Траектория боли, которой мы стали

Сарада

Я успела понять за время пребывания в этой квартире, что часы и дни окончательно утратили здесь всякое значение. Я даже не знала, какое сегодня число, хотя, кажется, с моего приезда в Рокфорд прошла ровно неделя. После того исступления, граничащего со смертью, что произошло между мной и Хитом, мы почти не разговаривали. Наше общение свелось к редким, обрывистым фразам. Я благодарила, извинялась, если мешала, спрашивала о еде, просила разрешения надеть его футболку, пока мои вещи в стирке, заверяла, что ключи можно не оставлять, раз я всё равно никуда не собираюсь, и один раз даже попросила передать привет Виктору. Полагаю, излишне говорить, что инициатором этого монолога была исключительно я. Со стороны Хита в ответ звучали лишь сдержанные хмыканья и кивки. Впрочем, уже можно было считать успехом то, что в мой адрес не летели привычные «заткнись на хрен», «хватит ныть» или «долбаная идиотка». Но вот в чём заключалась главная проблема: эта молчаливое перемирие не приносило мне ни капли радости. Я понимаю, что сейчас могу звучать как та самая «поехавшая сука», кем он меня недавно назвал. И моё ответное «стала я такой только из-за тебя» было сейчас на удивление правдивым. Ведь подобное со мной никогда раньше не случалось. Вся моя прежняя жизнь была довольно предсказуемой. Она вращалась вокруг учёбы, работы и редких встреч с Камелией, которые с каждым годом становились всё короче из-за моей занятости. Если и выпадал свободный день раз в несколько месяцев, я могла позволить себе поездку в особняк, чтобы повидать семью на выходные. В общем, всё было четко распланировано, отлажено и подчинено строгому графику. А потом появился Хит, и всё это рухнуло. Теперь я ничего не держу под контролем. Я с трудом припоминаю, как вообще могла годами существовать в том размеренном, неспешном ритме, когда сейчас, пребывая в казалось бы полном душевном спокойствии, готова лезть на стену от одного лишь желания вывести его из себя. Мне до боли хочется найти причину, разозлить Хита, заставить обрушить на меня свой гнев и хоть как то проявить себя… Боже, как же я хочу с ним поругаться. Меня раздражает его безразличие, эта ледяная безмятежность, полное отсутствие эмоций и та резкость, с которой он обрывает любую попытку диалога. Хотя нет, «раздражает» это не совсем то слово. Мои собственные мысли и желания становились мне всё более чуждыми и необъяснимыми. Я ловила себя на ощущении полной потери управления над собственной личностью, и это было, пожалуй, самым странным и непривычным чувством за всю мою жизнь. Прозвучит как полное душевное отклонение, но несколько раз мне до слёз хотелось просто сорваться на вопль. Да, я прекрасно понимаю, как это звучит, и сама с трудом верю, что в моём сознании могут уживаться столь противоречивые и иррациональные порывы. Но виной всему Хит. Я клянусь, это целиком и полностью его вина. Именно он превратил меня в больную, одержимую и зависимую дуру, которая уже не принадлежит самой себе. Я и вправду схожу по нему с ума. Уверена, меня отделяет совсем немного от той последней черты, за которой последует полное уничтожение. И судя по тому, как уверенно и точечно Хит действует, именно к этому всё и идет. Он отлично справляется со своей задачей. Порою мне кажется, что это и есть его главный план по быстрому и окончательному избавлению от Сарады Де’Лоренте. И когда в конце концов обнаружат мое тело, Хит окажется совершенно ни при чём. В графе «причина смерти» будет стоять единственное, ни у кого не вызывающее сомнений слово: самоубийство.  А ещё я не могу забыть наш последний, двусмысленный диалог. Хит требовал честности, а когда я заставила его взглянуть в лицо собственным чувствам, он попытался обратить всё в угрозу. «Если я однажды позволю себе по-настоящему это почувствовать, то уже не ограничусь словами». Это должна была быть устрашающая перспектива, но почему-то внутри меня она вызвала лишь томлёное ожидания. Даже эйфорию. Потому что за этой угрозой я услышала нечто иное, похожее на признание. Признание в том, что его контроль не безграничен, что под холодной поверхностью бурлит нечто другое. И этот вопрос, который сорвался у меня совсем бездумно: «А ты? Разве нет?» Господи, я увидела, как он дрогнул. Не физически, нет. Но в его глазах, в этой микроскопической задержке перед ответом, я увидела ту самую трещину. Хит был ошеломлён. Ошеломлён тем, что я не отступила, не испугалась его намёка на насилие, а напротив, пошла дальше, ткнув его в собственное падение. Хит назвал это «расчетливым прыжком», попытавшись снова надеть маску всевидящего стратега. Но это была ложь, и мы оба это знали. Что-то между нами изменилось, когда я сказала о скорости падения. Он не просто прыгает. Он падает вместе со мной, и это его пугает больше, чем Хит готов признать. А затем последний, удушающе спокойный выстрел: «Удачи с твоими догадками. Надеюсь, они скрасят тебе вечность падения». Хит думает, что закончил разговор, что отбросил меня назад, в роль маленькой девочки, строящей догадки. Но он ошибается. Хит вложил в мои руки клинок, позволив увидеть свою уязвимость. И теперь этот клинок не оружие для атаки, а инструмент. Инструмент, чтобы нащупать контуры той бездны, о которой Хит говорит. Он боится, что, сорвав маску, я увижу не лицо, а пустоту. Но что, если под ней скрывается не пустота, а просто… человек? Испуганный, жестокий, раненый человек, который, как и я, неистово боится собственного падения. И теперь главный вопрос уже не в том, кто из нас прав. А в том, хватит ли у меня смелости продолжать падать, чтобы однажды услышать не обрывки, а его настоящий голос.  С того дня Виктор заезжал несколько раз, и в эти редкие часы в квартире воцарялась нормальность. Мне становилось хоть немного веселее, и я забывала обо всём, кроме звучного, живого смеха, который дарило его общество. Чувство юмора, ироничное и неунывающее, было несомненной сильной стороной Виктора. Ту немного неловкую, вынужденную близость мы обрели, пока «работали» сообща над ранами Хита. Тогда между нами установилось нечто вроде молчаливого товарищества, основанного на общей заботе, пусть и с совершенно разных позиций. Я, конечно же, предпринимала робкие попытки выудить у него хоть крупицу информации о Хите, надеясь сложить из разрозненных фактов какое то понимание этого человека. Но Виктор оказался настоящим другом, тем, кого не проведешь наигранной невинностью. Он мастерски уклонялся от прямых ответов, переводил всё в шутку или отделывался настолько общими фразами, что любой намёк на конкретику в них полностью отсутствовала. Его ответы были похожи на гладкий камень, не за что зацепиться. В итоге я сдалась и оставила эти попытки. Даже в те моменты, когда мы оставались на кухне один на один, ужиная пиццей, или когда Хит уходил в душ, а мы с Виктором смотрели фильм, я ни разу не возобновляла своих расспросов. Честно говоря, во мне ещё теплилась готовность применить больше хитрости и настойчивости, но одна мысль останавливала напрочь: а что если он передаст Хиту, что я устраиваю допросы за его спиной? Перспектива вызвать новую волну недоверия и отчуждения пугала больше, чем неведение. Это могло отдалить его от меня еще сильнее, возведя между нами новую, еще более высокую стену. А та глыба льда, что легла между нами сейчас, и без того казалась мне непреодолимой. Я безуспешно пыталась проломить её хотя бы по краям, но все мои усилия разбивались о его непробиваемое равнодушие. Кстати, о поломках. Несколько дней назад в ванной комнате Хита установили новую дверь и повесили зеркало. Я совершенно не слышала, как это происходило. Проснувшись ближе к обеду и зайдя в его комнату за футболкой, с изумлением обнаружила эти перемены. До сих пор не вполне верится, что всё это случилось наяву. Но больше всего меня тревожило не это, а та лёгкость, с которой Хит выломал тогда дверь и разбил зеркало. Лёгкость не физическая, с этим как раз всё ясно, а внутренняя. Для таких действий нужна особая моральная готовность, некое предельное состояние. Дверь ещё можно было списать на сиюминутную вспышку ярости, на бурю эмоций и лихорадочное желание вытащить меня из укрытия. Однако зеркало… Это ведь был не единственный удар. Проломить его с первого раза невозможно, потребовалось минимум три, если не больше. Что же заставляло Хита снова и снова поднимать руку, уничтожая собственное отражение? Согласно любой логике, избавившись от главной проблемы, то есть от меня, вышвырнув из квартиры, Хит должен был испытать освобождение. Но почему то этого не произошло. Тогда напрашивается другой, куда более серьёзный вопрос: неужели причиной всему стала та самая банка колы? Дверь, изгнание, разбитое зеркало, а затем и мой собственный срыв, когда я едва не лишила жизни Хита. Стоит мне лишь вспомнить об этом, как внутри всё обрывается и хочется выть от осознания простого, чудовищного факта: это сделала я. Я… Человек, которого в нашей семье всегда считали эталоном самообладания и рассудка. Порой, вспоминая исповеди своих клиентов, их рассказы об абьюзивных партнёрах, о проблемах с психикой, вспышках неконтролируемого гнева и полной неспособности держать себя в руках, я с ужасом ловлю себя на мысли, что даже отдалённо не могла представить, каково это на самом деле. В теории всё казалось таким понятным: я внимательно выслушивала их, анализировала триггеры, предлагала стратегии, дыхательные практики, методы отвлечения, ведение дневника эмоций. Я видела в их историях некую внешнюю, клиническую проблему, которую можно разобрать на составляющие и решить с помощью правильных инструментов. Но в реальной жизни, когда я сама оказалась по ту сторону баррикад, все эти знания рассыпались в прах. Столкнувшись с собственной тьмой, я не вспомнила ни об одной методике. Не было никакого анализа, лишь слепая, всепоглощающая злость, что сожрала всё: и профессионализм, и самоуважение, и саму мою суть. Теория стала беспомощным шепотом на фоне урагана собственных эмоций. Прийти к тому, что сама превратилась в ту, кого учила спасаться, хуже любого поражения. Разница между знанием пути и умением по нему идти оказалась пропастью, в которую я провалилась, утащив с собой всё, кем я себя считала. А ещё, ко всем прочим переменам, я теперь живу в гостевой спальне. Так получилось само собой. Я перебралась туда когда мы перекладывали Хита на его кровать, и с тех пор так и осталось. В этой же комнате, в пустой глубине шкафа, я нашла несколько комплектов свежего постельного белья. Застелила матрас пахнущей чистотой простыней, потихоньку стащила у Хита одну подушку и футболку, пока его не было дома, превратив её в свою пижаму, и забрала из гостиной мягкий плед. И мне было вполне комфортно. Даже более чем. В квартире постоянно было жарко, и большое тёплое одеяло мне бы только мешало. Однако меня огорчал тот факт, что теперь, чтобы просто увидеть Хита, мне приходилось постоянно подлавливать его в гостиной или на кухне, притворяясь, что наши встречи случайны. Я просыпалась, но его уже не было дома. Он возвращался обычно глубокой ночью, а теперь, когда его личная комната наконец освободилась от моего присутствия, Хит проводил там почти всё время. И, к моему глубочайшему сожалению, я ничего не могла с этим поделать. Это отдаление было невыносимее любых слов, которые он мог бы сказать.

