Но в какой-то момент всё начало меняться. Это было постепенно. Между нами стало меньше огня и больше привычки. Нежность осталась, но в ней исчезло то, что делает отношения живыми. Мы всё ещё были близки, но уже не как мужчина и женщина, а как брат и сестра, как люди, которые слишком хорошо знают друг друга, чтобы продолжать притворяться. И однажды вечером, за чашкой кофе в небольшом кафе возле кампуса, мы оба поняли, что пора сказать это вслух. Без драмы, без обид, без сожаления. Мы просто решили отпустить друг друга, сохранив уважение и ту тёплую привязанность, которая между нами была. С тех пор прошло четыре года. Всё это время я была одна. Не пыталась никого искать, не хотела новых романов, случайных знакомств или лёгких связей. Я была полностью погружена в работу и учёбу, и, возможно, именно это стало причиной того, что во мне не возникало малейшего интереса даже к флирту. И мне было хорошо. Я считала, что живу правильно, что всё идёт так, как должно, и ничего другого мне не нужно. Но вчера... То, что Хит сделал с моим телом, те ощущения, что он во мне пробудил... Боже. Я никогда раньше ничего подобного не чувствовала. Даже не подозревала, что такое возможно. Память снова вспыхивала обжигающими фрагментами: его тело, прижимающее меня, прерывистое дыхание на коже, пальцы, влажно скользящие внутри, и твердый упор его члена в мои ягодицы. Неужели это означало, что и он был возбужден? Я слишком мало понимала в этом, чтобы с уверенностью судить о его реакциях. Но то, с какой лёгкостью он довел меня до изнеможения, красноречиво говорило об одном: Хит разбирается в искусстве ласк куда лучше Сэмюэля. В голове тут же зазвучал назойливый вопрос: сколько же раз он проделывал всё это с другими? Сбросив одеяло, свернулась калачиком. Прогнать мысли о Хите было неимоверно сложно. Что уж там, это оказалось мне абсолютно неподвластно. Я ещё никогда не думала о мужчине так много и так навязчиво, что это начало сводить с у ума. Когда дверь вдруг снова открылась, я не успела даже пошевелиться, только прикрыла глаза, делая вид, что сплю. К счастью, в комнате было темно, шторы плотно закрывали окна, и тот факт, что я лежала в одном нижнем белье не был так заметен. Не то чтобы я думала, что Хиту интересно разглядывать меня, скорее наоборот, ему, вероятно, безразлично, во что я вообще одета. Разве что, если речь идёт о его футболке, которая, к слову, всё ещё лежит в стиральной машинке. И всё же лежать вот так, без одеяла, было неловко. Щёлкнула дверь, и, повернув голову, я поняла, что он ушёл в ванную. Через несколько секунд послышался шум воды. Похоже, я снова уснула, потому что, открыв глаза в третий раз, обнаружила себя уже в другом положении. Лежала на животе, одна нога была подогнута, рука свисала с кровати, а в животе громко заурчало. Я была чертовски голодна. Вспомнив, что вчера утром я ела только кашу и один сырник, поняла, что это вполне закономерно. Хотелось чего-то тёплого, жирного, мучного, с насыщенным вкусом, который возвращает к жизни. Я невольно отметила, что в особняке могла не есть по несколько дней, довольствуясь лишь напитками, не спать ночами и при этом чувствовать себя вполне собранной. Но здесь, в этой квартире, всё было иначе.  Поднявшись, я подошла к двери и, осторожно приоткрыв её, уловила обрывки фраз Хита. Ответного голоса не было, и я поняла, что он говорит по телефону. Закрыв дверь, я опустилась на край кровати. Интересно, который сейчас час? Приведя себя в порядок после умывания, я нанесла лёгкий макияж: немного консилера, слой туши, румяна и блеск. Каждое движение было частью ритуала, попыткой создать броню перед встречей с Хитом. Я глубоко вдохнула, давая себе установку перебороть неловкость, и вышла из комнаты с видом собранности, которая полностью отсутствовала. Но гостиная встретила меня тишиной. Пустота оказалась в кухне, в соседней спальне, в гостевой ванной и даже в прачечной. И по мере того как я обходила одинокие комнаты, внутри меня рождалось странное, мучительное эхо этой пустоты. Я ловила себя на мысли, что где-то очень глубоко, на самом дне души, воцаряется безмолвная грусть. Да, с самого утра я намеренно оттягивала эту встречу. Но сейчас, не найдя Хита, я с болезненной ясностью осознала: мне нужно его присутствие. Пусть мы в ссоре, пусть не разговариваем, пусть он не выносит меня, обижает словами и с лёгкостью причиняет боль, всё это становилось мелочью по сравнению с одним страхом. Лишь бы Хит был здесь, под одной крышей. С этим осознанием я плюхнулась на диван. И в тот же миг мой внезапный волчий аппетит, желание опустошить холодильник и съесть всё в мире бесследно испарились. Их место заняло другое, острое и щемящее. Мне захотелось заплакать.

