Глава 31. Коты и парковки
27 октября 2025 г., 23:34
Хит
— Ненавижу эту суку! — из груди вырвался глухой раскат, когда я переступил порог кабинета, который мы между собой называли игровой комнатой. Удар был такой мощи, что даже баскетбольное кольцо на стене издало тревожный скрип. — Убью её на хрен! — Убивать необязательно, — раздался невозмутимый голос Виктора. Он полулежал на массивном кожаном диване, играя в приставку. — Хотя тебе ли не знать, что это лишь пустые угрозы, — усмехнулся друг, не отрывая взгляд от экрана. — К счастью, есть цивилизованный способ: просто верни свою маленькую проблему обратно в отчий дом. — Ох, не переживай, — фыркнул я, с досадой ощущая, как по жилам разливается не долгожданное облегчение. — Она уже сваливает. Или, может, уже свалила... Да плевать, в общем-то. Главное, я наконец-то избавился от этой дуры. Я направился к бару и налил себе виски до краёв, не церемонясь. — И, знаешь, — поднял я стакан в немом тосте, — ты был чёртовски прав. Надо было вышвырнуть её ещё в первый день. Хотя нет... — опрокинув содержимое, я почувствовал, как огонь прошел по горлу. — Вообще не следовало впутываться. С чего это я возомнил себя спасителем? Решил помочь с побегом? — Я с силой поставил стакан на стойку и снова наполнил его. — Ладно, желание насолить Майклу я ещё понимаю. Но ценой собственной нервной системы? Ни за что! Очередная порция виски исчезла залпом, почти сразу за ней последовала третья. — А вообще... — Четвёртый, и вот уже что-то притупляющее начало ползти по венам. — Надо было проткнуть глотку этой истеричке при первой же встрече, как мы изначально и договорились. И никаких проблем! Пятый стакан, и вдруг я чувствую, как лёгкая, мягкая жара расползается по груди. Не сильно, едва заметно, но тепло такое, словно кто-то аккуратно расправляет тяжесть с плеч. В голове покалывание, мысли становятся немного свободнее, они перестают цепляться за образы и детали. Ритм сердца ускоряется, но не тревожно, а скорее живо и бодро. Плечи сами опускаются, челюсть чуть расслабляется, и кажется, что можно глубже дышать. Ещё секунда, и тянет наклониться к столу, снова пригубить, просто чтобы задержать это ощущение, продлить, пока оно не улетучилось. Но я оборачиваюсь к другу, который уже отбросил джойстик в сторону. На большом плазменном телевизоре светится надпись: игра закончена. Как, сука, метко. — И что, даже ничего не скажешь? — схватив бутылку, я подошёл вплотную к дивану. — Чего молчишь, а? Язык проглотил, блядь? Виктор лишь глубоко выдохнул, провёл рукой по лицу и сдвинулся на диване, уставившись в пол. — Отвечай, мать твою! — не выдержал я, разводя руками. — Ну?! Давай... «это правильно, Хит», «так будет лучше», «это верное решение»... Ещё какие-то умные мысли есть? Или только вздыхать научился? — Ты сам понимаешь, — произнёс Виктор, посмотрев на меня исподлобья, — что это самый правильный путь. — Правильный путь? — я рассмеялся с преувеличенным восхищением. — О, да… Гениально. Просто гениально. Может, сразу откроешь клинику? Будешь лечить людей от... как это называется... здравого смысла? Ты явно в этом спец. — Дай себе время, — твёрдо сказал он, поднимаясь с дивана. — Наставление принял. А благословение когда подвезёшь? — Я поднял бутылку и сделал несколько долгих глотков, чувствуя, как горло немеет. — Или это уже за отдельную плату? Я плюхнулся на диван, закинув ноги на столик из чёрного дерева. — Но как Сарада согласилась? — спросил Виктор, ловко выхватывая у меня полупустую бутылку. — Я был уверен, она готова терпеть что угодно, лишь бы не возвращаться к отцу. — Бери выше, — я стянул с себя бомбер и рывком дёрнул правый рукав. Ткань грубо задела порезы на костяшках, и я с силой сжал зубы, чтобы не выдать боли. — Твоя Сарада сама изъявила желание убраться подальше. — Охринеть, — друг медленно выдохнул и сел на край стола. — Что? Его лицо выражало нечто среднее между изумлением и раздражением. — Ты кретин, — заявил Виктор, отставив бутылку в сторону. — Ты действительно не понимаешь? Сарада не «сама захотела» уехать. Уверен, это ты её вынудил. Довёл до отчаяния. И теперь, вместо того чтобы признать это, ты сидишь тут и играешь в жертву обстоятельств. Я резко дёрнулся вперёд, сократив между