***

Я стою на коленях на обледенелом асфальте, острые грани щебня впиваются в кожу, сквозь тонкую ткань. Ледяной ветер выжигает лёгкие при каждом вдохе. — Пожалуйста, не делайте этого… — голос срывается в истеричном вопле, звучит хрипло и безнадёжно. — Прошу вас!  — Заткнись, стерва! — рычит мужчина, сковывающий мои руки за спиной. Его пальцы впиваются в запястья, как стальные клещи. Второй, в чёрном пальто и надвинутой на глаза шляпе, держит Роберта за волосы, приставляя ствол к его виску. Я вижу, как мышцы на шее Роберта напрягаются, но его голос поразительно ровен: — Сарада, всё будет хорошо. Закрой глаза, хорошо? — Нет, Роб… — я мотаю головой, слёзы текут по лицу ручьями. — Я не могу… не могу… Попытка вырваться оборачивается резким ударом по лицу. Я падаю, захлебываясь рыданиями и солоноватым вкусом на губах. — Не трогайте её, ублюдки! — Роберт бросается вперёд, но третий мучитель появляется из ниоткуда. Глухой удар ногой в живот заставляет Роберта сложиться пополам. Они пинают его с непрерывной жестокостью, их тяжёлые ботинки со стуком обрушиваются на голову, спину, почки. Хруст ломающихся рёбер отдается в костях.  — Остановитесь! Ради всего святого! — я кричу, но мои слова тонут в хриплых вздохах и звуках избиения. Из разорванного рта Роберта хлещет алая пена, растекаясь по снегу сюрреалистичными узорами. Его тело бьется в конвульсиях. — Животные! — выплёвываю я, захлёбываясь ненавистью. — Мой отец найдёт вас! Вы будете мучиться за каждый удар! Один из палачей поворачивается ко мне. Даже в полумраке я вижу его оскал. — Слышал, ребята? Кажется, мы напугали принцессу…  Второй приближается к Роберту, приставляя пистолет к его затылку. — Нет… нет… — шепчу я, ощущая ужас. — Роберт… нет… — Поздно, — ухмыляется мужчина. Первый выстрел раздаётся оглушительно громко. Пуля входит ниже лопатки, вырывая лоскуты плоти. Тело Роберта дергается, из раны хлещет тёмная кровь. Второй выстрел в поясницу. Последующие два поразили основание черепа. Одна из пуль прошла навылет, создав выходное отверстие размером с кулак. Я смотрела, как затылок Роберта перестал существовать. На его месте появилось нечто бесформенное, кровавое, усеянное мелкими белыми точками. Что то серое и желеобразное, должно быть мозг, медленно сползало по его шее на землю. Снег впитал кровь, превратившись в ужасающую кашу из алого, белого и серого. Воздух наполнился медным запахом крови и чем то ещё, сладковатым и тошнотворным. Но они не останавливались. Выстрел за выстрелом разрывали молчание, пули входили в безжизненную плоть с влажным чавканьем. В последний раз, когда ствол коснулся виска, из рта Роберта вырвался лишь багровый пузырь с осколками зубов, бессильно лопнувший на снегу. Я просыпаюсь. Это был сон… Всего лишь сон. Осознание накатило на меня волной, сначала принеся с собой щемящее облегчение, которое вымыло из меня весь воздух и заставило судорожно вздохнуть в подушку. Но почти сразу же его место занял пронизывающий каждую клетку страх. Роберт… Он был лишь частью кошмара, но остальные? Отец, дедушка, бабушка, Аарон, двойняшки, Николь, дядя… Я не видела их уже неделю. Целую неделю я была отрезана от дома, от их жизней, не зная, что происходит за стенами этой квартиры. Если за это время что-то случилось? Новое нападение. Вдруг кого-то не стало? Или не стало всех?.. Эта мысль, чудовищная и неконтролируемая, разрослась внутри меня, вытеснив всё остальное. Меня охватила такая паника, такой всепоглощающий ужас, что я уже не соображала, не могла думать ни о чём другом. Только они. Только возможность их смерти. Я сорвалась с кровати, ноги сами понесли меня через тёмную комнату, в коридор. Я ворвалась в соседнюю ванную, с силой ударив ладонью по выключателю, и ослепляющий свет на мгновение резанул глаза. Я с трудом поймала равновесие, ухватившись за раковину, и с надеждой открыла кран, подставив лицо под ледяные струи. Вода текла по коже, стекала за воротник футболки, но это не приносило успокоение, не смывало нарастающую истерику. Наоборот, холод лишь обострил ощущение кошмара, вышедшего за границы сна. Меня начало трясти, мелкая, неконтролируемая дрожь, сковывающая все тело. Дыхание перехватило, в груди застучало бешеным, неровным молотком, и я поняла, что начинаю задыхаться. Воздуха катастрофически не хватает. Ноги подкосились, и я медленно сползла по мраморной плитке на пол. Всё внутри горело огнём паники. И тогда, сидя на полу в луже воды, в ослепительном свете, от которого слезились глаза, меня накрыло окончательно. Это была уже не просто тревога, это была всесокрушающая паническая атака, стиравшая всё вокруг. Мир за пределами этой ванной перестал существовать. Разум заполонила одна единственная, навязчивая, бредовая мысль, которая крутилась в голове с невероятной настойчивостью, как заевшая пластинка: они мертвы. Все мертвы. Отца убили. Дедушку убили. Бабушку. Аарона. Всех. Никого не осталось. Я одна. Совсем одна. Эти слова, эти образы, яркие и чудовищные, наседали на меня, не оставляя ни секунды передышки. Я схватилась за голову, пытаясь выгнать их, но они были сильнее, они были повсюду. Я сходила с ума прямо здесь, рыдала громко, безутешно, захлебываясь слезами и собственной беспомощности, чувствуя, как рассудок плавится, уступая место абсолютному, беспросветному хаосу. И тогда в этот водоворот невменяемости ворвался голос. Твёрдый и знакомый, он прорезал пелену истерики, даже не будучи понятым. Я понимала, что это Хит, но слова его не долетали до меня, превращаясь в сплошной сумбур, поверх которого продолжали звучать лишь мои собственные рыдания и словесная ахинея. Я чувствовала, как руки Хита легли мне на плечи, сначала осторожно, а потом крепче, пытаясь встряхнуть, вырвать из этого ступора. Но мое тело не слушалось, оставаясь одеревеневшим от ужаса, а из губ продолжали вырываться одни и те же фразы, словно я находился в каком-то гипнотическом трансе. — Они убили их… моя семья мертва… никого больше нет…  И лишь когда ладони Хита с силой сжали моё лицо, грубо развернув его к себе, комната внезапно обрела контуры. Пальцы впились в кожу, заставляя замолчать судорожный поток. Мой заплаканный, ничего не видящий взгляд встретился с его. В тёмно-серых глазах Хита не было ни привычной насмешки, ни холодности, лишь сконцентрированная настороженность. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и в этой давящей тишине мой внутренний вихрь на секунду затих, выдохшись. А потом я снова зашептала. Уже не крича, а беззвучно шевеля губами, покачиваясь из стороны в сторону, как маятник, отсчитывающий последние секунды моего разума. — Они мертвы… — выдохнула я, и слова повисли между нами мрачным облаком. — У меня больше никого нет… Их убили…  И снова, и снова, и снова, как заклинание, которое уже потеряло всякий смысл, но было единственным, что осталось. — Послушай меня, — голос Хита был низким и ровным.  Неотрывный взгляд по прежнему прикован ко мне. Пальцы ослабили хватку на моём лице, но не отпустили его полностью. — Они мертвы, — продолжала я, всё так же качаясь. — Моя семья… — Я знаю, что тебе показалось, — прозвучало в ответ, всё так же спокойно. — Но это был сон. Только сон. Слова доносились издалека, не сразу достигая сознания. Я молчала, уставившись в пространство перед собой, всё ещё ощущая прохладу пола и влажность на щеках. — Никого больше нет, всех убили… Они мертвы…  Внимание Хита было полностью сосредоточено на попытке до меня достучаться. — Это не так, — мягко заверил он. — С твоей семьёй всё хорошо. Ты можешь мне верить. Его слова казались такими далёкими, такими не имеющими отношения к тому убеждению, что продолжала бушевать внутри меня.  — Ложь, их убили, — слёзы снова потекли по моим щекам. — Всех… я знаю это…  — Дыши, — голос Хита прозвучал чётче, в нём появилась лёгкая, но властная команда. — Давай, сделай глубокий вдох. Но я не могла дышать. Воздух застрял в горле, и я закашлялась, пытаясь вдохнуть. Его лицо передо мной поплыло, и я начала терять связь с миром, погружаясь обратно в пучину паники. — Не трогай меня! — сорвалась я, поднимаясь на ноги. — Отстань! Оставь меня! Я оттолкнула его, и сама едва не рухнула на скользкий кафель, но Хит поймал меня, обвитив рукой вокруг талии. Его прикосновение обожгло, как раскалённое железо. — Дай мне пройти! — я билась в его объятиях, пытаясь высвободиться. — Я не хочу тебя видеть! Ты… ты всё зло… всё из-за тебя… — Успокойся, — прозвучало прямо над ухом. — Ты в безопасности. — В безопасности? — я залилась истерическим смехом, переходящим в рыдания. — Ты смеешь говорить это? Они все мёртвы из-за вас! Из-за тебя! Я наконец вырвалась и сделала несколько шатких шагов в коридор, спотыкаясь о собственные ноги. — Я не могу… не могу это вынести… — я схватилась за голову, чувствуя, как квартира плывёт. — Они все там… одни… — Хватит. Это был сон. Только сон. Хит снова был рядом, его руки легли мне на локти, пытаясь прижать к стене. — — Не верю тебе! — я закричала, пытаясь вырваться. — Ни одному твоему слову! Ты врёшь! Они умерли, а я здесь… с тобой… Все мертвы!  — Слушай меня, — он потряс меня, и в его голосе впервые прорвалась сталь. — Твоя семья жива! Я проверю это, если ты сейчас же не успокоишься. — Нет!!! — это было уже не слово, а умоляющий визг, полный такой боли, что горло тут же сжалось спазмом. — Не трогай их! Не подходи к ним! Лучше убей меня… просто убей… Но не трогай мою семью.. Нет, нет, нет… Только не их, пожалуйста…  Последние вышло шёпотом, и силы окончательно оставили меня. Я обмякла, скатываясь по стене, беззвучно рыдая, и всё ещё повторяя сквозь слёзы:  — Убей… лучше убей…  — Это был сон, — прозвучало настойчивее. Хит опустился на корточки, заглянув мне в лицо. — Ты слышишь меня? Кошмар. Его не было. — Нет... — я мотала головой, сжимая веки, пытаясь вытереть изображения разрывов и крови. — Я видела... я всё видела... — Ты видела сон, — повторил Хит, пытаясь заглянуть мне в глаза. — Только сон. Твоя семья в безопасности. Они дома. Они живы. — Но Роберт... — мои пальцы впились в колени, сжимая их. — Они стреляли... я слышала... Машина, а потом… кровь… Много крови… — Роберта нет, — в его интонации не было жестокости, лишь неоспоримая констатация факта. — Его не было в той машине. Его не было с тобой. Это был сон. Твой разум сыграл с тобой злую шутку. Каждый из них жив, слышишь? Хит протянул руку к моему локтю, собираясь помочь, но я резко отбросила её, почти со злостью. — Нет… — пробормотала я. — Нет, ты не понимаешь, они были там… Я видела кровь, я слышала выстрелы… Это не сон, это было так реально… Они нашли нас, они стреляли в Роберта, а значит… Моя семья… Они сделают тоже самое, убьют их… Я ничего не могла сделать, я просто смотрела, а Роберт… Он сказал закрыть глаза, но я могла, я не могла… я не… Стрелять… кровь… много, много крови… Я говорила, тараторила, сама не понимая, что несу. Слова сливались в один сплошной поток ужаса. Глаза были широко раскрыты, но не видели ничего, кроме тех образов, что продолжали преследовать меня. Я уже не слышала собственный голос, не чувствовала пола под ногами, не осознавала ничего, кроме всепоглощающей паники. И тогда сквозь этот шум прорвался его голос, короткий, властный и резкий: — Сарада! Одновременно с этим руки Хита с силой сжали мои плечи, встряхнув так, что стало больно. Воздух с силой вырвался из лёгких, и поток бессвязных слов разом оборвался. Я замерла, тяжело дыша. Глаза беспомощно забегали по сторонам, пытаясь сообразить, что происходит, где я. И наконец встретились с его взглядом. Суровым, тёмным и пристальным.  — Твоя семья жива, — сказал Хит, делая паузы между словами. — Они в порядке. С ними всё хорошо. Поверь мне, я точно знаю.   Продолжая вслушиваться в его слова, я пыталась пробиться сквозь туман кошмара, что всё ещё цепко держал мой разум. — Дыши, — он приказал мягко, но чётко. — Глубоко. Вдохни и скажи мне, что это был сон. Я сделала прерывистый, дрожащий вдох. — Это... это был сон, — беззвучно выдохнула я, всё ещё не веря. — Снова. — Это был… был сон, — на этот раз голос дрогнул чуть меньше. Хит не отпускал. Его глаза был прикован к моему лицу, выжидающе и напряжённо, пока я, всё ещё плача, но уже тише, пыталась вдохнуть воздух в свои спавшиеся лёгки. — Ещё раз. — Это был сон. — Это был сон?  — Да, — прошептала я, кивая. — Сон… только сон. Это был сон. Осмысление ого, что весь этот кошмар не был реальностью и моя семья жива, нахлынуло такой волной облегчения, от чего я вновь разрыдалась. Но теперь слёзы были светлыми, от счастья. Ноги вдруг стали ватными, земля ушла из под них. Мне захотелось присесть, не от слабости, а чтобы почувствовать под коленями твёрдую опору, вернуть телу хоть какую то тяжесть. Хит уловил это движение, и в ту же секунду его ладонь легла мне на талию, подхватывая на руки раньше, чем я успела пошатнуться. Я, наверное, должна была что то сказать: попросить отпустить или пробормотать благодарность. Но вместо слов из горла рвался лишь приглушённый, сдавленный плач, и я не в силах была с ним справиться. Не нужно было вглядываться в темноту, чтобы понять, где мы. Воздух здесь был холоднее, чем следовало, и этого хватало, чтобы ощутить, это комната Хита. Он уложил меня на кровать, потом подошёл к балкону и закрыл неплотно притворённую дверь. По коже сразу пробежали мурашки, и я, всё ещё дрожа, забралась под одеяло, подтянув его до подбородка. — Принести тебе что-нибудь? — спросил Хит, остановившись у подножия кровати. Слабый свет из гостевой ванной едва дотягивался до комнаты, скользя по полу и выхватывая только порог. Этого света не хватало, чтобы разглядеть его лицо, но нижняя часть тела угадывалась отчётливо. На нём были только пижамные штаны, и я вдруг заметила, что синяки на теле исчезли совсем, оставив лишь два тонких шрама. Но правая рука, разбитая в кровь, выглядела всё ещё плохо. Мелкие, напоминающие следы кошачьих когтей, порезы уже стянулись тонкими розоватыми полосками. Но глубокие раны, те, что рассекли кожу на фалангах пальцев, вдоль запястья и особенно на костяшках, заживали дольше. Они были изуродованы сильнее всего: разорванная кожа обнажала местами влажное, воспаленное нутро, а края ран, лишь слегка стянутые желтоватой корочкой, выглядели рваными. На запястье зиял самый длинный порез, багрово-красный и припухший. Туда осколок вошёл особенно глубоко и с размаху. При малейшем движении пальцев из трещин на сухой коже проступали крошечные капельки сукровицы. Вся рука от кисти до предплечья была испещрена тёмно-синими и жёлтыми пятнами застарелых кровоподтёков, проступавших сквозь бледную кожу. Выглядело это так, будто Хит сунул руку в мешок с битым стеклом и с силой её там сжал. И какие-то из этих ран уже никогда не затянутся до конца, оставив на его теле новые, неизгладимые шрамы. Напоминания о дне, когда Хит решил, что боль от разбитого зеркала будет слаще, чем то, что творилось у него внутри. — Нет, — ответила я. — Не нужно. Хит коротко кивнул и направился к двери. Его шаги были уверенными и размеренными. Но уже у порога, когда пальцы легли на ручку, а половина тела скрылась в коридоре, я не выдержала: — Хит! — голос сорвался, я сглотнула волнение, приподнявшись на локтях. И тихо добавила: — Ты будешь спать в гостиной? — Да. — А можешь… пожалуйста… остаться здесь… — выдох сорвался сам собой, — со мной? В ту же секунду мне захотелось вернуть эти слова обратно, я пожалела почти сразу. Что я творю? Слишком по-девчоночьи. Глупость, слабость, не то, что нужно говорить ему сейчас. Я приготовилась к усмешке, к холодной иронии, к его излюбленному презрительному взгляду и привычной дистанции. Но вместо этого Хит молча отпустил ручку, бесшумно притворил дверь и остался. Темнота, окутавшая комнату, стала плотнее, ощущение, что даже сам воздух затаил дыхание. Хит не сказал ни слова, просто шагнул обратно, и этого движения хватило, чтобы сердце забилось чаще. Во мне всё переплелось: радость, паника, восторг, тревога, облегчение, беспокойство, ликование. Всё сразу, и оттого невыносимо остро. Хит потянул край одеяла, матрас подо мной чуть просел под его весом, и он лёг рядом, положив голову на соседнюю подушку. Между нами оставалось не больше полуметра, и я поймала себя на мысли, что внутри стало спокойно. Какое-то странное умиротворение. Словно всё наконец встало на свои места. Не снаружи, а внутри. Всё, что рвалось и металось, наконец нашло место, где можно просто… быть Мне не хотелось терять это ощущение. Оно было таким шатким, что я боялась: стоит лишь вдохнуть чуть глубже, и всё рассыплется. Я не двигалась, не меняла позу, стараясь сохранить эту хрупкую тишину, в которой впервые за долгое время мне было хорошо. Хотелось остаться в ней, застыть, не позволить даже времени шелохнуться. И именно в этот момент Хит заговорил первым. — Тебе и раньше снился этот сон? — Да, — я кивнула, хотя понимала, что Хит этого не видит. — Несколько раз. — И всегда одно и то же? Или хоть что-то меняется? — Одно и то же, — ответила я и перевернулась на бок. Хит лежал на спине, глядя в потолок. — Этот сон… он не просто сон. В какой-то степени, это часть моей жизни. — Что ты имеешь в виду? — в вопросе слышалось настороженность. — Это было в января, после похорон дяди, — начала я медленно, не отрывая взгляда от темноты, где угадывались черты его профиля. — Роберт должен был отвезти меня домой. Мы выехали за территорию кладбища, и всё было нормально. Даже слишком. А потом… прямо посреди дороги оказалась машина. Какие-то люди преградили нам путь.  Я на секунду замолчала, мысленно возвращаясь в тот день.  — Из неё вышли двое. У обоих было оружие. Один сказал другому, что меня нужно забрать, а Роберта убить. И дальше всё произошло так быстро, что я почти ничего не помню. Только выстрелы, крики, запах гари, визг шин… — я сглотнула, чувствуя, как голос дрогнул. — Мы чудом остались живы. Я взяла короткую паузу, стараясь не дать волю слезам, но они уже затопили взгляд. — Но сне всё по-другому, — вполголоса добавила я. — Там они убивают его. Всегда. И это страшно до ужаса. — И тебе позволили работать после этого?  — Изначально отец хотел отправить меня в Германию, но я уговорила его дать мне время остаться и поработать. Он согласился, но только на месяц и с условием, что ко мне приставят охрану. Потом выяснилось, что в Германии сейчас небезопасно, и я осталась в Чикаго. Знаю, звучит безрассудно, но больше всего я боялась, что меня отстранят от работы. К тому же, я была на практике у своего супервизора, доктор, который, если можно так сказать… курировал мою профессиональную стажировку. Если бы всё шло по плану, через год я получила бы постоянную лицензию. Это была цель всей моей жизни. О другом я просто не могла думать. — С твоей стороны безрассудство, со стороны Майкла тупость, — отозвался Хит. — Как он вообще решился плясать под твою дудку в такой ситуации? — Нет, он хороший отец, — замешкалась я, — просто… — И поэтому ты сбежала от него? — перебил он, голос стал резче, меньше жалости, больше укола. В горле сел ком, а пальцы сами сжали край одеяла. — Я сделала это, потому что хотела отомстить, — призналась я, слова вырвались тяжело. — Хотела сделать ему больно. Чтобы отец пожалел том, как со мной поступал. Я была готова закрыть глаза на многое, смириться, вытерпеть. Даже взять эту помолвку… Хит внимал, не перебивая, и в этом молчании я собрала следующую порцию правды, которую не могла спрятать.  — Думаешь, я была в курсе, кто они такие? Я узнала обо всём уже после. Не уверена, видел ли ты новости, но Эйден Ланкастер старший, тот, что мой будущий свёкр, окружной прокурор Кук, и теперь метит в сенаторы. Он уже одержал победу внутри своей партии. Но это всё не важно, — отмахнулась я, качнув головой. — Суть в том, что меня ничего и никогда не связывало с Эйденом младшим, кроме каких-то договорённостей между нашими отцами. Я жертва обстоятельств, марионетка в политической игре, обручённая с человеком, которого знала один день. И даже несмотря на это, я была готова оставить все обиды и делать то, что от меня требовал отец. Я ведь люблю его, всегда любила и буду любить… Но то, что произошло на самой помолвке… Я сделала глубокий вдох. В памяти всплывала сцена, и от одного воспоминания во рту горчило. — Я застала Майкла со своей лучшей подругой, — выдавила я, сквозь зубы. — Камелия, сестра Роберта. Она несколько лет спала с моим отцом, скрывая всё это за обманом и предательством. Улыбалась мне в лицо, а потом… — я запнулась, не в силах продолжить. — Роберт тоже знал. И сказал: «Сарада, они взрослые люди». Взрослые люди! — с губ сорвался смешок, полный злости. — Видеть их вместе было так омерзительно…  — Он прав, — лениво бросил Хит. — Они взрослые люди, и то, что они спят, тебя не касается. — Ты это сейчас серьёзно? — я приподнялась, села, опершись спиной о изголовье кровати. — Или очередная провокация? — А похоже, что я шучу? — Хит чуть повернул голову, голос сквозил раздражением. — В провокациях ты у нас мастер, я до твоего уровня пока не дотягиваю. Ну, конечно. Я закатила глаза, решив не реагировать на этот прозрачный намёк в его словах. — Похоже на бред, — парировала я. — Но ты не можешь так думать… просто не можешь, Хит!  — Почему нет? — он хмыкнул, не меняя тона. — То, что она твоя подруга, не запрещает ей трахаться с твоим отцом. Они не дети, чтобы ждать твоего одобрения. — А тот факт, что он старше её на двадцать лет, тебя вообще не смущает? — Да хоть на пятьдесят, — фыркнул Хит. — Возраст ничего не значит. — Он знает её с самого детства, — не отступала я, стараясь не сорваться. — Мы росли вместе, она была для меня сестра. Камелия всегда… — Не важно, — перебил он резко. — Суть ты поняла. — Хорошо, — процедила я, чувствуя, как внутри всё вскипает. — Тогда представь, что у тебя есть дочь. И в один день ты узнаёшь, что она спит с Виктором. Тоже скажешь, что это не твоё дело? — У меня нет дочери, — отрезал Хит. — Но ведь когда-нибудь будет. И не верю, что ты бы смог спокойно на это смотреть. Ты бы взорвался, Хит. Я это точно знаю. — Нет, не знаешь, — тон Хита был ровным, но в нём чувствовался холод. — Ты путаешь реакцию и суть. Да, я мог бы «взорваться». Но это был бы гнев от того, что Виктор, человек с… — он на секунду замолчал, подбирая слова, — не самой лучшей репутацией, приблизился к моему ребёнку. А не от того, с кем и как она проводит время в своей постели. Есть разница между желанием защитить и желанием контролировать. Ты говоришь о втором. Я моргнула. Хит снова умудрился перевернуть всё с ног на голову, выставив мою боль мелочным желанием верховодить. — Это… это не контроль, — прошептала я, но звучало это слабо даже для моих ушей. — Это предательство. — Предательство, это когда вонзают нож в спину, — его невозмутимость становилась невыносимой. — А они просто занимались сексом. Его слова, такие спокойные и обезличенные, на мгновение выбили из меня весь пар. — И хватит приписывать мне удушающие отцовские чувства. Если бы я был недоволен выбором дочери, я бы поговорил не с ней. А с ним. И разговор был бы коротким. — Понятно, — мой голос прозвучал почти небрежно. — Значит, по твоей железной логике, мне следовало бы поступить ровно так же. Не плакать здесь, а пойти и «поговорить» с Камелией. И чтобы разговор был... коротким. Это ты мне советуешь? Наконец-то появился конструктивный план. Я позволила ядовитой насмешке повиснуть в воздухе, давая Хиту оценить всю глубину этого абсурда. — Или эти методы работают только для тебя, а остальные должны просто глотать обиды и принимать «взрослые» решения? Хит коротко и беззвучно рассмеялся в темноте. — Не надо прикидываться дурой, ты отлично поняла разницу. Месть, это привилегия, которую могут себе позволить те, у кого не осталось ничего терять. Или те, кому некуда возвращаться. А у тебя, насколько я помню, был целый дом, полный слуг и папина кредитка без лимита. Ты могла бы «поговорить» с кем угодно, но выбрала другой, куда как более театральный жест. Хит помолчал, давая мне прочувствовать укол. — И значит, ты сбежала… чтобы что? Думаешь, твой отец хлопнет себя по лбу и воскликнет: «Боже, дочь сбежала! Немедленно перестану трахать Камелию!»? Что ж, должен тебя огорчить, — он усмехнулся. — План дерьмо. — Он даже не… — начала я, но Хит, не слушая, продолжил, и его голос приобрёл ядовитую точность. — Потому что открою тебе маленький секрет: твой уход их только сблизит. Майкл поднимет всех на уши, заставит своих людей обзванивать больницы, обойти полицейские участки и хостелы, обыскивать каждую дыру Чикаго. Днём он будет отдавать приказы, строить из себя скалу… А ночью? Кому он пойдёт плакаться в жилетку, когда его никто не увидит? Меня будто ударили током. — Нет… — прошептала я. — Да, — парировал Хит, без тени сомнения. — Отрицай, если тебе так легче, но всё именно так. Мужчины устроены иначе. Вероятно, только с ней он и может позволить себе быть живым человеком. Тем, кому больно, кому можно быть уязвимым, кто имеет право на слабость и сожаление. Не станет же Майкл вываливать это всё собственной матери. Вот для этого у него есть Камелия, — он сухо усмехнулся. — И, думаю, она прекрасно знает, как успокоить расстроенного мужчину. Опыт у неё, кажется, солидный. — Нет, — повторила я, но теперь это звучало как признание. Хит добрался до гнойника, о существовании которого я боялась думать. — Ты… ты чудовище. — Нет, я просто единственный, кто говорит тебе правду, а не кормит сказками о справедливости, — отразил Хит, и в его голосе не было ни злости, ни удовольствия. Лишь слова человека, который не нуждается в доказательствах. — Хотела наказать отца? Поздравляю, ты подарила им идеальный кризис, на фоне которого их связь станет только крепче. Майкл будет винить себя, а Камелия утешать. Они будут сплачиваться, искать тебя вместе. Ночные разговоры, объятия для поддержки… Думаешь, папочка будет в эти моменты вспоминать о моральных принципах?  Меня затрясло. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить тошнотворную правду его слов. — Замолчи. — Нет. Ты сама начала этот разговор в надежде, что я буду тебя жалеть. Но я не из тех, кто гладит по головке. Ты спросила моё мнение, вот оно. Твой побег был не местью, он был подарком для них. Самый эгоистичный и короткий путь решить свои чувства, не думая о последствиях. Настоящая месть требовала бы остаться. Хит сменил положение, перевернув подушку. Сказанные им слова пульсировали где-то на границах сознания. Я не успела ни осмыслить, ни проглотить их горечь, когда он, точно добивая, решив не останавливаться: — Остаться и смотреть им в глаза каждый день. Заставить их видеть тебя и ту боль, которую они причинили. А ты… ты просто сбежала, чтобы не чувствовать её. Удобно, — хмыкнул Хит. — И теперь они там, в вашем отеле, или, может, в квартире Майкла… у него ведь есть какие-то личные апартаменты, да? Хотя какая разница. Гораздо важнее, что там ни свидетелей, ни посторонних. Только они вдвоём, алкоголь и ложное чувство вины, которое очень скоро сменится чем-то другим. Более приятным. — Замолчи! — Я вскочила с кровати, вся дрожа. — Ты ничего не понимаешь! Ты думаешь, это так просто остаться?  — Да, — холодно отозвался Хит. — Именно так. Потому что это и есть война. А не побег с поля боя. — Это не война, это пытка! — Взросление, оно и есть пытка. Просто кто-то через это проходит, а кто-то убегает в закат с эффектным, но пустым жестом. — Я не убегала! Я... я дала им понять! — Понять что? — приподнялся он. — Что ты не готова мириться с реальностью, где ты не центр вселенной? Они поняли. И, уверен, очень быстро приспособились. Во рту у меня пересохло. Сказанное им было как иглы, точные и болезненные. Логике противостоять было нечем, оставалось только голое, детское отрицание. — Ты... ты просто мерзавец! — процедила я. — Ты получаешь удовольствие, говоря это! — Нет. Мне просто скучно слушать, как умная девушка притворяется идиоткой, которая не видит последствий своих же поступков. Да и чёрт возьми, кто из нас двоих психолог, напомни? Ты ведь должна понимать это лучше меня. Хотя… — он выдал смешок, — забыл. Без шпаргалки сложновато, да? Ты ведь разбираешься в чувствах только по методичке. Больше не было слов, не было аргументов, только слепой, бешеный порыв. Руки сами потянулись к большой мягкой подушке у изголовья, и я с силой швырнула её в мужской силуэт в темноте. Подушка ударила его беззвучно, мягко и глухо, после чего упала на пол, ближе к тумбе. В наступившей тишине было слышно только моё прерывистое дыхание. Хит не пошевелился, не вздрогнул. — Обоснованно, — произнёс он наконец, и в его ровном голосе прозвучала неподдельная, даже уважительная усмешка. — Наконец-то что-то вразумительное. — Насладился зрелищем? — голос снова подвёл, сорвавшись на фальцет. — Униженная дурочка, мечущаяся по комнате? Доволен? — Зрелище так себе: сопли, истерика… Предпочитаю более изысканные развлечения. Господи, но почему он так спокоен?! Я уже не могу это терпеть! — Ага, конечно, — я фыркнула, пытаясь хоть как-то выровнять дыхание. — Твоё главное развлечение, это ломать людей. — Я не ломаю, — протянул Хит с фальшивой лаской. — Скорее, вскрываю. Больно, зато честно. В отличие от твоих сладких сказок про то, как мир должен ополчиться против твоего папочки, чтобы тебе стало легче. — Мне не нужно, чтобы мир ополчился! — взвыла я. — Мне нужно, чтобы отец понял, что сделал! — Он понял. И что? Майкл прибежит, в слезах раскается перед своей маленькой принцессой, а ты великодушно простишь, и все будут жить долго и счастливо? Это твой сценарий? Детский сад. Его издёвка, пропитанная насмешкой, прошлась по коже, как удар молнии. Я передёрнула плечами.  — Но твой сценарий явно провалился. Ты здесь, в чужой квартире, а они там, греют друг другу постель. Кто из вас наивнее? В горле встал ком. Горячий, колючий. Я сглотнула, пытаясь вымолвить хоть что-то в ответ, но Хит снова был прав. — Молчишь? — тихо поинтересовался он. — Значит, понимаешь. Уже прогресс. — Иди к чёрту, Хит! — со слезами взвизгнула я.  Сделала несколько быстрых шагов к двери, протянул ладонь ручке, пальцы уже коснулись холодного металла. — Стоять. Его голос не изменился. Он не стал громче, в нём не было угрозы. Это был ровный, выверенный приказ. И отчего-то моё тело замерло само, наткнувшись на какую-то невидимую стену. Я не смогла заставить себя двинуться дальше.  — Вернись и сядь. — Что? — прошептала я, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Перестань плакать и бежать от всего. Это не решит твою проблему, — отчеканил Хит. — Потому что дело не в отце и не в подруге. Скажи мне, чего ты хочешь на самом деле? — Ничего не понимаю, — растерялась я, чувствуя, как ладони вспотели. — Я запуталась.  — Понимаешь, просто не хочешь. Напряги мозги. — Ты меня бесишь, — выдохнула я, чувствуя, как это звучит. — Отлично, — вставил Хит с притворной вежливостью. — И что дальше? Я перестану тебя бесить, если ты просто развернёшься и уйдёшь? Это так не работает. Усталость накатила волной. Плечи опустились сами собой. — Хит, хватит. Я не понимаю твоих игр. Послышался мягкий шорох. Он поднялся с кровати. Я не видела, но почувствовала, как Хит приближается. Его шаги были бесшумны, но присутствие стало физически ощутимым у меня за спиной. — Я как раз и предлагаю перестать играть. Скажи, что у тебя в голове. — Не знаю. — Знаешь. Скажи это. — Нет. Хит оказался так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло. Его голос опустился до опасного, бархатного шёпота, в котором зазвучала нечто режущее и притягательное одновременно. — Ты хочешь, чтобы я тебя заставил? Внутри всё сжалось от стремительной, животной паники. — Я... боюсь... — Говори, — твёрдо потребовал Хит. — От того, что ты тянешь, злишь меня ещё сильнее. И тут в меня будто вдохнули жизнь. Я резко обернулась. — Так значит... ты уже зол? Наступила мгновение тишины. А потом он хрипло, почти с одобрением, рассмеялся. — Так вот оно что. — Что? — не поняла я, сбитая с толку. — Ты хочешь поругаться со мной? — протянул Хит, разгадывая сложную, но внезапно ставшую простой загадку. — Нет, — выдохнула я, отступая назад. Спина уперлась в стену, отступать было некуда. — Врёшь, — он сделал шаг вперёд, неспешный и властный. Его силуэт в темноте казался больше, заполняя собой всё пространство. — Ты ищешь повод для скандала. Потому что злиться проще, чем признать своё бессилие. — Отстань. — Я отстану, когда ты перестанешь врать, — обронил Хит ледяным тоном. — В первую очередь самой себе. Ты не хочешь, чтобы они расстались. Ты хочешь, чтобы Майкл выбрал тебя. Его слова вонзились точно в цель, в самое больное место, которое я сама боялась нащупать. — Это не правда! — Правда, — заявил Хит. — Единственная и неприглядная. Ты сбежала не из-за их связи, ты сбежала, потому что оказалась на вторых ролях в своей же жизни. И не смогла с этим смириться. Ещё шаг. Хит был так близко, что я чувствовала его дыхание.  — Я ненавижу тебя, — прошептала я, и в голосе задрожали слёзы. Но в этой ненависти не было силы, только беспомощная просьба, чтобы всё наконец закончилось. — Снова врёшь. Хит неожиданно поднял руку, и я инстинктивно сжалась, как от удара. Но он лишь положил ладонь на стену рядом с моей головой, замыкая меня в невидимую клетку. — Признайся, — прошептал Хит. — Скажи, что хочешь, чтобы отец вернулся, ползал на коленях и молил о прощении. Чтобы ты снова стала его единственной девочкой. Горло сжалось. Глаза застилало влажным туманом. Я пыталась найти слова, уколоть его, но нашла только правду. Грязную, постыдную и свою. — Доволен? — дыхание перехватило. — Ты добился? Ты вытащил на свет всё самое гадкое… — Нет, — его голос внезапно смягчился, стал пугающе мягким. Я знала этот тон, он никогда не сулил ничего хорошего.— Я только начал. Потому что пока ты не посмотришь в лицо этому «гадкому», ты так и останешься испуганным ребёнком, швыряющим подушки в тех, кто говорит тебе правду. Хит коснулся моего подбородка, заставляя поднять голову. — А ты заслуживаешь большего. — Я не хочу от него ничего, — прошептала я, но звучало это жалко и лживо даже для моих ушей. — Ты не прав. — Я редко ошибаюсь.  Он провёл большим пальцем по моей щеке, стирая слезу. Жест был непривычно нежным, и от этого по телу пробежал странный импульс. — Ты не хочешь, чтобы он вернулся, ты хочешь доказательств, что ты важнее. Что твоя боль сильнее их удовольствия. И для этого ты готова сжечь все мосты, даже если сгоришь сама. Хит наклонился чуть ближе, его дыхание коснулось моей кожи. — Это саморазрушение. Ты просто ищешь того, кто будет держать тебя за руку, пока ты совершаешь акт эмоционального суицида. — А ты? — прошептала я. — Ты хочешь быть тем, кто будет держать? Хит замер на мгновение, и в темноте я почувствовала, как всё его тело напряглось. Игра вышла за пределы слов. — Нет, — он отпустил мой подбородок, и его рука плавно скользнула вниз, по шее, едва касаясь кожи, чтобы остановиться у ключицы. Прикосновение было лёгким, как пух, но обжигало. — Я не собираюсь тебя останавливать. Если ты хочешь гореть, гори. Но сделай это красиво. Не как испуганный кролик, а как феникс. Сначала испепели всё дотла. А уж потом... — голос стал ниже, — посмотрим, что сможет возродиться из пепла. Рука Хита опустилась с плеча на шею. Пальцы не сжимались, просто лежали там, тёплые и державшие в узде, напоминая о том, кто здесь главный. О том, что любое движение только с его позволения. — Но для этого нужно перестать бояться огня. — Я не боюсь, — выдохнула я, и голос дрогнул, выдавая ложь. — Опять, — Хит довольно рассмеялся. — Ты так и не научилась врать. Говоришь «не боюсь», а вся дрожишь, как лист на ветру. Говоришь «ненавижу», а в голосе одна лишь мольба. Пальцы сомкнулись крепче, заставив