***

На экране телевизора прокручивался уже третий подряд фильм, который не вызывал у меня ни капли интереса. Сменялись картинки, актёры, сюжет, но только не повторяющийся поток мыслей в моей голове. И эти три буквы, что с самого утра отстукивали в висках навязчивый ритм. ХИТ. Проклятье. Я не имела ни малейшего понятия, почему это происходило со мной. Всё то время, что я провела дома после нашей истории в кабинете, я ни разу не вспомнила о Хите. На следующий день отец сообщил о помолвке, затем я узнала о его связи с Камелией, потом были Ланкастеры, предвыборная гонка… Ни дня, ни минуты, ни секунды я не думала о нём. Но стоило мне провести рядом несколько дней, и Хит заполонил собой всё моё сознание с такой силой, что даже самое яростное сопротивление ничего бы не изменило. Я была в этом уверена. Чувствовала всем нутром. И в этом заключалась главная проблема: я совершенно не понимала, что со всем этим делать. За окном сгущались сумерки, когда щёлкнул замок и на пороге возник Хит. Я оцепенела, застыв в немой сценке неловкости. Он прошел через гостиную, будто я слилась с диваном, даже не удостоив меня мимолетного взгляда. Внутри что-то едко кольнуло. Что я вообще ожидала? Приветствия? Этика и правила вежливости были для этого мужчины пустым звуком. Собрав волю в кулак, я поднялась с дивана, на ходу нервно проводя пальцами по волосам, и неуверенно последовала за ним. Хит стоял ко мне боком, наполовину скрытый открытой дверцей шкафа. Он неспешно снял кофту, затем футболку, обнажив торс, и уже потянулся к джинсам, когда у меня наконец вырвалось: — То, что было вчера… — прозвучало тихо и хрипло. Я задержала дыхание, сжимая и разжимая за спиной вспотевшие пальцы. — Я… я не… Слова застряли в горле, когда раздался сухой скрип пряжки ремня. Я резко отвернулась, прижавшись плечом к стене. — Мне так стыдно, что я не могу найти слов. Этого… этого не должно было случиться. Сама не понимаю, как так вышло. Это не похоже на меня, поверь. Я никогда… никогда не теряла контроль так сильно и не позволяла никому… — я сглотнула комок в горле, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. — И сейчас ты наверняка думаешь, что я… Что я шлюха. Но это не так. Я сжала веки, пытаясь собраться с мыслями, и произнесла самое сокровенное: — В моей жизни был только один парень. Мы встречались три года, и после него… никого. Хит, ты можешь мне не верить, можешь смеяться, но это правда. Я никогда… Неожиданный звук захлопнувшейся дверцы шкафа вырвал меня из мыслей, которые я тщетно пыталась собрать в оправдательный монолог. Я вздрогнула и обернулась. Хит прошёл мимо, не сказав ни слова, и направился в коридор. На нём были свободные пижамные штаны тёмно-серого цвета и чёрная футболка. Привычная собранность уступила место чему-то домашнему, и этот образ удивил меня. Даже понравился. Я пошла следом, стараясь держаться чуть позади, давая ему пространство, и остановилась в гостиной, чувствуя, как внутри нарастает странное напряжение между неловкостью и желанием заговорить первой. — Понимаю, что это уже никак не изменит твоё отношение ко мне… — голос дрогнул, и я поспешно опустила взгляд. — Ты даже не представляешь, как мне гадко от самой себя. Это отвратительно… Я будто вся изнутри пропиталась этим… Мне очень стыдно, Хит… Я судорожно выдохнула. — В общем… то, что было вчера. Давай просто забудем, хорошо? Хит вернулся из кухни с банкой