Траектория боли, которой мы стали

Сарада

С тех пор как состоялась помолвка, прошло всего четырнадцать дней, но каждый из них высасывал из меня силы, оставляя лишь изматывающую оболочку. Я никогда прежде так не уставала морально, как за эти дни, когда утро, день и вечер превращались в одну бесконечную вереницу встреч, собраний и банкетов. С самого рассвета мы оказывались в штабе Ланкстеров, где воздух смешивался от запаха кофе и нервного напряжения. Чуть позже нас уже ждали в другом конце города, где нужно было пожимать руки людям, чьи имена я и запомнить-то не успевала, а к вечеру всё заканчивалось очередным ужином в дорогом ресторане, за которым политики с улыбками ели стейки, будто от этого зависела судьба страны. В какой-то момент я уже не различала, где заканчивается реальность и начинается игра. По большей части я молчала, особенно в первые дни, потому что всё это было для меня чем-то новым, чужим и совершенно неестественным. Но рядом со мной всегда был Эй-Джей, и он справлялся с этим блестяще. Иногда я и впрямь думала, что он родился именно для этой роли: уверенный голос, безупречные паузы, умение подхватить нужную тему и так же ловко уйти от неудобных вопросов. Каждое слово Эй-Джея было заранее продуманно, и при этом всё выглядело абсолютно естественно. Люди смеялись в нужный момент, кивали с одобрением, а некоторые женщины смотрели на него так, что я невольно ловила себя на мысли: его харизма опаснее любых аргументов. Я стояла рядом, улыбалась, кивала, делая вид, что принадлежала этому миру. Порой даже забывала, что наши отношения фикция, тщательно разыгранный спектакль, который мы должны довести до конца. Эй-Джей играл роль жениха так убедительно, что в редкие минуты я сама начинала верить в эту красивую ложь. Может, именно в этом и была его сила: заставлять людей верить в то, во что он сам уже давно не верит.  На вторую наделю меня уже даже перестали раздражать фотографы. Поначалу это было  настоящим испытанием, но довольно скоро я научилась не обращать внимания на вспышки камер и навязчивые крики журналистов. Не знаю, что повлияло сильнее, но есть ощущение, что дело в отсутствии телефона. Майкл по-прежнему его не вернул, и сейчас я даже благодарна за это. Вряд ли я выдержала бы поток неудачных кадров, выложенных папарацци. С самооценкой у меня никогда не было серьёзных проблем, но несколько фотографий с перекошенным лицом или неловкой позой наверняка бы её пошатнули. Эй-Джей то и дело показывал мне посты с десятками тысяч реакций и твиты, разлетевшиеся по сети, и не раз настойчиво предлагал выступить посредником между мной и Майклом, чтобы вернуть телефон. Мне, двадцатипятилетней девушке. Уже одно это звучало достаточно смешно. Но я всегда отказывалась. Последнее, чего мне хотелось, это втягивать Эй-Джея в мои личные передряги с отцом.  Я слишком отчётливо видела эту сцену: мой жених, собранный и напряжённый, с вымученной серьёзностью и дрожью в коленях, пытается доказать что-то Майклу, а тот, не удосужившись даже выслушать, бросает сухое «младший, ты, похоже, опаздываешь в школу» и захлопывает дверь прямо перед его носом. Это ещё если отец будет в настроении. В общем, ничего, кроме унизительной сцены, из этого бы не вышло. К тому же, даже если бы Майкл смиловался и телефон вернулся, писать мне было всё равно некому. Люди, которых я называла друзьями, исчезли из моей жизни две недели назад. А может, их и вовсе никогда не существовало, и я поняла это только в день помолвки. Великолепный подарок. Ланкастер, разумеется, одержал победу. Вчера вечером новостные каналы только об этом и говорили, перебивая друг друга в попытке сообщить «первым», а в штабе царило полное ликование. В тот же день демократы тоже определились со своим кандидатом, им стал юрист из Чикаго, известный своей бесконечной тягой к громким заявлениям о реформе образования и борьбе с коррупцией. Имя его я запомнить не успела, но выражение лица, с которым он произносил речь о «светлом будущем», говорило больше любого имени. Политики редко отличаются оригинальностью, все они чаще всего списаны с одного шаблона. Зато было очевидно, что именно ему отдадут большинство голосов. В Иллинойсе демократы правят балом уже много десятилетий, и скорее земля расколется на две части, чем республиканец получит здесь место сенатора. Своё мнение я предпочла оставить при себе, хотя, уверена, Эй-Джей думает точно так же. Просто он слишком захвачен идеей победы, горит этим с таким пылом, что временами кажется, будто это его личная гонка, а не отца. Кстати, о Ланкастере старшем. Он мне неожиданно понравился. Мужчина сдержанный, вежливый, и по крайней мере со мной всегда был любезен. Обычно, я видела его лишь мельком: в компании Эй-Джея, на утренних обсуждениях в штабе, на встречах с гражданами в школьных спортзалах и городских центрах, у пунктов для голосования и, конечно, на бесконечных банкетах, где официанты разносили шампанское быстрее, чем политики раздавали обещания. Всё это выглядело очень публично, и о личной беседе речи быть не могло. Не обходилось и без вечеров, когда мы втроём «случайно» оказывались в ресторане после затянувшегося дня, а у выхода уже толпились нанятые фотографы. Наутро эти снимки попадали в газеты и на новостные сайты с заголовками вроде «Семейный ужин Ланкастеров» или «Жених и невеста рядом с будущим сенатором». Обычно в подобных постановках играли только мы с Эй-Джеем, демонстрируя счастливую и влюблённую пару, но иногда требовалось участие и Ланкастера старшего. Как любезно пояснил пресс-секретарь штаба, это делалось «для поддержания семейных ценностей, мисс Де’Лоренте». Я так же познакомилась и с младшей дочерью Эйдена старшего, Авророй. Хрупкая восьмилетняя девочка со светлыми, как соломенные пряди волосами и огромными карими глазами. Она держалась немного скованно: тихая, закрытая, чуть настороженная, но при этом удивительно ласковая в жестах. Та самая, что бывает у маленького котёнка, решившего, что тебе можно довериться. Эй-Джей рассказал мне трагическую историю её матери, второй жены его отца, Селены. Несчастная авария унесла жизнь и самой Селены, и их с Эйденом дочери Софии, которая была всего на два года старше Авроры. Сейчас девочка живёт в Спрингфилде, с родителями Селены. По словам Эй-Джея, причина проста и банальна: у его отца просто нет ни времени, ни возможности заниматься воспитанием. С тех пор как он стал окружным прокурором, а теперь ещё и втянулся в предвыборную кампанию, его график превратился в бесконечную череду заседаний, переговоров и обязательных улыбок на публике. Теоретически, конечно, можно было бы приставить к Авроре штат нянь, гувернанток и домашних учителей, но Эйден решил иначе: лучше пусть дочь растёт среди дедушки и бабушки, где дом всегда полон тепла, чем в пустом особняке, напоминающем офис. К тому же, у Селены есть родной брат, и у него четверо детей. Двое из них почти ровесники Авроры, компания, которая куда живее любой воспитательницы.  Его отец всё же старается находить время для младшей дочери: по выходным навещает её в Спрингфилде, а на рождественские каникулы забрал в Чикаго. Мне удалось немного разговорить Аврору, и я вдруг поймала себя на мысли, что она могла бы подружиться с Ливаем. В их характерах проскальзывало что-то общее, какая-то осторожная доброта, от которой мне стало неожиданно трогательно. Я предложила в её следующий приезд познакомить девочку с двойняшками. Эйден старший встретил мои слова коротким удивлённым взглядом, а потом всё же одобрительно кивнул. Эй-Джей тоже поддержал эту идею. От услышанного, глаза Авроры вспыхнули такой искренней радостью, что я не смогла удержаться и заключила её в объятия. Празднование назначили на эту субботу, то есть через два дня, и формально оно значилось как вечеринка в честь победы Ланкастера. Хотя, честно говоря, вечеринкой это можно было назвать с очень большой натяжкой. Здесь всё должно было дышать респектабельностью и политическим весом, и вряд ли кто-то позволил бы себе расслабиться по-настоящему. По сути, это был праздничный вечер в честь партийной победы с обязательным дресс-кодом, длинными речами и бесконечными рукопожатиями. И мне ужасно не хотелось туда идти. Мой социальный лимит давно трещал по швам: за эти две недели я успела выговориться, выулыбаться и выстоять на каблуках на несколько лет вперёд. Всё, о чём я мечтала, это лечь, укутаться в одеяло и наконец позволить себе роскошь ни с кем не разговаривать. Но я прекрасно понимала, что шансов отвертеться у меня не было.  А ещё там должна была собраться вся наша семья. Личная встреча уже состоялась на прошлой неделе, когда Эй-Джей с отцом приехали в особняк на «знакомство». Знакомство… смешнее и не придумаешь. Где ещё можно увидеть подобный цирк, когда знакомятся уже после помолвки, а не до неё? Хотя, если честно, слово «нормально» вообще плохо сочетается с нашей фамилией. Так что предстоящий вечер будет чем-то вроде первого официального выхода двух семей вместе. По крайней мере, должен быть. А выбора у меня, как всегда, не было. И какой тут вообще выбор? Меня до сих пор держат за закрытыми дверями, выпуская на волю за пять минут до приезда Эй-Джея. В лучшем случае он сам успевает забрать меня, в худшем этим занимается Андре. Уверена, радости ему это не прибавляет, но после того как Карлос и Орландо «оплошали», Майкл без раздумий нагрузил и его водительскими обязанностями (к слову, мы никогда не ездим в одиночку, за нами всегда следует ещё одна машина с двумя или тремя людьми).  