меня поднять голову выше. Сердце рванулось, короткой вспышкой возвращая тот день, когда он едва ли не перекрыл мне дыхание. Схватка стала сильнее, и я не выдержала: — Хит… — Хочешь, чтобы я тебя отпустил? — презрительно усмехнулся он. — Упади на колени и попроси. Или попытайся дать сдачи. Покажи мне, на что ты наконец способна. Перестань быть этой куклой. В груди всё сжалось от гнева и унижения. — Я не кукла…  — Тогда докажи, — его тон стал резче, чем прежде. — Я видел тебя настоящую и уже не один раз. Помнишь? Хит был прав. Ужасно, отвратительно прав. Под слоем воспитания и правил клокотало нечто собственническое, необузданное, мучительное, рвущееся наружу. — Замолчи... — Только если ты признаешь, что сбежала не потому, что тебе больно. Ты сбежала, потому что твою игрушку взял кто-то другой. И вместо того, чтобы отобрать её силой, ты устроила истерику. Как маленький ребёнок. Правда жгла сильнее любого удара. Она сдирали кожу, обнажая всё самое уродливое. — Чего ты хочешь от меня? — в голосе прозвучал надрыв, предшествующий рыданиям. — Чего?! — Хочу, чтобы ты перестала прятаться. — настаивал Хит. — Чтобы наконец научилась говорить правду. Чтобы не боялась своих желаний, своих мыслей, своей тьмы. Перестань играть в правильную. Лучше спроси себя: чего ты на самом деле хочешь, здесь и сейчас? — Хорошо, — кивнула я, сглотнув. — Тогда… я хочу, чтобы ты… чтобы ты меня поцеловал.  Слова вырвались шёпотом, мягкие по звуку и жёсткие по смыслу. Я сама не поняла, откуда они взялись. Возможно, это была последняя безнадёжная попытка перевернуть доску в этой игре, где он держал все козыри. Рука Хита на моей шее замерла. Он не отстранился, не засмеялся. Но я почувствовала, как изменилось его дыхание, оно стало чуть глубже, ровнее. — Интересный ход, — произнёс Хит, и его голос приобрёл новый, низкий и внимательный оттенок. — Попытка перевести всё на другую территорию. Сделать из врага соучастника. — Я не играю, — солгала я, чувствуя, как бешено стучит сердце где-то в горле, прямо под его пальцами. — Врёшь, — он парировал мгновенно, но без прежней жёсткости. Теперь в нём было аналитическое любопытство. — Ты всегда играешь. Конечно, не всегда хорошо, зачастую фальшиво, но… Просто сейчас сменила роль обиженной девочки на роль искусительницы. Думаешь, это сработает? Воздух пересох в горле. Хит наклонился так близко, что его губы почти коснулись моих, я чувствовала их тепло. Пытка ожидания была хуже любого давления.  — Ты хочешь, чтобы я стал твоим грехом? Ещё одним способом убежать от себя? — протянул он, обнажая улыбку. — Хорошо… Но это будет на моих условиях. Не как утешение или награда, а как признание. Признание в том, что ты не жертва. Что в тебе живёт та, что способна желать того, кто тебя ломает. Готова к этому? Это был не вопрос, а последняя черта. За ней та самая пропасть, в которую Хит предлагал шагнуть. Но не для спасения, а для падения вместе. — Ответь. — Я... — голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. — «Я» что? — Хит шепнул мне в ухо, точно проверяя, как далеко я могу выдержать. Его свободная рука скользнула под мою футболку. Горячая ладонь легла на кожу бедра, заставив меня вздрогнуть всем телом. Пальцы неспешно двинулись вверх, едва скользнув по шёлку трусиков, и остановились на талии, властно обвив её. Ладонь сжимала плоть с такой силой, что дыхание перехватило, а большой палец лежал чуть выше и мерно, гипнотизирующе водил по коже, прямо по изгибу тазовой кости. Это двойственное ощущение грубой хватки и ласкающего поглаживания сводило с ума. — Ты дрожишь, — игриво отозвался Хит.  Отпустив мою шею, он перетянул ладонь на скулу и качнул голову вбок. Кончиком носа провел медленную, невесомую линию вдоль моей челюсти. Это прикосновение, такое простое и такое интимное, всколыхнуло сильнее любого поцелуя. Внутри всё перевернулось. Внизу живота возникло стремительное, то самое сжатие, заставившее бедра инстинктивно сомкнуться. Но это движение лишь обострило ощущение, внезапную и нестерпимо желанную влагу между ног, пропитавшую тонкий шёлк. Я почувствовала его теплоту и собственную готовность, от которой кровь бросилась в лицо. Пришлось сжать губы, чтобы сдержать стон. Мне захотелось, чтобы рука Хита соскользнула с талии ниже, чтобы его бедра прижались к моим, чтобы не осталось ни миллиметра расстояния, ни клочка ткани между нами. Чтобы он почувствовал это: как я хочу его, как всё моё тело распирает горящим пламенем для него. Но просьба застряла в горле комом. Боязни, что Хит снова отстранится с той привычной насмешкой. Что мое желание станет для него ещё одним доказательством моей слабости, моей податливости. Я застыла, парализованная борьбой смущения и потребности, способная лишь на прерывистый, беззвучный выдох. — Но не от страха, а от предвкушения. Признай это. Он был прав. Как всегда, чёрт возьми, прав. Под слоем стыда и слёз клокотало что-то жаждущее. Жаждущее его, этого холодного, безжалостного понимания, которое пронзало сильнее любой нежности. — Да, — вырвалось у меня. В тишине прозвучал его тихий, насмешливый выдох. — Нет, не готова. — Хит выпустил меня из своих рук, и внезапно исчезнувшее давление заставило меня качнуться вперёд. — Ты просто бросаешься в очередную крайность, лишь бы не оставаться наедине с собой. Целовать тебя сейчас всё равно что накладывать пластырь на истекающую кровью рану. Бессмысленно. От сказанного стало больнее, чем от любого физического отталкивания.  Обескураживающая трезвость, после которой не оставалось даже иллюзии контроля. — Я сказала «да»! — голос дрогнул от обиды и злости. — И я тебе не верю, — он отступил на шаг, и между нами снова возникла непреодолимая дистанция. — Ты бы согласилась на что угодно, лишь бы заглушить этот вой внутри. Я не намерен быть твоим обезболивающим. В груди что-то надорвалось. Всё это унижение, вся эта психологическая пытка выплеснулась наружу одним яростным порывом. Я резко рванулась с места, с силой оттолкнув его плечо. — Ах так? Тогда ладно! Всё! Иду спать! Я нарочито громко потопала к кровати, с размаху плюхнулась на матрас и натянула одеяло с головой до пят, пытаясь построить хоть какую-то крепость. Постельное бельё источало аромат утраты и бессилия. Где-то рядом послышался мягкий шаг, скрип пружин. Он лёг. — Ну что ж, — голос Хит донёсся из темноты, ровный и полный той самой невозмутимости, что сводила меня с ума. — Как и следовало ожидать. Бегство. Драматичный хлопок дверью, даже если дверь, это одеяло. Я стиснула зубы. — Ты там смотри, не задохнись, — раздалась очередная колкость, обволакивающая и язвительная. — Хотя, если честно, тишина будет куда приятнее твоих подавленных всхлипов. — Я не плачу! — не выдержав, я сдернула одеяло с головы. — Знаешь, что самое смешное? Ты тратишь кучу сил, чтобы доказать, насколько я слаба. Может, твоя проблема не во мне, а в том, что ты сам не знаешь, чего хочешь? Кроме очередной возможности почувствовать своё превосходство.                                              — Превосходство? — Хит издал короткий, сухой звук, похожий на смех, но лишённый веселья. — Не льсти себе. Превосходство предполагает сравнение с равным. Он перевернулся на бок, подперев голову рукой. Я почувствовала, как его невидимый взгляд стал тяжелее, Хит рассматривал меня под микроскопом, отмечая новую, неожиданную реакцию. — Ты ошибаешься в самом начале. Я не трачу силы, я… скажем, коротаю время. А ты интересная головоломка. Сломанная, с вырванными страницами, но ещё способная на неожиданные повороты. Мне интересно наблюдать, как ты будешь изворачиваться. Сначала слёзы, потом гнев, теперь жалкие попытки задеть за живое. Что дальше? Умоляние? Или может, снова попытаешься предложить то, в чём только что позорно провалилась? Тон Хита был безжалостным. — Ты ищешь во мне скрытые мотивы, потому что не можешь поверить, что кто-то способен видеть тебя насквозь и оставаться абсолютно равнодушным к твоим жалким манипуляциям. В этом твоя главная ошибка. Ты не настолько значима, чтобы быть моей «проблемой». Ты... развлечение. Не более того. А теперь либо заткнись и не мешай спать, либо придумай что-то поинтереснее. Твои смехотворные попытки начинают меня утомлять.  — Хорошо, — хмыкнула я, и мой голос прозвучал как из другого конца пустой комнаты, ровный и безжизненный. — Я твоё развлечение. Поняла. Повернувшись к нему спиной, я прижала к себе одеяло, закрываясь под ним полностью. — Приятных снов, Хит. Я зажмурилась, изображая сон, которого не было. И, на удивление, тяжесть начала накатывать почти сразу. Спасательная усталость, уносящая сознание на край провала. И тут... шорох. Чёткий, неспорный. Матрас со стороны Хита вздохнул с облегчением. Шаги. Твёрдые, отмеренные, по направлению к двери. Рука на ручке, щёлк. И смачный хлопок, от которого вздрогнули стены, и я вместе с ними.  «Придурок», — пронеслось у меня в голове, уже на полусознательном, сонном выдохе.