колы, посудной миской и пачкой сигарет. Не глядя в мою сторону, плюхнулся в кресло у окна, закурил, сделал глубокую затяжку и стал что-то набирать в телефоне. — Ты меня слышишь? — Я взяла пульт и убавила звук телевизора. Молчание. Только тихое шипение в банке. — Хит, я с тобой разговариваю, — я обошла диван и села на самый край. Между нами остался метр, не больше. — Ты хоть слово скажешь? Он даже не поднял головы. И в этот момент во мне что-то сорвалось. То вязкое, унизительное ощущение, с которым я жила с утра, вдруг уступил место нарастающей злости. — Чёрт, ну почему ты всегда вот так? — вырвалось у меня громче, чем хотелось, но с той самой интонацией, от которой потом обычно уже не отступаешь. — Что ты хочешь от меня услышать? — спросил Хит, не отрывая взгляда от телефона и даже не пытаясь скрыть полное безразличие. — Я ведь уже объяснила, — выдавила я.  Он что, правда пропустил всё мимо ушей? Или просто сделал вид, что не слышал? Повторить это вслух я бы не смогла. Ни за что. — Хорошо, ты не шлюха. Всё?  — Нет! — сорвалась я. — Скажи нормально, не так, как ты сейчас ответил. — И что в твоём понимании «нормально»? — Нормально, это хотя бы по-человечески, — прошептала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Хотя, о чём я вообще… Извини, глупо было ждать другого. Ну почему же я такая дура? На что вообще надеялась, когда открыла рот? Что Хит вдруг посмотрит на меня как-то иначе? Что хоть одно слово его тронет? Смешно. Я ведь только сильнее унизила себя своими признаниями. — С какого хрена ты решила, что мне не должно быть плевать? —  раздался ледяной голос позади. Я медленно обернулась и увидела, как Хит стряхивал пепел. — Твои душевные терзания и комплексы хорошенькой девочки меня не ебут. Вчера раздвинула ноги, а сегодня решила поиграть в недотрогу?  Его взгляд поймал мой, и в глазах Хита плескалась презрительная усмешка. Он чуть наклонил голову, как если бы рассматривал меня под другим углом, и неспешно выдохнул дым в сторону. — Я видел твоё настоящее лицо вчера, — сказал он лениво, с лёгким прищуром. — Оно мне нравится куда больше. Хит сделал короткую паузу, казалось, взвешивая, стоит ли продолжать, а потом слабо хмыкнул. Видимо, всё же решив отбросить последнюю тень сомнения, он добавил: — Но это не отменяет того факта, что с мозгами у тебя реально беда. Лучше бы молчала, а не демонстрировала свою долбаную глупость. Он сделал ещё одну затяжку, затянул дым глубоко в лёгкие и, выдохнув, с особым усилием потушил сигарету, вдавив окурок в миску.  — Долго ещё глаза мозолить будешь? Исчезни, блядь, уже. Смотреть тошно. Прежде чем я сама осознала, что делаю, моя рука уже с силой сжала холодную банку колы с края стола. В следующее мгновение я с размаху плеснула ее прямо в лицо Хиту. Липкая, шипящая жидкость веером брызнула на него, но, к моему бешеному разочарованию, большая часть лишь мокрым пятном расползлась по чёрной футболке. Ярость, слепая и всепоглощающая, затмила разум. Не думая, не рассчитывая, я с диким криком сделала еще несколько резких, хлёстких встряхиваний полной банкой, пока та не захлебнулась и не стала пустой. А затем рванула с места. Не думая ни о чем, кроме одного: бежать. Я мчалась по коридору, не чувствуя под собой ног, и с разбегу влетела в комнату, захлопнув дверь так, что по всему косяку прошёл звук чего-то трескающегося. Мои дрожащие пальцы с трудом нашли