Ладно, оставим это. Гораздо интереснее другое: никто из семьи даже не счёл нужным поговорить со мной о том, что я одной ногой уже Ланкастер. Ни Атила, ни Эсме, ни дядя Калум, ни даже едкие колкости от Николь. Вообще никакой реакции. Просто ноль. Даже в тот вечер, когда приезжал Эй-Джей с отцом, меня выпустили из запертой комнаты только в тот момент, когда их машина уже сворачивала по аллее. А за те несколько минут, пока они доходили до дверей, о таких вещах всё равно не поговоришь. Впрочем, какой тут разговор, если я вообще никого не вижу? За всё время перед глазами мелькала только Мэри, приносившая еду и на бегу сообщавшая о самых «важных новостях». И всё. В остальном тишина и замок на двери. Эй-Джей, конечно, об этом не знал. Только разве что про телефон, но там я наплела такую балладу, что и не вспомню, если он внезапно попросит меня её повторить. (Боюсь, после помолвки он ещё не восстановил душевное равновесие, а вешать на него ещё и это... К огромному моему облегчению, Эй-Джей проявлял чудеса такта и тему обходил стороной.) Это всё было ужасно и неловко одновременно: я не знала, куда себя деть, как держаться, что говорить, ведь всё вокруг должно было выглядеть как «нормальная семья». И тут мы снова возвращаемся к слову «нормально». Бредовое слово, абсолютно чуждое нашему дому. Ну не бывает так. Не бывает! Неужели им и правда так легко закрыть глаза на всё произошедшее только потому, что так велел Майкл? Иногда, я так отчаянно не верю в происходящее, что жду момента, когда треснет всё это притворство, и я проснусь. Как такое вообще может быть реальной жизнью, а не сюжетом какого-нибудь криминального сериала, приправленного бразильскими страстями и семейными драмами? Насколько же сильно Майкл загнал этот дом в страх и покорность, что даже дедушка не решается вмешаться. Сам Атила Де’Лоренте, человек, от чьего имени ещё недавно дрожали целые округа, не сумел остановить собственного сына. Тогда о каком спасении вообще может идти речь? Никто и ничто уже не вытащит меня из этого положения. Разве, может, сам Эй-Джей. И до чего же я дошла, если начинаю видеть в собственном замужестве, о котором ещё две недели назад даже не предполагала, хоть какой-то свет в конце тоннеля. Чёрт, ну почему же я тогда не согласилась на переезд? Почему так упиралась? Если бы только можно было отмотать время на два месяца назад, я бы не стала умолять отца оставить меня здесь и уехала бы в любую страну, какую он выбрал. Хоть на край света, только не сюда… не в это. Ведь тогда я могла избежать стольких отвратительных событий, которые перевернули мою жизнь. А если уж не избежать, то хотя бы не узнать. Господи, как же я хотела бы никогда не знать о том, что Камелия спала с моим отцом. Моя лучшая подруга… Почему именно он? Почему именно она? Три проклятых года самые близкие мне люди проворачивали всю эту грязь за моей спиной: скрывали, обманывали, предавали. Сколько раз она бывала в этом доме, сидела с нами за одним столом, ночевала у меня в комнате, а после этого ложилась в постель к моему отцу? Может быть, всё это происходило прямо здесь, в особняке: пока я обсуждала что-то с Робертом, пока Атила сидел в кабинете с Фьюри и дядей Калумом, пока Эсме вела свои долгие разговоры с Моникой, а Николь играла с двойняшками. И только теперь я начинаю складывать весь этот чудовищный пазл воедино. Вспоминаю депрессивное состояние Камелии, в котором она находилась несколько месяцев, внезапные отношения с Луисом, показное восхищение им, когда она называла его лучшим мужчиной в своей жизни. Особенно ярко в памяти встаёт тот день, когда Камелия появилась на дедушкином юбилее, взяв Луиса под руку. Тогда это выглядело странным, но я не придавала значения. А теперь понимаю: учитывая, как Фьюри и Роберт на дух не переносили Луиса, и то, что они были вместе всего несколько месяцев, привести его в дом, где были только близкие члены семьи, выглядело не просто смелым шагом, а чем-то безрассудным.  Тогда я искренне считала, что Камелия любит его и просто хочет поделиться этим счастьем с нами. Но чем дальше я вспоминаю те события, тем меньше в это верю. Могла ли там быть настоящая любовь? Если бы это было так, разве стала бы она перед самым отъездом в Испанию с Луисом просить моего отца дать шанс их отношениям? Я до сих пор слышу её слова: «Я была готова остаться, бросить всё и быть с тобой. Я хотела доказать самой себе, что могу быть с кем-то ещё, кроме тебя. Но это была ложь...» Здесь всё предельно ясно: Камелия играла. Играла не только со мной, но и с Луисом, умело используя его для того, чтобы вызвать у отца ревность. Чёрт, да эта сумасшедшая действительно уехала в другую страну, только чтобы сыграть с Майклом в её личную игру «свободная и счастливая с другим». Это за пределами моего понимания. И даже при всё этом, когда Камелия вернулась из Испании, я ведь поверила ей. Та ночь, когда мы сидели до утра с бокалами вина, и она плакала, рассказывая, как Луис ей изменял. И я, как полная дура, повелась на каждую её слезинку. А теперь, когда всё вскрылось, можно ли вообще воспринимать слова подруги всерьёз? Или и это была такая же тщательно сплетённая ложь? Выходит, Камелия всё это продумала заранее, шаг за шагом. Что ж, надо признать, она справилась блестяще: одна огромная история, в которую подруга сумела втянуть меня и всех остальных, заставив поверить в её правду. Камелия выстроила одну огромную, идеально выстроенную историю, и я оказалась в её центре, поверив каждой детали.  И всё же в голове до конца не укладывается. Их отношения начались в мае, и вместе они были почти девять месяцев. Неужели Камелия могла так долго это терпеть? Или действительно заставляла себя верить, что счастлива с Луисом? Она ведь ещё и про свадьбу говорила… Боже, я уже ничего не понимаю. Стоя с ней на террасе, отец буквально признался, что хочет её, но не может продолжать, потому что это неправильно. Он мог закрывать глаза на всё тогда, а теперь решил стать святым? Ну да, великое прозрение о нравственности наконец снизошло. Меня передёргивает от одной только мысли о том, как Камелия запустила руки под его рубашку, а потом отец поцеловал её в шею… Просто фу. И всё это могло бы остаться для меня тайной, если бы не Аделис и её флирт с отцом, из-за которого всплыло то, что они столько лет прятали. Как вообще можно было жить рядом с ними и ничего не видеть? Я пытаюсь всё собрать воедино, но ничего не складывается, только омерзение и горечь. Я никогда особенно не интересовалась личной жизнью отца. Не то чтобы он её тщательно скрывал, просто это никогда не было темой, которая имела для меня важное значение или заставляла напрягаться (до нынешних дней). Майкл взрослый, самодостаточный, уверенный в себе мужчина, и сомнений в том, что он притягателен для женщин, у меня никогда не возникало. Косвенно я знала лишь об одной его возлюбленной. Похоже, это были единственные длительные и серьёзные отношения, потому что о других мне никогда ничего не было известно. Да, именно на этом и строю свои выводы. Других фактов нет, так что приходится работать с тем, что имеем, чтобы хоть как-то понять картину происходящего. Забавно, но иногда именно отсутствие информации рисует самые чёткие контуры. Это была молодая девушка по имени Лаура Вальтерс, дочь местного магната Ричарда Вальтерса, владельца футбольной команды «Чикаго Айронс». До двадцати семи лет она жила в Европе, работала моделью, снималась для глянцевых журналов и участвовала в модных показах, а потом в СМИ пошли слухи о болезни Ричарда, и Лаура вернулась домой. К счастью, с отцом всё обошлось, а единственная дочь сразу погрузилась в семейный бизнес, заняв пост директора по связям с общественностью и брендингу команды. За несколько лет она вывела клуб на новый уровень: привлекла для работы известного испанского тренера, заключила выгодные контракты с крупными спонсорами, устроила коллаборации с популярными брендами и вывела команду на международные медийные площадки. Я никогда особенно не интересовалась футболом, но в какой-то момент сама не поняла, как так произошло, вся моя новостная лента вдруг оказалась заполнена «Чикаго Айронс», матчами и аналитикой. Лаура умела делать так, чтобы даже тех, кто никогда не был фанатом, втянуть в игру и сделать всё вокруг важным и модным, а её присутствие автоматически переводило самые скучные детали в успешный пиар. Как именно их пути пересеклись с Майклом, я могу лишь догадываться. Вероятно, это произошло на каком-нибудь благотворительном мероприятии или на семейной вечеринке Вальтерсов, куда отец был приглашён. Сколько длились их отношения, точно сказать сложно, но понятно одно: это продолжалось не год и не два, между ними явно было достаточно, чтобы что-то сложное и значимое успело возникнуть. И если опираться на слова отца, их связь с Камелией началась уже после моего возвращения из Нью-Йорка, то значит, отношения с Лаурой должны были закончиться в то же время. По крайней мере, так должно было быть, если в нём ещё оставалась хотя бы крошечная капля приличия. Но, увы, её, черт возьми, точно не было, ведь в таком случае он никогда бы не решился спать с моей лучшей подругой, которую знал с пелёнок! Злость слишком слабая эмоция. Гораздо сильнее было чувство презрения, когда я видела, с какой лёгкостью отец предал всё, что для других считалось священным. Я не была в силах больше справиться с этим, и когда во всё горло взвывала прямо в подушку, комнату прорезала тяжёлая вибрация, ударивший в стены и пол. Сначала это показалось мне гулом далёкой грозы, но с каждой секундой ритм становился отчётливее, резче, ближе. Звук то нарастал, то захлёстывал, в груди появилось ощущение удара. Ещё несколько секунд я не могла уловить, что это, когда воздух сотрясся сильнее, поняла: рядом готовился к взлёту вертолёт. Я зачем-то поднялась с кровати, и подошла к окну, но увидеть площадку отсюда было невозможно, вид из моей комнаты выходил на зимний сад. Прошла ещё минута, и шум изменил тон. Он тянулся вверх, распадался на всё более лёгкие отголоски, и вскоре остался только далёкий рокот, растворяющийся где-то в высоте ночи. С рывком задернула шторы, еда не срывав их с корниза, и комната погрузилась в полный мрак. Сон всё равно не шёл. Я решила принять душ, хотя бы немного расслабиться, отогнать напряжение и ненужные мысли хотя бы на время. Кто знает, что ждёт завтра: новые выходы «в свет» или очередные дела Ланкастеров, к которым придётся быть готовой. С такими мыслями, почти по инерции, я направилась к двери в ванную, но вдруг нога скользнула по полу, и я, выругавшись сквозь зубы, рухнула на четвереньки. На мгновение я замерла, пытаясь понять, что произошло, и лишь потом, прищурившись, заметила перевёрнутую коробку у кровати. Всё так же на четвереньках, протянула руку к прикроватной тумбе, включила лампу и увидела, что по полу разбросаны мои бумаги, отчётная папка для доктора Миллера, два блокнота, файл с расписаниями и пара книг. Эта коробка тянулась за мной ещё с позапрошлого понедельника, когда я поехала в бизнес-центр, чтобы собрать все вещи и закрыть кабинет. Большую часть я уже разобрала, в основном книги и картины, и всё это по указке отца давно унесли куда-то вниз пылиться. Но эта осталась в комнате, здесь были слишком личные записи, связанные с работой. Я всё откладывала, и руки так и не дошли. Теперь, вздохнув, я снова стала собирать всё в коробку. Подняла книги, сложила папки, собрала ручки и замерла, когда в руках оказался чёрный блокнот. Тот самый, с пометками о каждом сеансе, и на секунду меня вернуло назад, в те часы, когда я принимала клиентов, слушала их, фиксировала каждую деталь. Раскрыв блокнот, я бегло прошлась глазами по страницам. Записи шли одна за другой, дни, имена, отрывки чужих жизней, отголоски разговоров. Пальцы остановились только тогда, когда я дошла до даты тринадцатое января. Рядом с ней стояло имя, которое я не могла пропустить. Виктор Клей. Вытащив со дна коробки ручку, я зачеркнула его поддельное имя, а затем, не осознавая, как это вышло, увлеклась дальше. Рука сама продолжила выводить строки, складываясь в нечто вроде психологического портрета, основанного на тех чертах, что я успела уловить в поведении Хита за короткое время нашего знакомства. Запись от двадцать первого марта. Настоящее имя: Хит Азра. Возраст: предположительно, тридцать лет. Семейное положение: вероятно, в официальных отношениях не состоит. На пункте, связанном с профессией, я замялась. Мысли были, но доказательств никаких. Интуиция, однако, упорно подталкивала к тому, что его деятельность так или иначе связана с криминальным характером. В итоге я записала: «предположительно неформальный лидер подпольной структуры». Образ жизни:  Изолированный, деструктивный, с выраженными признаками разрушения. Общие поведенческие замечания: Клиент проявляет высокий уровень адаптации в экстремальных условиях. Обладает аналитическим мышлением, способностью быстро принимать решения, склонен к контролю и доминированию. Речь грамотная, резкая, насыщена сарказмом и рефлексией. При этом наблюдаются выраженные признаки психоэмоциональной нестабильности, внутренней тревожности и нарушенного механизма саморегуляции. Возможны черты депрессии и навязчивых состояний, особенно в контексте внутреннего монолога, маниакальных размышлений, искажённого восприятия времени, образов, себя. Диагностические наблюдения: 1. Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР): — Навязчивые воспоминания о насилии. — Флэшбэки, триггеры (включая музыку, запахи, образы). — Ночные кошмары, бессонница (возможно) — Физические реакции на эмоциональные стимулы (панические атаки, тремор, возможно, гипервентиляция). — Избегание разговоров о прошлом. 2. Пограничное расстройство личности (ПРЛ): — Резкие перепады настроения. — Страх быть отвергнутым. — Импульсивное поведение. — Идеализация/обесценивание. В частности по отношению к фигурам значимости (мать, отчим). 3. Суицидальные наклонности/самоповреждающее поведение: — Скрытые и открытые действия самонаказания: удары по себе, резание, провоцированние боли. — Отсутствие инстинкта самосохранения. — Склонность к «испытанию границ» между жизнью и смертью. Эмоциональные блоки и защитные механизмы: — Гнев как защита: вспышки ярости, реакция на страх, боль, унижение. — Ирония и сарказм, как инструмент дистанцирования. — Контроль: клиент стремится контролировать ситуацию, потому что не может контролировать себя. — Изоляция: дистанцируется от окружающих, так как уверен, что он разрушит всё, к чему прикасается. Ядерные травмы: — Ощущение заброшенности. — Идея «испорченности с рождения»: убеждение, что он изначально «ошибка», «грязь», «чудовище», «зло». — Страх уязвимости: боязнь быть увиденным настоящим и не быть принятым. — Раздвоение «мрак/свет» (внутри клиента идёт постоянная борьба двух половин: разрушителя и спасателя). Психологический потенциал:  Способен к трансформации. Для «выхода из тьмы» клиенту необходим катализатор. Человек или событие, способные переформатировать его взгляд на себя. На данный момент, такой фигурой может стать…  Здесь я остановилась, не решившись продолжить. Рука зависла над страницей, и вместо слов я поставила одинокий вопросительный знак, оставив мысль незаконченным намёком. Вывод: Пациент на изломе. Интеллект высок, контроль ситуативен, эмоциональная система дестабилизирована. Требуется обращение к психиатрической помощи. Вероятно, медикаментозное лечение и диспансерное наблюдение.  Я безусловно понимаю, что подобные выводы выходят за рамки моей компетенции, но всё же не могу отделаться от мысли, что именно здесь потребуется вмешательство психиатра. И ещё ниже, мелким шрифтом я добавила: Обладает эмпатией, хоть и тщательно скрывает это. Не верит в спасение, но отчаянно жаждет его. Не доверяет, но внутри себя мечтает быть понятым.  — Хит… — прошептала я и захлопнула блокнот, прижав колени к груди. — Увидимся ли мы когда-нибудь ещё? В тишине щёлкнул дверной замок, провернувшись два раза вправо. Я невольно напряглась, хотя прекрасно знала, что это Мэри, и поводов для волнения не было. — Мисс, как вы? — осторожно выглянула она, просунув голову в комнату. — Лучше всех, — буркнула я, поднимаясь на ноги. Потом, немного помедлив, спросила: — Это отец вылетел? — Да, — кивнула женщина. — Но куда, к сожалению, не скажу, — добавила она, опережая мой следующий вопрос. — Понятно. А все остальные дома? — Все, кроме мужчин, мисс. Интересно, куда мог направиться Майкл? Вертолётом дома пользовались редко, только когда дело было действительно серьёзным и требовало мгновенной реакции. В голове тут же всплыло имя Эйдена старшего, больше никто даже не приходил на ум. Если бы всё оставалось по-прежнему, я могла бы просто спросить у Роберта, и он наверняка рассказал бы мне всё без утайки. Но теперь… Чёрт, это сводит меня с ума! Почему дерьмо натворили они, а расплачиваться приходится мне? — Что будете на ужин, мисс? Сегодня готовили… Но слова женщины уже не доходили до меня. Все мысли в одно мгновение вернулись к единственному человеку, который, наверное, всё же мог мне помочь. Я прекрасно понимала, что шанс невелик: скорее всего, он просто пошлёт меня куда подальше. В конце концов, в нашу последнюю встречу я едва не лишила его жизни… хотя, если быть честной, это было взаимно. И всё же выхода другого, похоже, не оставалось. — Так что вам принести? — повторила Мэри, заглянув мне прямо в лицо. — Мэри, — я шагнула ближе, схватила её за руку и почти силой втянула в глубь комнаты. — Помоги мне. — Мисс… — опешила она, — вы… — Пожалуйста, выслушай, — перебила я, крепко сжав её пальцы. Сейчас от этого зависела моя жизнь. — Мне очень нужно позвонить одному человеку. Ты могла бы одолжить телефон? Всего на минуту. — Я… простите, но… мне нельзя, мисс, — замялась женщина, отводя взгляд. — Мэри, это займёт буквально одну минуту, — я умоляюще посмотрела ей в глаза. — Никто не узнает, клянусь. — Ваш отец… — обеспокоено выдохнула она. — Меня уволят. Я не могу лишиться работы, поймите. — Но никто не узнает, — не сдавалась я. — Это будет один быстрый звонок, и всё. Вероятно, мне даже не ответят. Можно сказать, это всего лишь попытка, маленькая, тайная, известная только нам с тобой. Прошу тебя… — Простите, — Мэри покачала головой, прижимая ладони к груди. — Я правда не могу. — Молю тебя! — вырвалось у меня, и я неожиданно для себя опустилась перед ней на колени. Слёзы подступили к горлу, и Мэри, как ошпаренная, тут же схватила меня за локти, заставляя подняться. — Ну хорошо, хорошо… только встаньте, прошу вас, — сбивчиво проговорила она. — Ты правда сделаешь это? — я не верила своим ушам. — Да, мисс, — твёрдо кивнула женщина, и впервые в её голосе прозвучала решимость. — Только дайте мне пять минут, нужно сходить в наше крыло за телефоном. — Хорошо, — я закивала, вставая, и прежде чем Мэри успела отойти, спешно обняла её. В нос ударил приятный аромат бергамота. — Спасибо тебе. — Надеюсь, вам не ответят, — тихо шепнула она в мои волосы. — Сделаю вид, что не услышала этого, — слабо усмехнулась я, отпуская женщину из объятий. И только когда дверь за Мэри закрылась, я осознала самое глупое: звонить-то мне не на что. Номера Хита у меня нет. Конечно, я могла бы позвонить Тейлор и попросить о помощи (её номер вместе с номером отца были единственными, что я помнила наизусть), но сама мысль об этом вызвала во мне мучительное чувство стыда. Я и так оставила бедную девушку разгребать последствия моих проблем, когда приостановила работу.  — А что, если… Я подошла к коробке и водрузила её на кровать, руки дрожали от предвкушения надежды. Вытащив толстый файл с расписанием последних записей, я раскрыла его прямо на коленях. Листы зашуршали, когда я торопливо перебирала их, перескакивая глазами с имени на имя. Январь. Строки расплывались от напряжения, и вдруг… есть! Напротив имени Виктор Клей аккуратной рукой была указана дата, время сеанса и, самое главное, сотовый номер. Сердце ухнуло вниз. Боже, пусть этот номер принадлежит Хиту. Когда Мэри вернулась и протянула мне телефон, её лицо было таким мрачным, словно она передавала опасное оружие. Она предупредила, что у меня есть десять минут, пока не вернётся с подносом еды. Я снова поблагодарила женщину так горячо, что едва не коснулась губами её щеки, и, оставшись одна, подошла к окну. Кожа покрылась мурашками, когда я набирала цифры. Вдох, выдох… гудок. Второй. Третий. Четвёртый. — Да, — резко бросили на другом конце, и сердце у меня болезненно сжалось: это был не Хит. — Здравствуйте… — выдавила слова с отчаянием. Ну, конечно, он бы не стал оставлять свой настоящий номер. Какая же я наивная. — Алло?.. Вы меня слышите? В ответ повисла гулкая тишина. — С кем я говорю? — продолжила я уже тише. — Вы звоните мне и ещё требуете представиться? — хмыкнул мужчина. — Всего доброго… — Нет, нет, нет! — вырвалось у меня, голос сорвался, и я чуть не уронила телефон. — Сэр, пожалуйста, не отключайте! Да, вы правы… простите. Я просто думала, что этот номер принадлежит другому человеку, поэтому… немного растерялась. — Очень рад, — отозвался он. — Теперь, если позволите, я вернусь к своим делам? — Простите, — повторила я уже почти беззвучно, ощущая, как пальцы сильнее вжимаются в корпус телефона. — Похоже, я и правда ошиблась. Но… может быть, вы всё же знаете человека по имени Хит Азра? — Кто его спрашивает? — теперь в голосе мужчины не осталось ни насмешки, ни лёгкости. — Это Сарада… Сарада Де’Лоренте, — я проглотила сухость в горле. — Вы его знаете? Молчание растянулось так, что я услышала собственное учащённое дыхание. — Сэр, у меня очень мало времени, — выдохнула я, уже не скрывая правды. — Каждая секунда дорога. Пожалуйста, скажите… вы его знаете? Сначала не было ответа. Лишь долгое молчание в трубке, и вдруг быстрые шаги где-то вдали, шумный хлопок двери. И потом еле слышное: — Хит, это тебя… И что-то внутри меня ударило так сильно, что я едва удержалась на ногах. — Не прошло и двух недель, док, — хрипло произнёс Хит. Голос его тянулся лениво, очень низкий и усталый, как у человека, которого вырвали из крепкого сна. Или после затяжного похмелья. — Вы сбились со счёта, мистер Азра, — улыбнулась я, не зная почему. — Прошло восемнадцать дней. — И правда, — протянул он. — Каюсь, что не ставил галочки в календаре. Хотя, пожалуй, тот день стоило отметить кроваво-красным, как напоминание о том, до какой степени ты умудрилась облажаться. — Сколько ещё раз я должна извиняться, чтобы тебя отпустило? — резко выпалила я, чувствуя, как минутное облегчение смывается гневом. — Отпустило? — голос Хита сорвался на возмущённый смешок. — Да меня чуть в гроб из-за тебя не отпустило, тупая ты дура. — И очень жаль, — процедила я сквозь зубы. — Жаль только, что я не додумалась оставить тебя там подыхать. — Я жалею о том же, представляешь? Иногда даже снится, как давлю твоё горло, пока не перестанешь дёргаться. — То есть я тебе снюсь? — ляпнула первое, что пришло в голову. — Ага, — хмыкнул он. — Только человеком ты там и не выглядишь. Больше похожа на помойное пятно, которое наконец-то вытерли. Разницу улавливаешь? — Хорошо, — прошептала я, сглатывая подступивший к горлу ком. — Вот и чудесно, — насмешливо бросил Хит. — Раз вопросов больше нет, можно и попрощаться… — Подожди! — вырывается у меня, пока сердце колотится где-то в горле. — Мне нужна твоя помощь, Хит. — Что? — его голос стал настороженным. — Повтори-ка ещё раз, я ослышался. — Сможешь помочь мне выбраться из дома? — Ты, кажется, перепутала этот номер с экстренной службой спасения. Но ничего, сейчас продиктую. Записывай… — Хит, я серьёзно! — снова прервала я, едва справляясь с гневом. Дыхание сбилось. — У меня большое никого нет. Ты… ты единственный, к кому я могу обратиться. Сама не верю, что говорю, но это так. Я в полной заднице, Хит, и… — И хочешь, чтобы я туда нырнул вместе с тобой, — холодно оборвал он, в голосе скользнула насмешка. — Нет, просто… чёрт, — выдохнула я, отойдя от окна и рухнув спиной на кровать. — Я больше не могу находиться в этом доме. Не могу видеть ни одного из них. Моя семья… они меня предали. Каждый. А я ничего не могу изменить, только делаю, что мне говорят. Ушла с работы, помолвлена с парнем, которого даже толком не знаю, участвую в каком-то идиотском цирке с выборами. Сижу взаперти в своей комнате с того самого дня, как… между нами всё случилось. И это ещё не всё… Телефон у меня забрали, Хит! Я звоню тебе через домработницу, понимаешь? Она сейчас вернётся, и я даже не знаю, что будет дальше. Мне правда больше не к кому обратиться, Хит. Как хочешь это воспринимай, но сейчас… есть только ты. Только ты. И я вообще не знаю, что мне делать… — я замолкла, предотвращая поток своих мыслей. — Ты ведь меня слушаешь, да? — Пытаюсь переварить информацию, — равнодушно бросил он. — Раньше я могла бы попросить о помощи свою подругу или её брата… Роберт. Ты ведь помнишь его? — слова сами срывались с губ, а к глазам подбирались слёзы. — Так вот, он… они оба… его сестра, Камелия… — я сжала переносицу, пытаясь удержаться от всхлипа, но тщетно, — она спит с моим отцом, Хит. И Роберт знал об этом. Три года... Три года они всё это проворачивали за моей спиной, а я узнала об этом на чёртовой помолвке, о которой мне сообщили за два дня! Майкл просто поставил меня перед фактом, а когда я начала с ним ругаться… он ударил меня. Слёзы сами катились по щекам, голос надрывался. Я не понимала, зачем продолжаю всё это говорить, но остановиться не могла. — Моя семья не разговаривает со мной. Я сижу в своей комнате, даже выйти во двор не могу. Выпускают меня только тогда, когда нужно ехать по делам предвыборной кампании и изображать влюблённую пару с Ланкастером. Ты, наверное, даже не знаешь об этом… долгая история… Я осталась без всего! Отец лишил меня даже любимой работы, и я бессильна что-либо изменить. Но если бы у меня и был такой шанс, одна я всё равно не потяну, Хит. Пожалуйста… скажи, что мне делать? Как поступить? У меня больше никого нет… совсем никого. Можешь смеяться, но это правда. — Ты не хочешь выбраться из дома, — его голос прозвучал спокойно, даже слишком. — Что? — прохрипела я, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Я не понимаю… — Ты хочешь сбежать, а не выбраться. Это разные вещи. Я раскрыла рот, но слова застряли. Новая волна слёз поднялась откуда-то глубоко внутри и накрыла с головой, не оставив сил возразить. С той стороны раздался долгий, раздражённый выдох. — Допустим, я согласен, — произнёс Хит наконец. — Но мне правда интересно, как ты это себе представляешь? У меня нет мантии-невидимки, чтобы шастать по вашему особняку и вытаскивать тебя из золотой клетки. — С этим я справлюсь сама, — я выпрямилась, шмыгнув носом, и подняла взгляд, будто он мог меня видеть. — Не знаю пока как именно, но точно сделаю это. — И что же требуется от меня?  — Ты сможешь приехать за мной? Ну… вернее, поджидать где-нибудь недалеко… Например, вдоль дороги, у выезда на трассу? — я старалась говорить ровно, хотя голос всё ещё дрожал. — Там полтора километра пешком, — протянул Хит. — Ты вообще когда-нибудь столько ходила? Напоминаю, придётся топать на своих двоих, а не ехать в машине с водителем. Разве что у тебя где-то припасён ковёр-самолёт. — Слушай, ты что, сказок пересмотрел на ночь? Сначала мантия-невидимка, теперь ковёр-самолёт… Ты вообще понимаешь, о чём я тебя прошу? — сорвалась я, сжимая пальцы в кулаки. — Да, прекрасно понимаю. Просто весь твой план, если его, конечно, можно так называть, полная херня. Ну или сказка, так звучит более романтично. Выбирай, что тебе приятней. — Как я это сделаю, тебя пусть не волнует, Хит. Это мои проблемы. Только скажи, — я понизила голос до шёпота, — ты поможешь мне? Пожалуйста… очень тебя прошу, Хит. Знаю, я… — Хорошо, — сказал, как отрезал. — Хорошо? — Я даже не сразу поняла. — Да, хорошо. Ещё раз повторить?  — Нет… просто я… В общем, ладно, — пробормотала я, не зная, как реагировать. —Тогда через час?  — Через час? — в интонации читалось, что это была самая глупая идея, что он слышал. — Ну да, — я передёрнула плечами, прикидывая ход действий. — Сейчас в доме нет отца и дедушки, а значит охрана немного расслаблена. Все остальные после ужина разойдутся по комнатам к этому времени… Хотя нет, ты прав. Давай через полтора часа? — Ага. Ещё будут пожелания? — Это всё… Чёрт, нет! Подожди… а где ты будешь меня ждать? — Скину геолокацию. — Я же звоню с чужого телефона. Ты забыл? — Ладно, — выдохнул он, и на том конце зашумела вода. — Буду стоять на обочине, у съезда с дороги, что ведёт в сторону вашего дома. Только фары выключу, на всякий случай. Справишься найти? А то, если память не изменяет, у тебя были проблемы с определением цветов. — Проблем не будет, — заверила я, стараясь не поддаться на его язвительное напоминание о том, когда определила цвет машины Хита как зелёный, вместо хаки. Оговорка вселенского масштаба. — Тогда до встречи? — осторожно спросила я, ловя хоть крупицу уверенности в его ответе. — К сожалению, да. Эти полтора часа я прожила с полным ощущением, что попала в странный хоррор без спецэффектов: перспективы были многообещающие, но стоило мне оступиться, и сюжет обещал кровавую развязку. И в то же время я вновь почувствовала себя той самой маленькой Сарадой, которая когда-то вместе с Аароном устраивала ночные побеги. Тогда всё заканчивалось максимум кухней и кражей сладостей, но адреналин был тем же самым. Давно я не испытывала такого странного возбуждения, когда страх перемешивается с азартом и заставляет сердце биться быстрее. Отец, разумеется, никогда бы не поверил ни единому моему слову. Остальные члены семьи тоже вряд ли. Но вот Мэри, простодушная и доверчивая, оказалась именно той, кто купился моментально. Вернувшись с подносом еды, она застала меня слишком спокойной. Я изобразила полное смирение: поблагодарила женщину, вздохнула с полной обречённостью и протянула телефон обратно, дав понять, что осталась без ответа.  