нами расстояние и сжал кулаки. Боль в костяшках пронзила с новой силой. — А что, по-твоему, я должен был сделать? Оставить её здесь, чтобы она и дальше сводила меня с ума? — Может, стоило перестать вести себя как последний мудак? — парировал Виктор. — Она не сводила тебя с ума, Хит. Она заставляла тебя чувствовать. А это, как я понимаю, для тебя смертный приговор. Я отвернулся, глядя в окно. — Она уехала, дело сделано, — сухо подитожил я. — Что дальше? Будешь читать мне лекции о морали? — Нет. Просто констатирую факт: ты променял единственного человека, способного выносить твое общество, на привычную пустоту. Наслаждайся наградой, ты её заслужил. — Слушай, а не ты ли с умным видом вещал о «недопустимости отношений между дядей и племянницей»? — припомнил я, переплетая пальцы в замок. — А теперь, когда я отступил, давай вместе поплачем о несбывшемся счастье. Так чего ты теперь хочешь? Чтобы я нарушил священный запрет Виктора Махоуна или чтобы продолжил мучиться, соблюдая его? Выбери вариант, то у меня голову разрывает от твоих метаний. — Не смеши, Хит. Ты никогда не нуждался в моём одобрении, — Виктор устало провёл рукой по лицу. — Но если уж на то пошло, мои слова были предупреждением, а не приговором. Так что будь честен, ты просто не справился. — Нет, как раз справился. Впервые за долгое время я поступил правильно, а не так, как хотелось. Виктор скептически поднял бровь. — И это ты называешь победой? — Победой называется прекращение того, что не должно было начинаться, — я откинулся на спинку дивана, позволив векам медленно опуститься. — Разве не в этом настоящая сила? Разговор о Сараде истратил всякий смысл. Я тяжко перевёл дух, внезапно осознав горечь своей правоты. — Так что да, поздравь меня, старина. Я снова стал тем ублюдком, которым ты всегда гордился.***
Я растянулся лицом вниз на диване. Голова была чугунной гирей, приваренной к плечам. Что-то резкое и настойчивое впивалось в сознание, пробиваясь сквозь слои похмельного сна. Сначала я почувствовал сухость в горле, а затем навязчивые, повторяющиеся стуки в висках, доносившиеся откуда-то рядом. Стук повторился, но теперь отчётливей. Я с трудом оторвал лицо от кожаной обивке. В кабинете стоял полумрак, лишь тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи. Не помню, когда провалился в сон. Память обрывалась где-то между пятым стаканом виски и моментом, когда я попытался залить её образ алкоголем. — Босс, — донёсся голос из-за двери, и тут же послышался новый, более сильный стук. Костяшки глухо отбили по дереву короткий, нетерпеливый ритм. — Босс, срочное дело. Это был Тео. Я медленно, с стоном перевернулся на спину. — Войди, — выдавил я, и это прозвучало как скрип ржавых ворот. Дверь открылась, и в кабинете возникла массивная фигура Тео. Он стоял на пороге, его обычно невозмутимое лицо было напряжено. Парень скользнул взглядом по бутылке на столе, но почти сразу вернулся ко мне. — Что там у вас? — Проблема с партией, — без предисловий сообщил Тео. — Мет… Получается какая-то жёлтая жижа, не кристаллизуется. Закрыв глаза, я пытался заставить мозг заработать. — Сырьё? — Та же, что и в прошлый раз. Всё проверяли. Реакция идёт, но продукт на выходе брак. Пахнет специфически… ацетоном, как мне кажется, и дымит при пробе. Я с усилием провёл ладонями по лицу, стирая не только похмелье, но и всё, что давило изнутри. Кожа под пальцами была горячей, неровной, глаза жгло от сухости и недосыпа. В ушах гудело. Я опёрся локтями о колени и глубоко вдохнул, чувствуя запах виски, впитавшегося в одежду. Потом всё же поднялся. Ноги были ватными, шаг неуверенным, тело ещё не решило, хочет ли вообще двигаться дальше. Пришлось заставить себя выпрямиться, собрать остатки воли в кулак и вдохнуть поглубже, чтобы не осесть обратно. — Никто не может понять где сбой, — продолжил Тео. Я кивнул, позволив слабости окончательно раствориться, уступая место привычной собранности. Личные демоны могли подождать. Сейчас предстояло сражаться с другими, куда более материальными проблемами. — Что делать, босс? — Останови основную линию. Ничего не сливать и не утилизировать, пока я не спущусь, — распорядился я. Я двинулся к узкой двери, ведущей в тесную ванную. Не включая свет, наклонился