***

Я лежала на кровати, глядя в потолок и слушая, как за стеной шумит вода. Последнее, что осталось в памяти перед тем, как закрыла глаза, Хит, выходящий из комнаты и демонстративно хлопающий дверью. Но потом, когда несколько раз просыпалась среди ночи от удушающей духоты, он уже был рядом. Лежал по соседству, тихо, словно ничего не произошло. Я поняла, что спит Хит довольно чутко. Стоило мне пошевелиться, и его дыхание менялось, становилось настороженным, как у человека, который даже во сне ждёт опасности. Один раз я машинально сбросила одеяло, не выдержав жары, и так вышло, что небрежно накрыла им Хита. Через пару секунд оно полетело вниз, и кто именно его туда швырнул, думаю, объяснять не нужно. Когда я проснулась опять, сквозь плотные шторы пробивался тусклый рассветный свет. На этот раз меня разбудил холод. Хит лежал на животе, лицом отвернувшись. Я подняла одеяло с пола, накрылась и снова погрузилась в сон, чувствуя странное умиротворение. И вот уже двадцать минут лежу неподвижно, растянувшись на кровати, и думаю о том, что было вчера. Мысли о ночном кошмаре не отпускали. Он был до жути реальным, каждый кадр прокручивался с пугающей четкостью. Я наблюдала за происходящим в зловещем замедленном повторе. Вот слышатся глухие удары, вот раздаются мои собственные, перекошенные ужасом крики, а потом… выстрелы. Один за другим, хлёсткие и безжалостные, они пронзали тела Роберта, а следом наступала волна алой крови, заполнявшая собой всё пространство, заливая краской весь мой мир. А дальше в памяти огромный пробел. Я не помнила деталей, лишь ощущала, как моё тело выкручивала невидимая судорога, реальность расплывалась, а в разуме, заглушая всё, звучал один лишь оглушительный, истеричный вопль: «Они мертвы…» Это было невыносимо. Я ничего не могла поделать, меня полностью поглотило это иррациональное убеждение, что моя семья уничтожена, что никого из них больше нет, и случилось это всё только по моей вине. И тогда появился Хит. Он старается меня успокоить, говорит, что всё не так, но я не слышала, отмахиваясь и отвергая каждую его попытку помочь. Я плакала, погружаясь в слёзы, кричала, умоляла оставить меня одну в моём горе. И вот, когда истерика достигла своего пика, Хит, не в силах более словесно противостоять этому шторму, действует силой. Его руки грубо хватают меня за плечи, он резко встряхивает, заставляя встрепенуться, и сквозь шум в ушах пробивается голос, который на этот раз зовёт меня по имени. Всего одно слово: «Сарада!» И этого оказалось достаточно, чтобы я вернулась в себя, сделав первый глоток воздуха, похожий на первый вздох утопающего. В тот миг я не анализировала происходящее, но сейчас, по прошествии часов, мне кажется, я начинаю понимать. Хит впервые обратился ко мне по имени. До этого он либо не удостаивал меня обращением вовсе, либо использовал колкие прозвища. Именно моё имя, вырвавшееся у него в момент наивысшего предела, и стало тем якорем, что выдернул меня из пучины. В этом был странный, тревожный и в то же время отрезвляющий парадокс. Я затаила дыхание, когда в ванной вдруг стихла вода. Это означало, что вот-вот произойдет неизбежное: встреча с Хитом лицом к лицу. Хотела ли я этого? Безусловно. Была ли я к этому готова морально? Абсолютно нет. Я не имела ни малейшего представления, как себя вести, что говорить, как избежать очередного унижения и не умереть на месте от охватившего меня смущения. В голове вспыхнула ночная сцена: я снова у стены, его руки сжимают мою талию, а шелк трусиков промок насквозь от предательского возбуждения. Боже, как хорошо, что подобные вещи невозможно разглядеть взглядом. Иначе я бы наверняка провалилась сквозь все одиннадцать этажей, и что-то подсказывало мне, что Хит лишь порадовался бы такому исходу. Но я не могу снова поддаться его играм, идти на поводу, видя, как он забавляется. Однако высказать ему всё прямо, без обиняков, глядя в глаза, тоже было не в моих правилах. К такому откровенному противостоянию я не была готова. И тогда в голову пришла одна идея. Не стану отрицать, она была наивной и дурацкой, с огромными шансами на полный провал. Но даже такой план казался мне лучше, чем продолжать молчать и бояться встретиться с ним взглядом. Хотя, если честно, смотреть ему прямо в глаза мне до сих пор удавалось с большим трудом. Сделав глубокий вдох, я приняла позу лотоса, пригладила волосы и поправила складки своей… а точнее, его футболки на коленях. В этот самый момент дверь приоткрылась. — Я приняла решение, — заявила я, едва он вышел из ванной. Хит стоял, весь мокрый, с полотенцем на бёдрах, взъерошенные волосы отбрасывали капли на плечи. — Правда? — бросил он, открывая дверцу шкафа. — Как насрать. — Насрать или нет, — протянула я, скрестив руки на груди, — слушать ты меня всё равно будешь. Хит не испытывал ни малейшего интереса к разговору, сосредоточенно перебирая вещи на полке. — С сегодняшнего дня я буду спать в твоей комнате, — твёрдо произнесла я. — Прямо на этой кровати. — Нет, — отрезал он, не оборачиваясь. — Это была разовая акция. — Нет, — повторила я. — Матрас в гостевой слишком жёсткий, а диван в гостиной неудобный. Мне нравится здесь. — Меня это не ебёт. — Но… — я только открыла рот, как Хит потянулся к полотенцу на бёдрах. Я инстинктивно подобрала колени и уткнулась лицом в ладони. — У меня от той кровати спина болит! — А у меня от твоей болтовни голова. И не только сейчас, а всегда, — съязвил он. — Для этого у тебя решение найдётся?  — Подумай сам: если я не буду высыпаться, то стану докучать тебе ещё сильнее. Тебе это невыгодно. — Мне в принципе невыгодно держать тебя здесь, — напомнил Хит. — Польза от тебя сомнительная, а шуму много. Может, Чикаго по тебе соскучился? — Тебе что, так жалко свою кровать? — с досадой выдохнула я. — Я… — Дело не в кровати, — резко отрубил Хит. — А в том, что я должен лишать себя комфорта ради какой-то долбаной идиотки. Ты чересчур самоуверенна, если думаешь, что я просто так отдам тебе своё место. — Что? Нет… мне нужна только одна половина. На твою я не претендую. — Ах, вот оно что, — протянул он, захлопывая дверцу шкафа. Я осторожно подняла голову. — Так бы сразу и попросила: «Хит, хочу чтобы ты меня трахнул». А то спина, матрас… Понимаю, признаться в желании переспать всегда сложнее, чем свалить всё на ортопедию, но хотя бы не оскорбляй мой интеллект такими жалкими оправданиями. В следующий раз скажи, что у тебя судороги и нужен срочный массаж. Это хотя бы звучит правдоподобно. — Хорошо! — хлопнув ладонью по матрасу, я поднялась и подошла к нему. — Тогда закажи такую же кровать. Или… разбери эту и перенеси в гостевую. Какой вариант выбираешь? Хит медленно повернулся, его взгляд пробежал по мне с полным равнодушием. — Слишком сложно. Проще выбросить из дома источник проблем. — Пробовал, — парировала я, закинув голову. — Не получилось. Видимо, не так-то просто избавиться от меня. — Ещё как получилось. Просто я пожалел соседей снизу, ты бы их утопила своими слезами. Хотелось закричать. Хит всегда выворачивал любую мою атаку против меня самой. — А может, тебе просто нравится меня мучить? — выпалила я, чувствуя, как голос начинает дрожать от бессилия. — Получаешь удовольствие, наблюдая, как я пытаюсь до тебя достучаться? — Достучаться? — он фыркнул. — Ты не стучишься, ты барабанишь в дверь, которую я даже не собираюсь открывать. Это не попытка общения. Это истерика. — Я не истеричка! — Нет? — он сделал шаг вперёд, заставляя меня инстинктивно отступить. — Тогда почему твой единственный аргумент, это устроить сцену? Не нравится кровать, купи себе новую. Не нравится моё отношение, найди, где тебя будут носить на руках. Но нет. Ты выбираешь сидеть здесь и требовать, чтобы мир подстраивался под твои капризы. — Это не капризы! — я сжала кулаки, чувствуя, как слёзы подступают от злости и несправедливости его слов. — Я просто хочу... — Знаю, что ты хочешь, — Хит перебил, его голос стал жёстким и насмешливо надменным. — Ты хочешь, чтобы я сломался. Чтобы упал на колени и признал, что не могу без твоего нытья. Но, дорогая, чтобы сломать кого-то, нужно быть сильнее. А ты... — он окинул меня уничижительным взглядом, — ломаешься от первого же сопротивления. Я задохнулась от гнева. Он снова был прав. Чёрт возьми, Хит всегда был прав! И от этого становилось только невыносимее. — Ненавижу тебя. — Я уже слышал эту ложь ночью, а через минуту она дрожала под моими пальцами, — самодовольно произнёс он. Хит повернулся к выходу, давая понять, что наш разговор был исчерпан. — Ты не способна ненавидеть. Вот требовать внимания, да. А когда его не получаешь, устраиваешь спектакль. Утомительно... Поищи себе другого зрителя. — Хорошо, — прошипела я, набирая в лёгкие воздуха. — Ты прав. Я устраиваю спектакль. Но скажи мне, Хит... зачем ты тогда каждый раз поднимаешь занавес? Он замер, спина напряглась. — Если я так утомительна, почему ты не вышвырнешь меня на улицу прямо сейчас? Почему не сменишь замки? Почему терпишь моё присутствие в своём святилище? Я обошла его, заглядывая в глаза, и не смогла не заметить, как Хит сжал челюсть так сильно, что на правой щеке проступила ямочка. О, да. Крошечная победа, но я ухватилась за неё. — Ты называешь меня слабой, — уверено продолжала я. — Но ты тот, кто прячется за стенами. А я, по крайней мере, пытаюсь их снести. Да, неуклюже. Да, возможно, с рёвом. Но пытаюсь. А ты... ты просто наблюдаешь. И знаешь что? Наблюдатели в итоге остаются в одиночестве. Повернувшись, я сделала вид, что ухожу в ванну, бросив через плечо: — Заказывать кровать не нужно. Я лучше буду спать на том ужасном матрасе. По крайней мере, он не притворяется чем-то другим. Я сделала несколько шагов к двери, сердце колотилось в бешеном ритме. Выдержит ли он? Или мои слова станут последней каплей? В этом и заключалась ставка: либо Хит остановит меня, либо я проиграю по-настоящему и мне придёт конец. Слов назад уже не отозвать. Теперь его очередь отвечать. Пусть докажет, что я ошибаюсь. — Похоже, вчерашняя ночь вскружила тебе голову, — раздался его голос, опасный и ровный. — Ты приняла моё временное снисхождение за слабость и решила, что можешь диктовать условия? Ошиблась. Я резко обернулась, почти закричав: — Видимо, я понадеялась, что под маской циника всё-таки прячется человек. Какая же я глупая! — Это точно, — фыркнул Хит, подходя ближе. — Ты само олицетворение глупости. Один ночной разговор, и ты уже, блядь, вообразила, что можешь так со мной разговаривать? Забыла своё место? Думаешь, имеешь право что-то требовать? Ты здесь, сука, на птичьих правах, и я в любой момент могу эти права аннулировать, выкинув тебя на хрен! Хит молниеносно сократил дистанцию. Его пальцы, точно стальные клещи, впились в мои челюсти с такой силой, что у меня потемнело в глазах. От неожиданной боли и резкости движения я пошатнулась, и из горла вырвался короткий, задыхающийся звук. — Ты хочешь поговорить по-настоящему? — угрожающие процедил Хит, пока его большой палец грубо давил на мою нижнюю губу, заставляя её онеметь. — Тогда слушай внимательно. Меня заебало, как ты скулишь сутками. Я снизошёл до твоего уровня лишь для того, чтобы ты не утонула в собственных соплях. Это был акт милосердия, а не интерес. А ты, как последняя дура, приняла эту минутную слабость за нечто большее? Хит усилил хватку, вынуждая встретить его беспощадный взгляд. По щеке скатилась слеза.  — У тебя в голове одна сплошная розовая вата, замешанная на нытье и детских фантазиях. Вали в душ. Глядишь, холодная вода хоть на секунду прояснит твою непробиваемую тупость. Он разжал пальцы пренебрежением, сбрасывая с себя что-то омерзительное. Но это не было простым отпусканием. Его рука, всё ещё лежавшая на моем лице, с силой толкнула меня в сторону, вниз. Безжалостный порыв, не оставивший никакой возможности удержать равновесие. Меня буквально швырнули на пол. Острая боль тут же пронзила суставы, а коленки загорелись содранной кожи. Я застыла на четвереньках, пытаясь перевести дыхание, чувствуя, как по лицу растекается жар стыда, а в ушах стоит звон от внезапности и этого физического унижения. Хит не просто отпустил меня, он показал мое истинное место. В самом прямом смысле. — Нравится? — прошептала я, поднимая на него свой взгляд. — Теперь ты видишь то, что хотел увидеть? Дрожь охватила всё тело, и притворяться, что её нет, уже не имело смысла. Меня трясло целиком.  — Ну что ж... поздравляю. Ты добился своего. — Наконец-то, — голос Хита прозвучал плоским, лишённым всякой эмоции эхом. — Да. Именно это я и хотел видеть. Он медленно опустился на корточки, движения были плавными и нарочито растягивающими. Пальцы Хита скользнули по моей голени, неожиданное прикосновение заставило кожу покрыться мурашками. Затем его рука поползла вверх, обходя ссадины на коленях, скользя по локтю, к плечу. Ладонь коснулась волос, вплетаясь в пряди с обманчивой нежностью. На миг показалось, что Хит действительно собирался погладить меня по голове. Но в следующее мгновение его рука с силой сжалась в кулак, резко отдернув мою голову назад. Короткий, обрывающийся вскрик вырвался из моих губ, когда я вцепилась в его руку, пытаясь ослабить хватку. Новая волна боли пронзила кожу головы, заставив выгнуть шею.  — Отпусти, — выдавила я. — Я уже всё поняла, хватит… Мне больно! — Хватит? — повторил Хит с луковой усмешкой, не ослабляя хватки. — Ты ничего не поняла. Ты лишь научилась правильно реагировать на боль. Это начало, а не конец. Пальцы его свободной руки провели по моей скуле, собирая слёзы. — Ненавидишь меня, да? — приглушённо спросил Хит. — Хочешь послать? Или, может, ударить? М? Он одним рывком дёрнул рукой, приблизив моё лицо. — Я, блядь, тебя спрашиваю? Отвечай мне! Каждое слово было отточенным лезвием, вонзающимся в самое больное. В его глазах, холодных и бездонных, плясали отблески того самого хаоса, который Хит так тщательно скрывал за маской равнодушия. — К чему вопросы? — выдохнула я, чувствуя, как его рука прожигает место захвата. — Ты ведь и сам знаешь ответ лучше меня.  — Прекрасно, — губы искривились в улыбке, но в глазах не было и тени веселья. — Тогда запомни этот момент. Пальцы всё ещё сжимали волосы, но теперь это была не просто боль, а печать, закрепляющая его слова. — Так будет каждый раз, когда ты забудешь о своём месте. Каждый раз, когда в твоих глазах появится этот жалкий огонёк дерзости. Я буду гасить его. Снова и снова. Пока ты не поймёшь раз и навсегда: твоя воля кончается там, где начинается моя. Хит наклоняется ещё ближе, так что его пропитанное яростью дыхание обжигает лицо. — Ты всерьёз вообразила, что твои скудные мозги способны на что-то большее? Думаешь, можешь обыграть меня? Господи, да ты ещё тупее, чем я полагал. Чтобы тягаться со мной, нужно иметь хотя бы зачатки интеллекта, а у тебя там полнейший мусор. А теперь... послушай меня внимательно, дрянь, — его лицо исказила презрительная усмешка. — Я никогда и ни перед кем не встану на колени. Ты можешь извиваться, строить козни и выдумывать свои детские многоходовочки, но итог будет один. Ты слишком никчёмная для этой игры. На коленях здесь будешь стоять только ты. Всегда. Передо мной. Хит брезгливо отпустил меня, поднялся и сунул руки в карманы, оставив прикосновение как неудобный след, которого он не хотел помнить. — Усвоила урок? Или тебе нужна ещё одна наглядная демонстрация? — Я хочу уехать! — спешно выпалила я. — Хочу домой. Прищурившись на секунду, Хит рассмеялся. Смех был не весёлым, а чванливым, с лёгкой хрипотцой, через которую пробивалась колкость. — Ну наконец-то, — он хлопнув в ладоши, — хоть одна здравая мысль за всё это время! Отдам должное, продержалась ты дольше, чем я предполагал. Неделя, это серьёзно, — присвистнул Хит.  Он двинулся неспешно, вычерчивая плавную дугу вокруг меня, изучая, как добычу. Взгляд скользил по телу, неторопливый, изучающий, смакующий каждый сантиметр.  — Так значит, прямиком к папочке? Ну давай. Только вот интересно... Неужто Камелия уже освободила для тебя тёплое местечко в его сердце? Или ты надеешься, что Майкл расчувствуется, увидев свою маленькую, беглую принцессу? В тёмно-серых глазах вспыхнул оскал цинизма. — Скажи, ты правда думаешь, что там тебя кто-то ждёт? Что ты кому-то нужна? — А разве здесь я нужна? — голос надломился, но я не отвела взгляда. — Ты сказал всё, что думал. Ты показал, что я для тебя значу… Ровно ничего. — Возможно… — Хит наклонился, его тень поглотила меня. — Но ты действительно готова сделать этот выбор? Не успеешь ступить за порог, станешь женой Ланкастера. Отец продаст тебя как лот на аукционе, а душу растопчут в угоду политическим амбициям. Он осторожно поправил мои волосы, проведя пальцами по щеке, и этот момент вызвал во внутри меня полное смятение. Я не понимала, что делать с этим, как реагировать, что вообще ощущать. — Здесь ты хотя бы сражаешься с человеком, который видит в тебе личность. Там же тебя ждёт участь разменной монеты в чужих играх. Ты действительно готова променять нашу войну на их безликую тюрьму? — Личность? — я фыркнула, отдёрнув голову. — Ты видишь во мне только мишень для своих насмешек, Хит. Унижаешь при каждом удобном случае, а когда я пытаюсь сопротивляться, тут же начинаешь угрожать. Разве это признание личности? — Война есть война, — Хит скрестил руки на груди, его взгляд стал тяжёлым и непроницаемым. — Разве ты думала, что настоящая битва, это обмен любезностями? Ты хотела доказать свою силу… что ж, добро пожаловать на поле боя, где удар отвечают ударом. Он сделал ещё один круг. Голос потонул в полутона, делая каждое слово ещё более ощутимым. — Я буду испытывать тебя на прочность, ломать при необходимости. Только так ты узнаешь, сможешь ли подняться после падения. И если да... тогда, возможно, я наконец увижу в тебе не жертву, а равного противника. — И что потом? — выдохнула я, чувствуя, как дрожь в голосе сменяется спокойствием. — Что будет, когда я поднимусь? Ты назовёшь это победой и отпустишь? Или просто придумаешь новые испытания, более изощрённые? Я посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Ты говоришь о войне, но она требует причины, должна быть цель. А здесь... — я запнулась на полуслове, и сухость во рту заставила меня сглотнуть. — Здесь ты просто уничтожаешь меня ради собственного удовольствия. И если однажды я действительно стану сильной... что ты получишь? Удовлетворение? Или просто найдёшь себе новую игрушку? — Что я получу? — Хит приглушённо рассмеялся, пряча руки за спину. — Допустим, смотреть, как ты наконец перестанешь быть жертвой. Увидеть, как в твоих глазах появится не страх, а вызов. Не покорность, а сила. Он сделал шаг ближе, его голос стал проникновенным. — И тогда, возможно, я перестану быть твоим палачом и стану... достойным противником. А, может… чем-то большим. Но чтобы узнать точно, тебе придётся пройти через всё это. Готова? Или предпочитаешь оставаться в роли жертвы, которую все жалеют? — Нет! — отрезала я, и в этом одном слове прозвучала вся накопившаяся за эти дни усталость, боль и... решимость. — Нет, я не готова. И не хочу. Хит замер, и на его лице впервые появилось нечто, похожее на неподдельное удивление. Оно длилось лишь мгновение, прежде чем сменилось медленной, едва уловимой улыбкой. — Так легко сдаёшься? — Хит выдохнул, и в его глазах погас последний проблеск интереса. — Жаль. Я думал, в тебе есть что-то... большее. Он решительно развернулся и сделал несколько шагов к выходу, затем остановился, не глядя на меня. — К моему приходу от тебя здесь ни черта не должно остаться. Его плечи напряглись, и Хит вышел, притворив дверь с громким, окончательным щелчком. — Я не хочу бороться, — произнесла я в пустоту, уже не надеясь быть услышанной. — Не хочу, чтобы всё было так сложно. Не хочу каждый день испытывать боль, не хочу, чтобы мы тратили силы на то, чтобы ранить друг друга. За дверью не послышалось ни шагов, ни возражения, ни насмешки.  — Я просто… просто хочу… — сжав веки, я провела руками по щекам, смахивая слёзы. — Хочу быть с тобой… и всё. Больше ничего… только это… Только спустя несколько минут до меня донёсся отдалённый, но чёткий звук захлопнувшейся входной двери. Хит ушёл. Оставил меня наедине со своим же признанием, которое я разделила лишь с мебелью и стенами. Никому не нужное и ни к чему не ведущее.