защёлку. Только тут я почувствовала, как в ступню, словно раскалённый гвоздь, вонзилась пульсирующая боль, напоминая о вчерашнем осколке. Но сейчас это не имело значения, потому что моя смерть дышала за этой дверью, и я знала, что кусок дерева не удержит её долго. — Поехавшая сука! — голос Хита прорвался сквозь стены свирепым рыком, и вслед за ним раздался оглушительный удар кулака по дереву, от которого задрожала вся рама. — Ты, блядь, совсем уже охуела?! — Может, я и поехавшая, — выкрикнула я, вжимаясь спиной в холодный мрамор и сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони. — Но стала я такой только из-за тебя! — Открывай эту чёртову дверь! Немедленно! — его требование прозвучало как приказ, не терпящий возражений. — Нет… Уходи, Хит. Я не открою! Уходи. — Я с тобой не играюсь, блядь! — гаркнул он, и новая серия ударов обрушилась на дверь. — Делай, что я говорю, или будет хуже! — Нет… — прошептала я, зная, что Хит меня слышит. Комок подступил к горлу, но я сглотнула его, затаив дыхание. — Ты, конченая идиотка, думаешь, я не сделаю это, да? Думаешь, я просто словами кидаюсь? Нет, не думаю… Слёзы наполнили глаза, и внутри всё застыло, как перед падением. Я понимала, что не могу открыть дверь. Но также отдавала себе отчёт в том, что даже если Хит сейчас отступит, это будет всего лишь короткий перерыв перед очередным столкновением. Рано или поздно мне придется выйти из этого убежища. — Не заставляй меня делать тебе больно, — вдруг его голос изменился. Он стал тише, мягче, обволакивающе-нежным. — Слышишь меня? Именно так Хит пугал меня больше всего. Лучше бы он продолжал кричать и оскорблять. Разумом я понимала, что это лишь игра, но мое доверчивое, наивное сердце уже готово было повестись на этот обман. — Ну, всё, прекращай… Открой дверь. Я жду. — Хит, прости, — всхлипнула я, подойдя вплотную и прижавшись лбом к гладкой поверхности двери. По щеке скатилась слеза. — Я хочу… но не могу, понимаешь? Мне страшно. Пожалуйста, уходи… Умоляю, оставь меня. — Всё будет хорошо, — заверил он всё тем же ровным, гипнотическим тоном, с лёгкой хрипотцой. — Ты веришь мне? — Мне страшно, — выдохнула я, сжимая дрожащие пальцы. — Очень. Прости меня, прости…  — Ты сейчас откроешь дверь, и мы просто поговорим, не более. Обещаю. — Хит… — К тому же, мне нужно уезжать. А я… я весь липкий от колы. Быстро приму душ и выеду. Открывай уже, у меня мало времени. — Прими душ в гостевой ванной. — А затем не выдерживаю: — И куда ты снова собрался? — У меня работа. — Что это за работа такая по ночам? — Открой дверь и расскажу. — Не расскажешь, — горько усмехнулась я. — Ты ничего мне никогда не расскажешь… Зачем ты врёшь, а? — Открывай. — Нет. — Не выводи меня на хрен! — сквозь зубы процедил Хит, ладонью ударив по двери. — Мне плевать, — прошептала я, отступая вглубь ванной комнаты. Тишина продлилась не больше десяти секунд, прежде чем была взорвана оглушительным грохотом. Он, судя по силе удара, подхватил стул, стоявший у окна, и обрушил его на дверь. Дерево захрустело. Я отползла в самый дальний угол, сев на корточки, сердце колотилось, подчиняясь нарастающему страху. Я молилась, чтобы он остановился, верила, что в нём ещё осталась капля здравомыслия. Но это был Хит. Он бил снова и снова, с методичным, звериным упорством. Щепки летели по комнате, напоминая искры. С каждым новым ударом я всё сильнее вжималась в стену, надеясь