над раковиной, плеснул в лицо ледяной водой. — Гони всех из лаборатории. Оставь только старшего химика. Пусть подготовит дистиллят из моего запаса и фенилацетон, тот что из прошлонедельной поставки. Нужно убедиться, что проблема действительно не в сырье. — Понял, босс. Капли скатывались по коже, стекали на пол, пробивая туман в голове, возвращая неприятную, режущую ясность. Внизу, в стерильном свете лаборатории, меня ждала другая война. И на этом фронте я не мог позволить себе проиграть. Склад первого этажа представлял собой выверенный до миллиметра механизм, где каждый квадратный метр имел своё назначение. Прямо от массивных ворот начиналась зона погрузки, три герметичных подъёмника, способные принимать фуры ночью без лишнего шума. Слева тянулась зона первичной сортировки и палетирования сырья: здесь вскрывали упакованный товар, проверяли маркировку и формировали партии для лаборатории. Воздух там всегда пах картоном и сыростью, а температура редко поднималась выше пятнадцати градусов. Центральную часть занимала логистическая зона, ряды стеллажей с готовой продукцией, упакованной в нейтральные картонные коробки без опознавательных знаков. Каждая проходила через зону вакуумирования, где её герметизировали в плотный полиэтилен. А затем через небольшую зону рентгена, где проверяли на однородность содержимого и отсутствие посторонних предметов. Справа, за усиленной стеклянной перегородкой, располагалась лаборатория. Главная святыня, оснащённая системой фильтрации воздуха и автономным энергоснабжением. Рядом с ней помещение для мойки и стерилизации тары, где кислотные ванны и дистилляторы доводили всё до чистоты и блеска. В самом конце зала, за камуфляжной сетью, скрывалась техническая зона». Там находились генераторы, цистерны с дистиллированной водой и, что важнее всего, комната экстренного ликвидационного смыва. По нажатию тревожной кнопки вся жидкая фаза производства сливалась в подземные резервуары с щёлочью, превращаясь в бесполезную кашу за считанные минуты. Это была наша страховка на случай нежданных гостей. Каждая часть этого склада была звеном в цепи, где сбой на одном участке грозиил парализовать всё. Сегодня таким сбоем стала человеческая беспечность. Внутри лаборатории шероховатый бетон склада сменился низким гудением вытяжных систем и резким, аптечным воздухом, пахнущим химической свежестью. Лаборатория была выдержана в двух цветах: алюминиевый блеск оборудования и матовая белизна моющихся поверхностей. Прямо передо мной тянулась основная производственная линия. Ряд стеклянных реакторов объемом в полсотни литров, опутанных змеевиками холодильных установок и датчиков. Сейчас они были пусты и чисты, их остановили по моему приказу. Слева, за прозрачной перегородкой, располагался аналитический участок. Там, под светом люминесцентных ламп, стояли спектрометры и микроскопы. Мозговой центр этой адской кухни. Тео ждал меня у малого, учебного реактора, того самого, что я велел подготовить. Его лицо под прозрачным щитком было сосредоточенным. Он протянул мне стопку распечатанных графиков, данные с датчиков температуры и давления за последний цикл. Рядом с ним стоял Себастиан, наш старший химик. Высокий, сутулый мужчина лет пятидесяти с вечно уставшими глазами за толстыми линзами очков и сединой в коротко стриженных волосах. Говорил он всегда тихо и медленно, взвешивая каждое слово. В его лице читалась та же озадаченность, что и у Тео, но смешанная с профессиональным интересом. Для него это была не просто проблема, а настоящая головоломка. — Босс, — кивнул Себастиан, поправляя очки. — Всё готово, как вы распорядились. Дистиллят из вашего запаса, фенилацетон из партии №47-Б. Я надел перчатки и взял в руки колбу с исходным сырьем. Сейчас мне предстояло заново пройти весь путь, шаг за шагом, и поймать тот самый момент, где истина превращалась в ядовитый брак. — Начинаем с нуля, — сказал я, скорее себе, чем им. — Себастиан, приготовь раствор. Я буду контролировать подачу восстановителя. Тео, следи за давлением, малейшее отклонение, сразу сигналишь. Будем следить где она сбоит. Себастиан кивнул и точными, выверенными движениями начал отмерять реагенты. Его руки, покрытые многолетними следами от ожогов, не дрогнули