Забрав еду, я невинно попросила через полчаса принести чай и что-нибудь сладкое. Мэри, конечно, с радостью согласилась: ей всегда нравилось, когда я хвалила её выпечку. Чизкейк у неё действительно был отменным, а лимонные кексы и вовсе могли затмить лучшие кондитерские города. Когда она вновь вернулась, я уже сидела в полусогнутом положении, лицо перекошено, дыхание тяжёлое, стоны вырвались сами собой. Я постаралась сделать акцент на том, что плохо мне стало именно от её еды. Проворачивать это было унизительно и дико неприятно, но именно всё сработало: Мэри перепугалась так, что о запертой двери никто больше и не вспомнил. Ведь если причиной моей боли оказалась бы её стряпня, то это могло поставить под угрозу не только моё здоровье, но и работу женщины в стенах дома. Испуганная до полусмерти, Мэри бросилась искать таблетки, а я знала: теперь у меня есть шанс. У меня оставалось всего несколько минут, чтобы подготовиться. Ноги подкашивало, но я заставляла себя двигаться быстро и чётко. Джинсы, толстовка, единственные удобные ботинки на сплошной платформе. Вё это я натягивала на себя, чувствуя, как поднимается внутри опасение. Тёплая верхняя одежда осталась в нижнем гардеробе, но идти туда было слишком рискованно. Пришлось натянуть поверх ещё вязаный кардиган, слабая защита от холода, но хоть что-то. Я уже было потянулась к двери, когда вдруг вспомнила о блокноте. Он хранит в себе всё; от моих личных заметок до упоминаний о Хите (последнее было крайне важным). Когда обнаружат, что меня нет, отец перевернёт комнату до основания, и если найдёт записи, то сразу свяжет побег с Хитом. Эта мысль врезалась в сознание, точно сигнал тревоги, отсчитывающий время до неизбежной катастрофы. Брать только один блокнот было глупо. Поэтому я спешно схватила сумку, почти не разбирая, что туда кидаю: блокнот, косметичку, зубную щётку, документы, расчёску… Всё что попадалось под руку, лишь бы создать видимость случайных вещей. Каждое движение давалось громче, чем есть на самом деле. Комната, в которой я провела столько дней, смотрела на меня пустыми стенами, и вдруг я подумала: может быть, это последний раз, когда я здесь нахожусь. Напоследок бросила быстрый взгляд и, стараясь не шуметь даже дыханием, вышла коридор. Здесь стояла тишина, только отдалённые голоса доносились из столовой, где бабушка с Николь всё ещё ужинали. Этот звук давал слабое чувство облегчения, потому что пока они заняты, на меня никто не обратит внимания. Я ускорила шаг и, стараясь не стучать ботинкам, прошла вдоль стены, сворачивая к узкой скрытой лестнице, которая вела к западному крылу. У двери я остановилась. Главный вход был недостижим, я понимала это прекрасно. Охрана стояла плотным кольцом по всему периметру, особенно у парадного. Даже если бы я решилась, там было слишком много глаз. А ещё света. Здесь, на «дальнем кругу», охраны было меньше, но и этих пяти человек было достаточно, чтобы поймать меня за минуту. Фонари освещали двор ярким холодным светом, тени резались как ножом, и камеры на углах мигали красными огоньками. Единственный шанс: отключить свет. Тогда хоть на мгновение всё превратится в хаос, и у меня появится возможность, чтобы проскользнуть во двор незамеченной. Но я никогда раньше не делала ничего подобного. Меня потряхивало так громко, что чувствую, этот услышит вся охрана. Счётчик находился в небольшой нише в холле, прямо за углом. Я прижала ладони к маленькой дверце и открыла её немного потными пальцами. Передо мной была панель с десятками рычагов и кнопок, и в глаза бросались лишь непонятные буквы и цифры. Всё плыло, я ничего не понимала. Глубоко вдохнув, вслепую дёрнула первый попавшийся рубильник. Дом дрогнул, и сперва погасла лишь часть света. Где-то на улице мигнули и потухли фонари, оставив двор в полумраке. За окном раздались отдалённые возгласы, хлопнула дверь на втором этаже. Я быстро дёрнула ещё один рычаг, потом другой, и тогда накрыла абсолютная темнота: лампы угасли, камеры ослепли, коридоры провалились в безмолвие. И только теперь, когда все мы оказалась в полной мгле, от которой сердце билось уже не только в груди, но и в висках, и в горле, я решилась тихо приоткрыть дверь и выскользнуть наружу. На крыльце воздух показался холоднее, чем ожидала, и сразу же ударил в лицо запах подстриженных кустов. Мужские голоса звучали совсем рядом, срывались обрывками фраз, передаваемых в рацию, и в этих коротких командах слышалась явная тревога. Где-то рядом снова хлопнула дверь, глухо отозвались быстрые шаги, и резкий металлический звук заставил меня вздрогнуть и едва не вскрикнуть. Медлить было нельзя, каждая секунда могла стоить мне побега. Сжав ремень сумки, я метнулась вдоль ряда густых тисов, прячась за их плотной тенью и стараясь слиться с тёмным силуэтом забора. Двигаясь на цыпочках, я не позволяла себе даже глубоко дышать, боясь, что любое лишнее движение воздуха выдаст меня. Шаг за шагом, всё глубже погружаясь в темноту. Я прошла мимо пустого гольф-поля, где землю освещал слабый свет догорающей луны, затем миновала теннисный корт, чьи белые линии в темноте напоминали признаков под простынями. Дальше был пруд, вода в нём примёрзла тонкими льдинками. Свернув за спортивный домик, скрытый чуть глубже, я двинулась вперёд ещё метров на сто и, наконец, остановилась. Передо мной возвышался забор, деревянный, массивный, уходящий вверх в непроглядное небо. Сейчас он казался выше, чем обычно, и в эту секунду я готова была поклясться, что он специально вырос, чтобы отрезать мне путь. С полным унынием, я вспомнила о лестнице, которая осталась в пристройке, и тихо выругалась, чувствуя, как к горлу подкатывает новая волна паники. Поднявшись, я уткнулась ладонями в холод дерева и попыталась взобраться. Первые попытки были неловкие и беспорядочные: руки соскальзывали с гладкой поверхности, пальцы жгло от микротрещин на коже, на ладонях появлялась горячая боль. Каждый раз, когда я отталкивалась ногой, подошва ботинка скользила по влажной корке дере или по мховому корню, а сумка тянула назад, мешая поднять центр тяжести. Всё против меня. Поверхность заборной доски не давала ни одной уверенной точки опоры, и неверный жест приводил к тому, что я падала назад, снова цепляясь за голые ветки соседних деревьев, которые кололись о лицо и руки. После пятой неудачной попытки, я вспомнила о кардигане и сжала его в кулаке, превращая в простую защиту между кожей и деревом. Это немного помогло: ткань перестала соскальзывать, и пальцы удерживали щербатую кромку на долю секунды дольше. Я нашла под нагами маленький выступ, подсохший сучок, носком наскребла след и уперлась платформой ботинка в корень. Плотно зажала сумку ремнём подмышкой, собрала вес в одной точке и резко подтянулась. Рывок. Боль в ладонях взмолилась, кожу защищало горячими нитями, но я всё же зацепилась краем запаса доски. Я бросила короткий взгляд в сторону дома, где уже началось движение и отрывистый шум, похожий на команды. С этого расстояния крики звучали как невнятные обрывки слов, и только по рваному шуму рации можно было догадаться, что кто-то отвечал. Вдали одно за другим зажигались прожекторы, отбрасывая световые пятна вдоль дорожки. Тени на миг сомкнулись во дворе и тут же растворились в покатых конусах фонарей. В груди защемило от осознания, что времени оставалось ничтожно мало. Перебросив сумку вперёд, как мешок для баланса, я подтянула колено к груди и совершила сумбурный прыжок. Нога соскользнула по влажной щели, но подошва ботинка упёрлась в верхнюю обвязку забора. Рука с кардиганом зацепилась за верхнюю доску, пальцы вцепились в сучок. Пульс стучал в висках, дыхание стало коротким и сбивчивым, а в голове билась одна мысль: если сорвусь, меня сразу поймают. Собрав всю себя в один рывок, я перебросила бедро через кромку и рухнула наружу. Падение было бесшумным лишь потому, что я как можно сильнее свела челюсть, стараясь не выдать крика. Земля встретила меня немного подтаявшим сугробом и пронзительной пульсацией. Несколько секунд я лежала без движения, хватая воздух через рот и пытаясь вернуть себе силы, глядя в глубину бездонного звёздного неба. Когда ткань джинсов начала промокать, я поднялась на ноги, пошатываясь, и отряхнула с одежды остатки грязного снега. Дальше было легче. Я поняла, что теперь всё, что нужно, это держаться линии забора, идти вдоль него и постепенно выйти к лицевой стороне особняка. Хоть я и оказалась за ограждением, но всё ещё находилась на задней территории, только теперь уже снаружи. За спиной прятался дом, где вот-вот должны были уже заметили моё исчезновение, и это ощущение жгло сильнее холода. Я пошла быстрым шагом вдоль забора, прижимаясь к лесным зарослям, не оборачиваясь. Ветки тянулись к одежде, царапали кожу, а от малейшего шороха сердце подскакивало к горлу. Я старалась не думать, просто двигалась дальше, убеждая себя, что это был единственный способ спастись. Осталось немного. Лес вокруг стоял густой и чёрный, и, что немаловажно, живой. Каждый треск отзывался внутри страхом, и я всё чаще ловила себя на желании сорваться в бег, но ноги упорно держались за землю. Воздух был пронизан мартовской стужей, он жал кожу лица, во рту пересохло, пальцы затекли и начали терять чувствительность. В какой-то момент я поймала себя на том, что зубы громко стучат друг о друга, выдавая меня самой себе, и я прижала челюсти, пытаясь заглушить дикую дрожь. Чем дальше я уходила от дома, тем яснее различала узкую тропинку, уходящую вглубь рощи и ведущую к выезду. Я свернула и ускорила шаг, перестав ощущать собственные ноги. Лес тянулся бесконечно, деревья смыкались всё плотнее, и вдруг впереди начали пробиваться звуки. Сначала едва уловимые, потом всё отчётливее. Я начала различать шорох колёс, гул проезжающих машин, а между ветвями мелькнул свет фар, точно спасительный знак. Я пошла быстрее, уже не чувствуя холода, только неистовое желание выбраться. Наконец, сквозь скелеты деревьев впереди распахнулась широкая дорога, залитая фонарями, с непрерывным потоком машин. Свет показался ослепительным после лесной тьмы, и я на несколько секунд остановилась, упершись руками в колени и переводя дыхание. В спине тянулась ломота, распирая её изнутри. Я простояла так ещё около