провалиться сквозь неё. И тогда раздался тот самый, кошмарный звук: сухой, раскатистый треск. Ножка стула проломила панель, вывернув наружу клочья древесины и обнажила тёмную дыру в спальню. Стул с лязгом рухнул на пол. В зияющий пролом тут же метнулась его тень, и я увидела, как рука Хита, немного ободранная до крови, пролезла внутрь. Щелчок замка прозвучал для меня приговором. Дверь с скрипом распахнулась, впустив в комнату его силуэт, залитый гневом. Два огромных шага и его пальцы, железные и безжалостные, впились мне в локоть. Хит рывком поднял меня с пола и потащил, не как человека, а как мешок с мусором. Я завизжала, затрепыхалась, впиваясь ногтями в его руку, пытаясь зацепиться за дверной косяк или угол стены, но он лишь сильнее сжал хватку, не обращая на мои попытки никакого внимания. Хит остановился, лишь достигнув прихожей. Тогда он с силой швырнул меня вперёд, и я с оглушающим стуком ударилась спиной о торец. Боль резко пронзила позвоночник, вырвав из горла короткий, захлебывающийся вскрик. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами всё поплыло. В эту секунду я осознала всю глубину своего безумия. Жалость к себе, страх и горькое, тошнотворное раскаяние накатили волной. Я играла с огнем, думая, что это салют, а теперь меня сожгли дотла. — Катись из моей квартиры! — Хит, нет… — прошептала, смотря на него снизу вверх. — Нужно было думать головой, когда вытворяла всю эту хрень. Давай!  Подойдя ближе, Хит снова перехватил меня за локоть и коротким, грубым рывком заставил голову запрокинуться назад. Острая, слезящаяся боль новой волной пронзила кожу. Ещё чуть-чуть и кости руки сломаются в его хватке. Я вскрикнула, инстинктивно пытаясь ослабить давление, но Хит лишь сильнее сжал пальцы и потащил меня, согнутую и беспомощную, к выходу, полностью контролируя мои движения. Когда Хит распахнул дверь и вытолкнул меня на площадку, его ладонь разжалась в последний момент, оставив на коже жгучее, невидимое клеймо контроля. Я не успела даже устоять на ногах, и тело продолжило движение вперёд с такой силой, что я споткнулась и с глухим стуком рухнула на холодный кафель, удержавшись на локтях, чтобы не разбить лицо. Вжавшись в плитку всем телом, я ощущала каждый её шершавый контур, и на секунду мир замер вокруг меня, пока я пыталась собрать себя воедино. — Пожалуйста, прости... — молила я, и слёзы текли по лицу, сливаясь с ощущением всепроникающего унижения. Оно было уже не просто чувством, оно стало моей кожей, воздухом, которым я дышала. — Прошу тебя, только не прогоняй меня... Не делай этого... Хит!.. Пожалуйста… Мой голос сорвался в надрывном шёпоте, когда я выдохнула самое горькое, самое жалкое признание: — Ты ведь знаешь... ты же знаешь, что мне некуда идти. Что мне делать?.. Согнув ноги в колени, Хит неспешно опустился до моего уровня. Его лицо было так близко, что я видела каждую жёсткую черту, каждую прожилку в его холодных глазах. На губах скользнула усмешка, а тёмно-серые глаза налились ненавистью.  — Пожалуйста, прости… — театрально передразнил Хит, скривившись в лице. — Мне нечего в тебе прощать, ведь чтобы простить, нужно хотя бы уважать. А я чувствую к тебе только презрение. И да… — уже поднявшись, он на секунду задержал руку у виска, будто вспоминая нужные слова, — не называй себя шлюхой. Это было бы слишком лестно для тебя. Они хотя бы берут оплату, а ты даже на это не потрудилась.