ни разу. — Температура в норме, босс, — доложил Себастиан, глядя на датчик. — Подавай, — скомандовал я. Мы погрузились в ритуал. Тишину нарушало лишь шипение реактивов и ровный гул оборудования. Себастиан двигался рядом, как бездушный метроном, вымеряя каждый мой шаг. Он предугадывал каждое движение, передавал мне пробирки, фиксировал показания. Его спокойное «есть» было единственным подтверждением, что всё идет по плану. — Останови, — резко сказал я, заметив едва уловимый оттенок в кипящей жидкости. Себастиан мгновенно перекрыл клапан. — Что-то не так? — спросил Тео, насторожившись. — Слишком быстро пошла реакция, — не отрывая взгляда от реактора, пробормотал я. — Себастиан, pH проверь. Мужчина провел экспресс-тест и нахмурился. — Кислотность выше нормы, — пробормотал он. — Но мы все делали по регламенту. — Регламент, это для идиотов, — я взял у него пробирку и поднёс к свету. — Кто-то изменил условия. Или условия изменились сами. Я посмотрел на Себастиана. В его глазах я увидел не страх, а то же самое, что горело во мне: азарт охотника, выслеживающего добычу. — Значит, ищем переменную, — тихо сказал он. — Та, что не в регламенте. — Ищем, — согласился я. Мы работали в полной симфонии, как отлаженный механизм. Я отдавал указания коротко и чётко, Себастиан исполнял их с невозмутимой точностью, а Тео обеспечивал нам тыл, безмолвно следя за общими показателями и координируя остальной персонал, чтобы нам никто не мешал. — Себастиан, берём вторую пробу после осаждения. Тео, достань из архива хроматограммы прошлой успешной партии, — я не отрывал взгляда от реактора, где в миниатюре разворачивалась наша маленькая метамфетаминовая драма. Себастиан проворно отобрал пробу, а Тео через пару минут положил передо мной распечатку. Я положил две хроматограммы рядом, эталонную и с текущего эксперимента. — Смотри, — я указал пальцем на едва заметный лишний пик. — Здесь. Посторонняя примесь, её меньше процента, но её достаточно. Себастиан наклонился, внимательно изучив график. — Да, вижу… — он прищурился. — Но это не из основного сырья, босс. Это что-то из вспомогательных реагентов. — Методом исключения, — кивнул я. — Тео, принеси нам пробы всех растворителей, что использовались в этой партии. И пробы моющих средств для реактора. Пока Тео выполнял поручение, я и Себастиан продолжили анализировать ход реакции. Мы проверяли каждый шаг, сверяясь с журналом и друг с другом. — Скорость реакции на третьей стадии всё же ниже, — заметил Себастиан, глядя на данные темплата. — Не критично, но заметно. — Значит, есть ингибитор, — заключил я. — Что-то замедляет процесс. И это «что-то», скорее всего, и дает тот самый побочный продукт. Тео вернулся с набором пробирок. Мы с Себастианом принялись проверять каждую, добавляя по капле к контрольным образцам и наблюдая за реакцией. Работа шла молча, лишь изредка прерываясь краткими репликами. — Этиловый спирт чистый, ацетон без изменений, гексан… Стоп. Мы оба одновременно увидели лёгкое помутнение в контрольной пробе, куда добавили гексан из новой партии. — Вот наш виновник, — приглушённо сказал Себастиан. — В гексане есть примесь. — Тео, — я повернулся к нему. — Кто закупал растворители в этот раз? — Старый поставщик, но… — он запнулся, и вся уверенность мгновенно слетела. — Водитель говорил, что на складе у них что-то с холодильниками… поломка, но не серьёзная, вроде. Они быстро всё починили. Босс, я правда не думал, что это могло повлиять. Клянусь… если бы знал, — Тео осёкся, голос заметно дрогнул. — Чёрт бы меня побрал… простите. Я медленно подошёл ближе, глядя прямо в глаза. — Ты не знал, — повторил я, удерживая гнев. — А что ты знал, Тео? Что у поставщика поломка? Знал. Что условия хранения нарушены? Знал. И ты решил, что это не стоит моего внимания? Он попытался что-то сказать, но я резко продолжил, повышая голос ровно настолько, чтобы каждое слово врезалось в память. — Я не требую от тебя знаний химии! Я требую мозги! Если у поставщика горят склады, это моя проблема! Если у него мыши заводятся, это моя проблема! Любая мелочь, которой ты не уделил внимания, превращается в мою проблему. Ты понимаешь разницу? Или ты думал, я плачу тебе за красивые глаза? — Босс… — Из-за твоего «не знал» мы