минуты, пока резкий клаксон сбоку не ударил по ушам и не заставил меня передёрнуться от неожиданности. Но испуг быстро растворился, когда я повернула голову влево и, вглядываясь в тень у обочины, различила знакомые очертания машины Хита. В груди что-то сжалось, и только тогда я поняла, что всё это время не до конца верила, что он действительно приедет. Но он был здесь. Я направилась к машине, и с каждым шагом ощущала, как внутри постепенно ослабевает натянутая до предела струна, что не отпускала меня ещё с разговора с Мэри. Озноб всё настойчивее пробивался сквозь тонкую вязь кардигана, жаля кожу. Тело свело оцепенением, но я продолжала идти вперёд, всё ближе к фарам, которые были погашены, и к салону, в котором угадывался слабый контур его фигуры. Хит действительно ждал. И я всё ещё не верила своим глазам. Когда я подошла к машине, пальцы невольно сжались в кулак. Я пыталась представить, что скажу, но в голове не возникло ни одной цельной мысли. Но даже если бы они появились, слова всё равно застряли бы где-то в горле. Дыхание вырывалось короткими рывками, смешиваясь с густым влажным воздухом. Несколько секунд я стояла, собираясь с силами, затем неуверенно потянула дверную ручку. Холод металла коснулся кожи, и это простое ощущение сразу же вернуло невероятное чувство страха, которое я, думала, уже успела оставить позади. Сглотнув, я потянула дверцу на себя, замок поддался с приглушённым хрустом. — У тебя уже минут сорок как начался счётчик платного ожидания, — прозвучало с водительского сиденья.  Я выдохнула, даже не заметив, что всё это время задерживала дыхание. Хит заговорил первым и этого оказалось достаточно, чтобы меня немного отпустило. Но неловкость никуда не делась. — Если это часть твоего плана побега, — лениво продолжил Хит, — стоять на морозе с открытой дверью, то он гениальный. Продолжив стоять на месте, я вцепилась в край двери, не зная, что сказать и куда деть взгляд. В нос ударил запах табака, кожи салона и нотки ириса.  — Ты оглохла? — уже резче. — Или снова перепады настроения? Тогда можешь сразу валить обратно, дорогу знаешь. — Нет… я просто, — я сжала ремешок сумки, чувствуя, как к щекам приливает жар. — Спасибо, что приехал, Хит. Правда. Я не думала, что ты… — я осеклась, глядя куда-то под ноги. — В общем, спасибо. Я осторожно поднялась в салон, стараясь не задеть дверцу ботинком. Сев на прохладное сиденье, я почувствовала, как по спине пробежали мелкие мурашки. Ощущение, что кто-то провёл невидимой ладонью по спине. Я устроила сумку на коленях, обхватила себя руками и начала медленно растирать онемевшие локти, пытаясь вернуть в тело хоть немного тепла. Не верилось, что всё это действительно происходит. — Говори уже, куда тебя тащить, пока я не передумал, — выдохнул он, отводя взгляд к боковому зеркалу.  Я молчала, глядя в окно, где редкие фары машин рассекали салон, оставляя на стекле короткие вспышки света. Я не знала, что ответить. Куда ехать, что делать, как быть дальше... Всё, о чём я думала последние часы, это просто выбраться. Хоть как, хоть куда, лишь бы сбежать. А теперь, когда это случилось, я впервые задумалась о том, что у меня нет ни малейшего представления, что делать дальше. Моя квартира? Слишком очевидно. Туда первыми поедут люди отца. Камелия и Роберт тоже отпадают. А Тейлор… может быть. Но и к ней они доберутся почти сразу.  В университете, конечно, было много знакомых, хороших ребят, но всё это оставалось формальным. Мы учились вместе, могли перекинуться парой слов между парами, сесть за один стол во время обеденного перерыва, но дальше ничего не шло. Да мне и не нужно было. Мне всегда хватало одной Камелии. Мы ведь были как сёстры, неразлучные, одного возраста, выросли бок о бок. С ней я чувствовала себя в комфортно, и, наверное, поэтому никого больше к себе не подпускала. Не специально, просто не было в этом необходимости. Всё, что мне было нужно, уже было рядом. Но вот сейчас… Проклятье, я совершенно не знала, к кому обратиться и где вообще переждать эту ночь. У меня даже не было денег!  Пальцы обдало волной дрожи, в груди всё опустело. В голове крутились тысячи идей, и ни одна из не имела здравого смысла. Я просто сидела, чувствуя, как напряжение в салоне сгущается. Его рука сжимала руль всё крепче, по скулам ходили желваки, и в этом молчании явно звучало требование ответа. Но говорить было нечего. Ни слова. — Скажи мне, что у тебя хоть какой-то план есть, кроме сидеть тут с жалким видом.  — Хит… пожалуйста… — хныкнула я, повернувшись к нему всем корпусом. — Прости меня, ладно? Я знаю, что всё испортила, но ты был прав… Мне действительно некуда податься. Я не знаю, что делать, у меня никого нет, понимаешь? Никого. Всё, что я говорила, было правдой, я не врала. Я совсем одна, Хит, и я не выдержу, если ты оставишь меня здесь. Я не могу вернуться обратно, отец меня просто убьёт, я знаю его! Они уже, вероятно, поняли, что меня нет, ищут, и если кто-то из них выедет сюда… Господи… — я запнулась, чувствуя, как подступают слёзы. — Пожалуйста, давай просто уедем… Мне очень страшно. Я больше не знаю, что делать… — я сложила руки в умоляющий жест. — Прошу тебя, Хит… хоть куда-нибудь, только не оставляй меня здесь. — На выход, — уверенно произнёс он, всё ещё не посмотрев в мою сторону. — Что?.. — у меня дрогнул голос, голова качнулась вбок. — Хит, я знаю, что поступила ужасно, но… пожалуйста… Я клянусь, мне больше не к кому обратиться… помоги мне, прошу… — Проваливай. — Ты не можешь так со мной… — Не могу? — перебил он, усмехнувшись. На лице мелькнула тень раздражения. — С какого хрена ты вообще решила, что можешь мне диктовать? Ты кто такая? — Хит… — Ты вообще о чём думала, когда всё это затеяла? Может, мозги иногда включать стоит, а? — Я знаю… я просто растерялась, пойми… Мне… — Растерялась… — язвительно повторил он, — Прекрасно. Тогда вылезай, постой на холоде, подыши свежим воздухом и подумай, где именно ты просрала остатки мозгов. Может, вернутся. Но это не точно. Свободна. Я не выдерживаю. Беру Хита за руку, осторожно, но с той неистовой силой, которая появляется, когда боишься отпустить. Кожа его тёплая, я чуть прижимаю её к себе, хватаясь пальцами за последний кусок веры, и говорю резче, чем чувствую:  — Хит, пожалуйста… У меня нет ни маршрута, ни плана. Я только знаю одно: если ты уедешь сейчас, мне конец. Можешь кричать, оскорблять, унижать, будь каким угодно мерзавцем, я выдержу всё… Только не оставляй меня здесь. Молю тебя... Он вырвал руку так спешно и грубо, словно дотрагиваться до меня было невыносимо. Мои пальцы соскользнули, запястье болезненно ударилось о подлокотник, и короткая дрожь прошла по всей руке. Хит откинулся на спинку, зажал переносицу, опустив голову. Внутри меня всё звенело от ожидания. — Ты даже сбежать нормально не можешь, — выдавил он наконец, голос хрипел, но интонации была уже чуть мягче.  — Я просто не знала, куда идти… — слова сорвались сами, еле слышно. — Всё о чём думала, это как выбраться из дома.  Хит слабо усмехнулся, но без тени улыбки, больше как выдох сквозь злость. Несколько секунд сидел молча, глядя в тёмное лобовое стекло, взвешивая решение, а потом неохотно потянулся вперёд, провернув глянцевый ключ в замке. — Пристегнись и закрой рот. Похоже, у меня внезапный приступ благородства.  Салон наполнился глубоким гулом двигателя, мягким, но мощным, пробуждая железного зверя. Панель перед ним ожила россыпью огней: плавно вспыхнули приборы, экран мультимедиа засветился чистым светом, а по нижнему контуру торпеды прошла волна тёмно-синей подсветки. Она тонко заскользила, отражаясь в стекле и врезаясь в полумрак салона, подчёркивая всё это ощущение выверенной дороговизны и предстоящей дороги. Из вентиляционных решёток потянуло тёплым воздухом, обволакивающим и приятно расходящимся по ногам. Я кивнула, не находя слов, и потянулась к ремню. Пальцы все ещё были холодными, почти деревянными, я несколько раз провела ими по ткани, пока наконец не справилась с застёжкой. Когда ремень встал на место, я подняла взгляд на Хита, просто чтобы поблагодарить, хоть как-то. Но слова застыли на полпути. Теперь, когда приборная панель вспыхнула светом, я наконец смогла рассмотреть всё яснее. И вместе с этим впервые увидела его лицо по-настоящему. Синеватые круги под скулами, рассечённая бровь с тонкой линией шва, уже стянутого, но всё ещё свежего и неровного, кожа вокруг слегка воспалена. А правый глаз… Лопнувший сосуд всё ещё не до конца восстановился, красноватая сетка прожилок расползлась по белку. Что-то во мне сжалось, похолодело, в груди обрадовалась пустота, в которую провалилось сердце. Я не удержала тихого вздоха. — Хит… что с тобой… — слова вырвались едва слышно, но с живым испугом и тем самым непрошеным теплом, которое невозможно спрятать. — Что с твоим лицом?.. Ничего не ответив, даже не посмотрев в мою сторону, с абсолютно никакой реакции, он выехал на дорогу. Тогда я попыталась снова: — Ты… — Мы кажется договорились, что ты будешь ехать заткнувшись, — холодно отчеканил Хит, прибавив скорости. — Да, — кивнула я, сжав пальцами ремень безопасности. — Просто… — Тебе нужно повторять дважды? — рявкнул он. — Или лучше на трассу скинуть?  — Прости, — прошептала, больше для себя, чем для него, и отвернулась к окну, прижимая сумку к груди. Слёзы подступили к глазам, мешая сосредоточиться на чём-то одном. Наверное, отец уже знает, что меня нет. Что теперь будет с Мэри? Уволят ли её? Или женщина обойдётся строгим выговором? Накажут ли охрану, позволив им списать всё на собственную нерасторопность? Сообщили ли об этом Эй-Джею и его отцу? Мысль о том, что мои действия тянутся цепочкой к другим людям, казалась невыносимой, но отступать было поздно. Я понимала, что последствия моего побега обрушатся не только на меня, но и на всех, кто оказался рядом, и это ощущение собственной эгоистичности давило и обжигало. И всё же я убеждала себя, что иначе поступить не могла. С меня хватит.