едва не угодили в дерьмо. В следующий раз, как услышишь о любой проблеме у поставщика, даже если это нашествие саранчи, беги ко мне как ошпаренный. Понял? Или я найму того, у кого с инстинктом самосохранения всё в порядке. Тео лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — А теперь вали отсюда! — я отвернулся, разрывая напряженный зрительный контакт. — И передай всем, никому не расходиться. Вас ждет занимательная беседа о цене халатности, — добавил я уже спокойнее. Его шаги стихли в коридоре. Несколько секунд я просто стоял, слушая, как снова оживает лаборатория. Перевёл взгляд на реактор, затем на Себастиана. В его глазах я увидел то же удовлетворение, что чувствовал сам. Загадка была почти решена. — Возможно, партия хранилась в неподходящих условиях, — предположил я. — Осталось доказать, — я взял пробу чистого гексана из старой, проверенной партии. — Себастиан, повторим финальную стадию. Только с этим гексаном. Мы проработали ещё час, но теперь уже с уверенностью. Реакция шла ровно, без замедлений и посторонних примесей. Кристаллы стали формироваться такими, какими и должны были быть, чистыми и прозрачными. Когда последняя проба подтвердила успех, я откинулся на спинку стула. Усталость накатила разом, но она была приятной от решенной задачи. — Пропустил я это, — выдохнул Себастиан, глядя на пробирку с чистым продуктом. — Мелочь, казалось бы. Всего-то испорченный растворитель, а из-за него вся партия в утиль, — он покачал головой, и в голосе прозвучала усталая досада. — Тридцать лет у аппарата, а всё ещё умудряюсь спотыкаться на ровном месте. Я откинулся на спинку стула, изучая мужчину. Не ожидал такой реакции от всегда невозмутимого профессионала. — Не в растворителе дело, Себастиан, — сказал я ровно. — А в системе. Ты не должен был проверять каждую канистру. За первичный контроль отвечают грузчики, которые принимает и фильтрует сырьё. И младший персонал, те из них, кто готовит рабочие места. Твоя работа химия, а не контроль чужой халтуры. Он взглянул на меня, и в его бегающих глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. — Система... — Себастиан снова покачал головой, но уже с иным выражением. — Система ломается, когда люди перестают думать. А я, выходит, тоже перестал. Доверился бумажкам от поставщика. — Значит, будем думать лучше, — я поднялся с места. — Сегодня же оставишь новый протокол входящего контроля. Себастиан кивнул, и в его позе снова появилась привычная твёрдость. — Теперь вводим двойную очистку перед каждой партией. Ни одной загрузки без полного цикла промывки реакторов. Запах, цвет, даже малейшее отклонение, всё фиксировать и докладывать лично мне, — указал я. — А я позабочусь, чтобы каждый, кто здесь работает, понял, что нарушение этих правил стоит дороже, чем любая недостача. — Понял, босс. Сделаем, — он помедлил секунду. — И... спасибо. За то, что не дали маху спустить. Впервые за этот долгий день я почувствовал нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. Здесь, среди колб и реактивов, всё было просто: есть проблема, есть решение. Любая ошибка имела формулу исправления. И, что куда важнее, были люди, готовые это решение искать. В отличие от всего остального. — Тео, этого поставщика в чёрный список, — бросил я, стаскивая комбинезон и засовывая в шкаф. — Найди нового, с нормальными условиями хранения и всеми документами, без самодеятельности. Как найдёшь, номер Феликсу. Остальное он сам. — Будет сделано, — кивнул Тео. — Виктор на складе? — спросил я через плечо, подходя к глубокой раковине из матового металла. Открыл воду и принялся мыть руки. — Нет, он ещё днём уехал. Когда началась эта заварушка с партией, я сначала ему позвонил. Не хотел вас тревожить. Но телефон Виктора был отключён, поэтому пошёл будить вас. — Вот и правильно, — кивнул я, стряхивая капли с пальцев. — Так должно быть всегда, Тео. Если хоть что-то похожее повторится, сразу звони мне. В любое время, ясно? — Да, босс, — тихо ответил он. Теодор был молодым темнокожим парнем лет двадцати трёх лет, весь покрытый татуировками, с короткими волосами, заплетёнными в дреды. По телосложению напоминал Виктора, разве что немного ниже ростом и, возможно, наивнее. Я всегда считал себя неплохим знатоком людей, но с Тео всё читалось сразу. В его глазах было много доброты для того, чтобы работать в нашем мире. Слишком чисто смотрел, всё ещё верил, что добро иногда побеждает. И, наверное, именно это в нём и цепляло. Честность, простая, бесхитростная, без показухи. Как и Феликс, Тео за короткое время сумел заслужить моё доверие, и почему-то я был уверен, что в сегодняшней истории не было злого умысла. Или просто стал чересчур мягким за последнее время. Ещё пару лет назад я бы за подобный косяк не стал устраивать разговоров. Один выстрел в лоб, и никаких объяснений. Хотя нет, сейчас я более…рациональный. Да, идеальна. Звучит почти благородно, если не знать деталей. Тео собрал всех работников в зоне погрузки, недалеко от двух фур, их борта были подняты, образуя нечто вроде импровизированного замкнутого пространства. Двенадцать человек стояли под ярким светом аварийных ламп. Грузчики, «лаборанты», упаковщики, курьеры. Все те, чьи руки, а не головы, двигали бизнес. Они стояли, переминаясь с ноги на ногу, в рабочей спецодежде. В воздухе висело напряжение. Я вышел из тени между стеллажами и медленно прошёлся вдоль строя, встречаясь взглядом с каждым. Некоторые отводили глаза, другие смотрели с подобострастным страхом. Я остановился посередине. — Прекрасный вечер, не правда ли? — приглушённо начал я, но так, чтобы все услышали. — Идеальная ночь, чтобы заработать, получить премию… Чтобы пойти домой с чувством выполненного долга. Остановившись перед рыжеволосым грузчиком, я сделал паузу, давая словам осесть. Парень притупил взгляд. — Но кто-то из вас сегодня решил, что его долг: думать за других. Вернее, не думать вовсе. Я достал из кармана пробирку с тем самым испорченным гексаном и поднял её перед собой. — Знакомо? — вскинув брови, я потряс содержимым в воздухе. — Нет? А должно. Потому что из-за этой дряни мы потеряли пол партии мета. Из-за неё вы сейчас стоите здесь, вместо того чтобы идти работать. Из-за неё кто-то, — я посмотрел на Тео, стоявшего в стороне с каменным лицом, — получил строгий выговор. А теперь скажите мне, уважаемые, как такое происходит? Как канистра с неправильно хранившимся растворителем проходит приёмку, сортировку и попадает в святая святых… в мою лабораторию? Тишина стала абсолютной. Слышно было лишь гул вентиляции где-то в вышине. — Сколько времени нужно, чтобы разрушить то, что строилось годами? Ответ: один день. Всего один день чьей-то беспечности… Подхожу к группе лаборантов. — Эта хрень стоила мне три часа простоя и пятёрку нулей в убытках. Но деньги не главное. Главное, это репутация. Наши клиенты не станут разбираться, кто именно из вас поленился проверить сертификаты. Просто найдут другого поставщика. А что происходит с ненужными работниками? Они отправляются в гости к Слейду. Помните такого? Оттянув карман спецовки лаборанта, которого, кажется, звали Финиас, я вложил внутрь стеклянную пробирку. — С сегодняшнего дня вводится новый порядок. Себастиан всё подготовит. Каждая канистра, каждая коробка, каждый мешок, что пересекает этот порог, проверяется не на глаз, а по чек-листу. Ответственный за приёмку будет лично подписываться за каждую позицию. Обнаружили брак: премия за бдительность. Пропустили: штрафуются все… — я прочистил горло, а затем коротко улыбнулся. — Пулей в колено. Пара шагов к Тео, и он тут же опустил глаза, сцепив пальцы. — И особенно старшие смен, включая начальника склада… Вы знаете меня. Я не люблю ни кричать, ни слушать оправдания. Почти два месяца вы работали безупречно, и это было лучшее доказательство того, что вы умеете, когда хотите. Я видел, как вы выкладывались, как держали уровень, и, поверьте, я это ценил. Именно поэтому сейчас я говорю спокойно. Не потому что мне всё равно. А потому что, если я начну повышать голос, для кого-то из вас всё закончится плохо. Я медленно прошёлся вдоль шеренги, склонив голову в лёгком пренебрежении, и усмехнулся. — Хочу верить, что этот разговор станет для вас уроком, а не приговором. Но если кто-то решит, что правила можно игнорировать... в следующий раз мы будем говорить не о качестве продукта. А о том, насколько хватит вашего дыхания, когда вы будете заливать этим дерьмом собственные лёгкие.***