***

Проснулась я от щелчка пальцами где-то у уха и возмущённого: — Подъём. Я моргнула, потерла лицо и набрала в лёгкие воздуха. Даже не заметила, как заснула. В салоне стояла тишина, лишь мотор негромко вибрировал под ногами. Взгляд упёрся в запотевшее окно. Я провела по стеклу краем кардигана, оставив прозрачную полосу, и попыталась понять, где мы. Напротив, у подножья дороги, высилось одиннадцатиэтажное здание из тёмно-коричневого кирпича с панорамными окнами в чёрной раме. Фонари резали тьму, отражаясь в мокром от подтаявшего снега асфальте. Машина Хита стояла на небольшой уличной парковке, рядом притулилось ещё несколько автомобилей. Чуть левее тянулся крытый паркинг в пять этажей из того же кирпича, и в его полутени угадывались ряды машин. — Это… отель? — настороженно спросила я, расстегнув ремень. — Впервые вижу это место в Чикаго. — Потому что это Рокфорд, — отрезал он, заглушив двигатель. Я замерла, не сразу поняв сказанное. — Что? Что значит в Рокфорде? Но как?.. Хит ничего не ответил. Просто открыл дверь, вышел и, не обернувшись, захлопнул её за собой. Я поспешно спрыгнула с сиденья и выскользнула наружу. — Ты вообще меня слышишь? — крикнула я, ускоряя шаг и пытаясь не отставать. — Хит! Он шёл быстро, не оборачиваясь, и я, едва поспевающая за ним, озиралась по сторонам.  Рокфорд оказался спокойным и тихим городом. На улице особо не было людей, редкие машины проезжали мимо, оставляя за собой след света и глухой шум шин. Витрины маленьких магазинов и кафе горели тёплыми огнями, напоминая, что жизнь здесь идёт своим размеренным ходом. В этом было что-то непривычное после суеты такого мегаполиса, как Чикаго. Я успела запомнить лишь несколько размытых деталей: вывеску кофейни, витрину с букетами, супермаркет и несколько аптек, прежде чем мы подошли к зданию, над которым высвечивалось «Бернэм-Лофтс». Главная дверь открылась беззвучно, срабатывая от небольшой карты, которую Хит приложил к сканеру. Внутри нас встретил высокий золотистый потолок, с которого свисали небольшие люстры с огнями, напоминающими живое пламя свечей. Мрамор молочного оттенка покрывал стены и пол. Слева тянулось большое панорамное окно, рядом располагалась уютная зона отдыха: жёлтый кожаный диван, по бокам два оранжевых кресла, стеклянный столик на латунных ножках и высокая ваза с пышным зелёным растением позади. Прямо напротив висело большое позолоченное зеркало с лепниной, по обе стороны которого стояли вазы с сухоцветами. Чуть дальше, где холл сужался, начиналась широкая лестница, а перед ней, в нескольких метрах, располагались четыре лифта с металлическими створками. — Так странно, — выдохнула я, глядя на него в полнейшем недоумении. — Это ведь минимум два часа пути… Как я могла не заметить, что мы уже в Рокфорде? — Ты сейчас что от меня хочешь? — процедил Хит, сунув руки в карманы. Свет из холла падал на его лицо, подчеркивая каждый синяк, делая вид ещё более изувеченным. — Помочь просила, и я, мать твою, помогаю. Хотя уже раз сотню пожалел, что вообще вписался в эту дичь. Включи хоть на секунду голову: через сколько, по-твоему, тебя нашли бы в первом же отеле Чикаго? Час? Меньше? Да к чёрту, полчаса, не больше. Но если ваше величество недовольно, я могу прямо сейчас отвезти её до ближайшей автостанции, и пусть папаша сам забирает свою принцессу по всем королевским стандартам. Как тебе такой расклад? — Я просто удивилась, Хит, — с трудом удерживая ровный голос, сказала я. — Не хотела тебя злить. Извини. Постараюсь больше так не делать. — Сомневаюсь, —  глухо отозвался он, нажимая на кнопку лифта. — Меня уже раздражает сам процесс. Но больше всего от факта твоего существования, — окинув меня взглядом, Хит чуть наклонился. — Сможешь сделать что-нибудь с этим, м?  Пульс забился чаще. Ладони вспотели, по костяшкам полезла лёгкая судорога. Я крепче вжала ремень сумки, надеясь, что это хоть немного успокоит меня. Глубоко вдохнув, молча отступила на шаг в сторону. На самоубийство я пока не готова, но его угрожающий тон разбудил страх, который снова начал покалывать под кожей. Когда двери лифта закрылись, я встала у стены и прижалась в самый угол, стараясь сохранить между нами максимальное расстояние. В животе давило тугое кольцо, и стало трудно дышать, каждая секунда тянулась невыносимо долго. Лифт остановился на последнем, одиннадцатом этаже. Створки плавно разошлись, и Хит, всё это время стоявший ко мне спиной, вышел первым. Я последовала за ним. Коридор оказался просторным, оформленным в тех же тёплых тонах, что и фойе внизу. Подойдя к двери с номером шестьдесят один, Хит достал из кармана ключ, провернул его в замке и распахнул дверь, коротко кивнув мне, чтобы я заходила. Сначала я ступила в кромешную темноту. Дверь за спиной тихо захлопнулась, и через секунду щёлкнул выключатель. Хит, не глядя в мою сторону, бросил ключи на комод из чёрного дерева у стены и, не произнеся ни слова, скрылся дальше по коридору. Просторная прихожая была оформлена в спокойных, приглушённых тонах цвета топлёного молока, переходящая в блестящий медовый паркет. На них висели несколько старинных гравюр в тонких позолоченных рамах. Возле стены стояла консоль с изогнутыми ножками, на ней ваза с ветвями сухоцветов и высокая лампа с тканым абажуром, дающая приятный свет. На противоположной стороне вытянутая банкетка, обитая бордовой тканью, с гладкими изогнутыми ножками.  Слева открывался проход в гостиную: комната была выдержана в серо-бежевых тонах, с мебелью классических форм и тонкими бронзовыми деталями. На полу лежал широкий ковёр с густым ворсом, на котором переплетались бледно-оливковые и золотистые узоры, чуть выцветшие на сгибах. По углам стояли торшеры цвета слоновой кости. Большие окна почти полностью скрывали плотные кремовые шторы. По центру широкий диван с резной спинкой и несколько кресел с закруглёнными подлокотниками. На столике передо мной лежали несколько книг и хрустальная пепельница. У дальнего угла виднелся старинный буфет с резными дверцами, на полках которого мерцали стеклянные бокалы и несколько хрустальных графинов. Рядом стояла тёмная коробка для сигар с золотым тиснением и резная зажигалка старого образца. На нижней полке стопка кожаных подставок под бокалы и небольшая чаша с камнями для охлаждения напитков. На стенах висели четыре крупных холста с абстрактными силуэтами, напоминавшими очертания городов. Мягкие мазки графита и охры сплетались в беспорядке, где можно было различить то купол, то контур улицы, то очертание женского профиля. Между ними висело вытянутое  овальное зеркало в тонкой раме, в котором отражался свет люстры с прозрачными подвесками. На противоположной стене висел большой телевизор. Справа угадывалась кухня, часть мебели и свет оттуда были видны даже отсюда. Всё выглядело аккуратно, организованно, без лишних деталей. Из гостиной уходил ещё один коридор, ведущий дальше вглубь квартиры. По звуку шагов я догадалась, что именно туда и направился Хит. Я прошла чуть дальше, стараясь ступать бесшумно. Воздух в квартире был приятным. Подойдя к окну, я на мгновение замедлилась, не решаясь дотронуться до плотной ткани штор. За ними очертания ночного города, и мне захотелось увидеть, как Рокфорд выглядит отсюда, с высоты одиннадцатого этажа. Я потянулась, чтобы раздвинуть их, но успела лишь коснуться пальцами гладкой ткани, когда за спиной послышались шаги. Я обернулась. — Можно спросить? — произнесла я тихо, стараясь уловить в его лице хоть тень дозволения. Я отметила, что Хит успел переодеться. На нём была кофта полузамок свободного кроя, под ней виднелась белая футболка. Тёмно-серые джинсы и замшевые высокие челси делали его вид выдержанным, но собранным. — Да, это моя квартира, — ответил он, проходя мимо, даже не дав договорить. Опустив сумку на кресло, я ступила за ним, почувствовав, как знакомый запах ириса, преследовавший меня с той самой минуты, как я села в машину Хита, стал более ощутим. Теперь к нему добавился лайм, послевкусие жасмина и немного амбры. Этот аромат наполнял всё пространство, и кажется, даже меня. Он цеплялся за кожу, пропитал стены, мешал сосредоточиться. Я задержала дыхание, стараясь не показать, что это немного выбивает меня из равновесия. Хит остановился у консоли, чуть пригнувшись, и движения его были медленными, размеренными, слишком уверенными для человека, который кого-то впускает в свой дом. Достав из ящика пачку сигарет, он небрежно повертел её в пальцах. — Значит, ты живёшь в Рокфорде? — сложив руки за спину, я пыталась звучать безразлично. — Я думала, в Чикаго. Хит дёрнул уголком губ, не поднимая взгляда. — Тебе бы меньше думать. Серьёзно. Я снова предпочла не отвечать. Хотелось ли мне? Ещё как. Но была ли я готова начать спор? Вряд ли. Развернувшись, я с демонстративным раздражением подошла к окну и отдёрнула занавески, притворяясь, что любуюсь ночным видом. — В холодильнике есть немного еды, до завтра должно хватить, — послышалось позади. Я с трудом удержалась от того, чтобы не обернуться. — Моя комната вторая по коридору. Дальше находится ещё одна спальная, но там пусто, только матрас. В шкафу есть чистое постельное бельё, должна разобраться. Если хочешь, можешь перетащить всё туда. Или ложись прямо гостиной… В общем, делай как хочешь, — равнодушно заключил Хит и, после короткой паузы, добавил: — Ключи оставляю здесь. Поняв, что он уходит, я рванулась вслед. Не думая, быстро преодолела расстояние и окликнула его, когда Хит уже дошёл до двери. — Хит, подожди! Ты что, правда собираешься просто уйти? — А на что это похоже? — он даже не обернулся, только голос стал холоднее. Разговор со мной его утомлял. — Но почему именно сейчас? — я шагнула ближе, чувствуя, как в груди поднимается тревога. — Я не хочу оставаться здесь одна. Вдруг что-нибудь случится… Хит наконец посмотрел на меня, медленно, с тем самым насмешливым выражением, от которого становилось обидно. — Например? — Да что угодно, — прошептала я, качнув головой.  — Единственная опасность, что ждёт тебя в этой квартире, смерть. Именно я буду тем, кто её принесёт. И чем дольше ты будешь продолжать ныть, тем ближе этот срок. Мой предел терпения на сегодня исчерпан. Я не успела и слова вымолвить, дверь со звоном хлопнула прямо перед моим лицом. Звук ударил по ушам, я глухо застонала и в бессильной ярости топнула ногой. — Придурок! — выкрикнула я в пустоту. И, странное дело, стало легче. Кухня оказалась упорядоченной и просторной. На полу мелкая плитка, выложенная ровными квадратами, на несколько тонов темнее стен. Вдоль них тянулись литые шкафы матового серо-бежевого цвета, высокие и гладкие, с едва заметным отблеском. По центру стоял мраморный стол для готовки, над которым свисали три длинных чёрных лампы в стиле лофт. Рядом стояли четыре барных стула с тёмными бархатными сиденьями. У окна круглый обеденный стол и три стула в мягкой терракотовой обивке. В холодильнике выбор оказался скромным, но вполне продуманным. На нижней полке стояла большая упаковка колы в жестяных банках, в дверце несколько бутылок водки, три портвейна и целая коллекция энергетиков. Выше лежала запечатанная упаковка ассорти из сыров, нарезанных аккуратными ломтиками, рядом такая же с мясной нарезкой, банка оливок, сливки, лоток с яйцами и пара соусов: острый и кисло-сладкий. В выдвижном ящике нашлись несколько фруктов и одинокий лимон. Что ж, даже неплохо. Отыскав сковородку, я включила индукционную плиту и принялась искать масло. После тщательного обыска всех шкафчиков выяснилось, что из продуктов у Хита есть только пять бутылок виски. Ни масла, ни каких-либо специй. «Ну ладно, без масла тоже, наверное, можно», подумала я и, решив, что соус спасёт любую катастрофу, разбила яйца прямо в сковородку. Это была ошибка. Первое упало вместе со скорлупой, второе получилось почти идеально, а третье растеклось по дверце кухонного шкафа. Пока я судорожно искала тряпку, яйца начали подгорать. Я в панике отключила плиту, выдвинула подряд все нижние ящики и наконец нашла пачку салфеток. Вытерев слизь и выкинув всё в урну, я почувствовала запах гари. Сковорода дымилась. Оказалось, что я не выключила плиту, а наоборот, прибавила температуру. Отличная работа, Сарада… В итоге осталась без ужина, без настроения и почти лишила Хита сковородки. Конечно, можно было попробовать ещё раз, но перспектива спалить чужую квартиру выглядела слишком реальной. Пока я отмывала кухню от последствий своего «таланта», желание готовить исчезло окончательно. Съев зелёное яблоко, я пересекла гостиную, вышла в слабо освещённый коридор и, проходя мимо настенных ламп, свернула в комнату Хита. Я распахнула дверь и, нащупав рукой выключатель, нажала на него. Комната осветилась, и передо мной открылось пространство, выдержанное в минималистичных тонах. На полу лежал тот же медовый паркет, что и в гостиной, только здесь всё было намного строже и упорядоченнее. Стены были молочными, с широкими белыми галтелями под потолком и узким рельефным молдингом, проходящим по периметру комнаты. Справа стояла большая кровать из чёрного дерева, без украшений, с высоким изголовьем, прорезанным ровными линиями. По обе стороны от неё прикроватные тумбы того же цвета, на каждой по небольшой лампе с матовым абажуром. Слева от входа громоздился высокий угловой шкаф, вытянутый до потолка, на тонких ножках, с блестящими ручками цвета бронзы. Немного дальше, у угла, я заметила дверь, за которой, по всей видимости, находилась ванная комната.  Прямо напротив меня во всю стену тянулись два окна, закрытые лёгкими занавесками цвета айвори. Поверх них спускались плотные шторы из чёрной твидовой ткани, создавая ощущение полной замкнутости. Подойдя ближе, я поняла, что за ними скрывается выход на балкон. Открывать его не стала, решила оставить это на утро. Возле окна стоял небольшой круглый столик на высокой изящной ножке, рядом мягкое кресло с закруглённой спинкой. В центре комнаты лежал ковёр, в котором чёрный оттенок плавно смешивался с белыми и тёмно-синими прожилками. Узор был неразличим, растворялся в переплетении волн, создавая глубокое пятно посреди комнаты. Но что меня больше удивило… вернее, привлекло внимание, так это несколько полотен, висящих по левую стену. В них считывалась тень насилия: размытые отпечатки рук, красные линии, похожие на порезы, и едва заметные силуэты лиц, уводящие взгляд вглубь. Это не было мрачно, скорее… притягательно. Я открыла дверь, ведущую в ванную. Свет включился сразу, и я на секунду задержала дыхание. Стены отделаны светлым камнем с тёплым бежевым оттенком, а пол покрывала мелкая, немного шершавая мозаика. Слева вытянулась длинная раковина из матового чёрного мрамора, под ней несколько закрытых шкафчиков. Над раковиной тянулось большое зеркало во всю стену, рядом стеклянная душевая кабина, напротив стояла ванна на массивном основании. На полке у зеркала я заметила аромадиффузор с чёрными палочками, от которых в воздухе витал лёгкий запах древесины и цитруса. Я не раздумывала долго. Хотелось смыть с себя всю эту дорогу. Включив горячую воду, я быстро сняла одежду и оставила всё на полу. Струи обрушились на плечи, и тело наконец расслабилось. Кажется, я стояла там долго. Время растянулось, растворилось вместе с паром. На полке возле душа стояли несколько флаконов: разные, но все мужские. Я взяла первый попавшийся гель, густой, с запахом пачули и чёрного перца, потом наугад открыла шампунь. Пахло бергамотом. Когда кожа начала стынуть, я вышла, взяла висящее полотенце и обмоталась им. Собрав одежду, я бросила взгляд на зеркало: волосы прилипли к щекам, глаза усталые, но в этом взгляде было странное спокойствие. Хоть немного, но легче. Я вышла в коридор, оставляя за собой след влажных шагов на полу, и направилась к поиску прачечной. В первой комнате, куда я заглянула, действительно ничего не было. Только кровать с чистым белым матрасом, шкафом и комодом в углу. Закрыв дверь, я открыла следующую, и ещё до того, как щёлкнула выключателем, в нос ударил запах моющих средств. Здесь находилось всё, что нужно: стиральная машина, сушилка, гладильная доска, парогенератор, моющий пылесос. Вдоль стены стояли две корзины для белья, одна из них пустая, в другой одежда Хита, та самая, в которой он был, когда приехал за мной. Рядом стоял узкий высокий шкаф, в котором я нашла аккуратную стопку чистых полотенец. В другом, поменьше и чуть дальше по стене, оказались различные средства для уборки, сложенные тряпки, несколько видов порошков и кондиционеров. Закинув в стирку свою одежду, я так же добавила вещи Хита, решив, что хуже от этого не станет. С машинкой разобраться оказалось проще простого: на панели всё было расписано по минутам, режимам и температурам. Гораздо понятнее, чем плита на кухне. Сыпнула порошок, добавила немного кондиционера и включила стирку на один час. Когда барабан начал вращаться, я вернулась в спальню и обеими руками потянула за створки большого шкафа. Почти вся одежда в нём была выдержана в тёмных оттенках. На вешалках всё висело безупречно ровно: брюки, джинсы, рубашки, блейзеры, мягкие джемперы. Чуть сбоку спортивная одежда, сложенная по цветам. За следующими дверцами верхняя одежда: плотные пальто, короткие куртки, несколько бомберов, утеплённые жилетки, пиджаки.  Я открыла следующую секцию. Там были ровные стопки вещей: множество футболок, дополнительные кофты, домашняя одежда. Всё настолько аккуратно, что мне стало даже немного неловко от того, что  я вторгалась в его личный порядок. Ещё дальше оказались широкие дверцы с множеством полок, где стояла обувь. Она была разной: классическая, повседневная, спортивная. Каждая пара выстроена в линию, пятка к пятке, носок к носку. И наконец последняя секция. Внутренний стеллаж с тремя рядами выдвижных ящиков. В одном ящике лежали ремни, аккуратно разложенные по отделениям, рядом несколько галстуков, в другом часы. Я насчитала семь моделей и сразу отметила, что Хит знал в этом толк. Часы в нашей семье всегда считались признаком вкуса и статуса, и я невольно оценила каждую деталь. Большинство из них были из белого золота, холодного и благородного, лишь несколько на кожаных ремешках, одни черные, другие тёмно-синие. Все безупречно сдержанные, дорогие, без намёка на показную роскошь, но с тем самым внутренним весом, который чувствуется сразу. В последнем лежали три футляра с солнцезащитными очками, я только провела по ним взглядом, не став раскрывать и задвинула ящик обратно.  Прямо над ними тянулась узкая полка, и на самом краю стоял один-единственный флакон парфюма. Я потянулась к нему даже не думая, сняла крышку и вдохнула солёно-сладкий аромат. И да, это был он. Запах Хита. Я стояла неподвижно, пока этот запах не заполнил грудь до самого горла. Невероятно маняще. Через несколько минут я с усилием поставила флакон обратно, оторвав от себя. Закрыла дверцы и без тени угрызений вытащила первую попавшуюся футболку. Простая, чёрная, без единой детали. Скинув с себя полотенце, надела её и почувствовала, как по телу растекается вялость, перемешанная с внезапной сонливостью. Включив прикроватную лампу, я погасила основной свет и, сняв с кровати покрывало, забралась под белоснежное одеяло. На изголовье лежали четыре подушки, две большие вытянутые и две чуть меньше. Обняв одну из них, я устроилась поудобнее и уловила едва заметные отголоски того же парфюма. Менять постельное бельё вдруг показалось лишним. Может, во всём была виновата усталость. Или просто не хотелось стирать то, что ещё хранило его присутствие.