Постукивая пальцем по поручню лифта, я прокручивал в голове план: добраться до Вивьен, принять душ, переодеться и рвануть в «Джанго». Часы на запястье показывали половину двенадцатого ночи. В клубе сейчас должен быть разгар, да и пятница на стороне. Надо бы ей позвонить и предупредить: слишком велика вероятность, что все VIP-комнаты займут, тогда придётся занять кабинет Хиро. Точнее, диван. Внешне он королевский, а вот сексом заниматься на нём уже отдельный квест. Повернув ключ в замке, я едва приоткрыл дверь и сразу уловил гул телевизора, тянущийся из гостиной. А следом полоску света, вырезавшую тьму коридора. Нет, ну этого просто не может быть… Какого чёрта? Она всё ещё здесь? Я резко шагнул внутрь, прихлопнул за собой дверь и двинулся дальше, чувствуя, как раздражение спорит с растущим недоверием. И вот, пожалуйста, картина маслом. Сарада, уютно растянувшаяся на диване, как будто это её собственная квартира. Голова мирно устроена на подушке, правая нога вздёрнута, упёртая в колено, в одной руке пульт, которым она лениво щёлкает, переключая каналы. В другой стакан с… портвейном? — Смотрю, удобно устроилась, — произнёс я сквозь зубы, всё ещё не веря, что вижу это наяву. — Не помешал, надеюсь? Эта стерва даже не пошелохнулась. Лишь медленно запрокинула голову, и её взгляд встретился с моим. Перевёрнутый и наглый. Уголок губ дрогнул в намёке на улыбку, которую я уже успел возненавидеть. — Ох, Хит, — нарочито игриво протянула Сарада, покачивая ногой. — Ты сегодня припозднился. Я тут чуть не умерла от голода. В холодильнике мышь повесилась, пришлось распивать твои запасы. Выбор пал на портвейн... никогда раньше не пробовала. Глаза блестели от вызова и алкоголя, а голос звучал хрипло, с лёгкой, тянущейся ленцой. — Его, вроде бы, в бокалы разливать положено, да? — она цокнула языком. — Эх, а вот с этим проблема... я их, помнится, все разбила. Ну, в общем, ты же не против? — Сарада сделала маленький глоток. — А то как-то не хотелось умирать от обезвоживания, особенно в твоей гостеприимной квартирке. — Ты, вроде как, собиралась сваливать? — процедил я, метнув ключи в кресло, где они бесшумно утонули в мягкой обивке. Взгляд тут же выхватил под столом бутылку, в которой проглядывалось чуть больше половины. — А тут, моя выпивка исчезает, а вот нежеланная гостья какого-то хрена всё ещё на месте. Объяснишь, в чём заминка? — Интересный ты человек, — её усмешка прозвучала приглушённо сквозь дымку выпитого. — На какие деньги, по-твоему, мне нужно было добраться до станции? А ещё та штука на автобус... чёрт... Как же она называется... — Билет, — выдавил я, засовывая руки в карманы, чтобы скрыть сжатые кулаки. Костяшки сразу заныли. — Точно! — воскликнула Сарада с преувеличенной лёгкостью, ударив себя ладонью по лбу. Я медленно обошёл стол, сокращая дистанцию, пока мои ноги не упёрлись в край дивана. Теперь её лицо оказалось слишком близко. Настолько, что я видел покраснение под глазами, едва заметные следы слёз и дрожащие ресницы. А в зелёных зрачках отражалось всё сразу: усталость, упрямство, злость, горечь, обида и тот самый вызов, что всегда держал нас на грани. — Ну и вот... — Сарада развела руками с показным бессилием. — Как, по-твоему, я должна была уехать? Крылья за спиной пока не выросли, а кассиры ещё не начали принимать оплату улыбками. — А это уже, блядь, не мои проблемы! — я не сдержался, и голос сорвался на крик, заставив её дёрнуться. — Ты совсем головой поехала? Думаешь, это шутки? «Хочу домой, в Чикаго» не твои слова? Ты не ныла об этом сегодня утром? Или я всё придумал? Я наклонился так близко, что чувствовал дыхание Сарады. — Давай, просвети меня! — Можешь не кричать? У меня голова трещит… Поставив стакан на пол с тихим стуком, Сарада вяло приподнялась на диване, с преувеличенной небрежностью закинула ногу на ногу и сжала переносицу пальцами, прикидываясь, что в самом деле страдает от мигрени. Каждое движение демонстративно игнорировало мой гнев. — Что, прям так не терпится избавиться, мистер Азра? Потерпеть до завтра непосильная задача? — съязвила Сарада. — Или боишься, что не выдержишь до утра и сорвёшься первым? Хотя, кажется, ты уже… — Алкоголь в голову ударил и всё, осмелела? — я перехватил её подбородок, не дав договорить. — Не готов слышать правду? — Мы ведь уже проходили это, не так ли? Когда ты наивно думала, что можешь меня провоцировать и остаться целой. Или решила снова проверить границы? — оскалился я. — Не советую. — Хорошо, — тихо сказала Сарада, дёрнув головой, и я невольно ослабил хватку, позволяя ей высвободиться. — Я поняла, — кивнула она, вставая. Обошла диван с другой стороны и направилась к коридору. Я нахмурился, не уловив смысла. — Стой! — скомандовал я, прежде чем разум успел вмешаться. Сарада застыла в дверном проёме, не оборачиваясь. — Куда собралась? — Спать. — Спать? — переспросил я, чувствуя себя дебилом за этот повтор. — Ага, — она наконец повернулась. — Ну, знаешь, это когда ложишься в кровать, кладёшь голову на подушку и… — Вали уже! — рявкнул я, едва сдержавшись, чтобы не добавить что-то похлеще. — Хорошо, — протянула Сарада с полным воодушевлением, пожав плечами. — Ну, я пошла, да? Спокойной ночи. Она ушла, оставив меня стоять посреди гостиной с ощущением странной опустошенности. Я только что проиграл сражение, на поле которого остался совершенно один. Её последнее слово, то самое «хорошо», всё ещё висело в воздухе. В нём не было ни поражения, ни покорности, лишь глубокая, выстраданное бремя, которое обезоруживала куда сильнее моей злости. Я ожидал продолжения нашего изматывающего противостояния, ждал новых колкостей, слёз или даже истерики. Чего угодно, что дало бы мне моральное право взорваться, оправдать собственное раздражение и окончательно переложить на Сараду вину за весь этот хаос. Вместо этого я получил спокойное, почти обреченное согласие, которое походило на белый флаг после долгой и бесполезной осады. Все эти дни она билась головой о глухую стену, а сейчас просто отступила, вытерла окровавленные руки и перестала пытаться. «Я поняла». Но что именно ты поняла, глупая девчонка? Мысленно я кричал ей вдогонку, чувствуя, как всё больше нарастает бессильная злость. Что я законченный мудак? В этом не было новости ни для кого. Что тебе здесь не рады? Это стало очевидно с самой первой минуты. Но куда же подевалась её огненная ярость, то самое «пошёл к черту», которое я слышал за гораздо меньшие провинности? Где та самая Сарада, что бросалась на меня? Она сдалась. Молчаливая капитуляция говорила громче любых обвинений. Сарада не просто согласилась уйти, она перестала бороться. Со мной, с этими невыносимыми обстоятельствами, а возможно, даже и с самой собой. Самое поганое заключалось в том, что под всеми слоями праведного гнева и раздражения где-то в глубине копашилось мерзкое, предательское чувство облегчения. Животное, неконтролируемое облегчение от того, что Сарада осталась. Но и это осмысление одновременно вызывало тошноту. Потому что если её уход был правильным, логичным и единственно верным решением, то почему присутствие Сарады в этот момент ощущалось как нечто необходимое, как глоток воздуха в душном помещении? Я с силой тряхнул головой, пытаясь отогнать эти нежелательные мысли. Не сейчас. Анализировать это сейчас было бы чистейшим самодурством. Нужно быстро принять душ и выехать в «Джанго». Завтра всё встанет на свои места. Завтра она уедет, и привычный порядок вещей восстановится, лишённый этих эмоциональных бурь и ненужных осложнений. Я направился в свою спальню, выстраивая в голове чёткий и практичный план на утро: подъем, стакан крепкого кофе по дороге, вызов такси, вручение денег на билет. Это был простой, безэмоциональный алгоритм действий, который должен был окончательно разрешить ситуацию. Я толкнул дверь, всё ещё перебирая в уме, какие именно купюры будет уместнее ей дать, и в этот момент опешил. Сарада лежала на моей кровати, завернувшись одеяло, а волосы темным ореолом раскидались по подушке. В одно мгновение рухнули все планы, вся выстроенная логика, вся бутафорская броня спокойствия. Остался только я и этот нелепый, сжимающий горло ком, от которого не было спасения. — Ты же не думал, что я проведу последнюю ночь под этой крышей на том дурацком матрасе, что ты мне выделил? — сходу начала она. — Мне нужно как следует выспаться перед дорогой. Сам понимаешь, путь до Чикаго неблизкий. Да и три часа в автобусе с неудобными сиденьями, удовольствие ниже среднего. Так что… как-то так. Прежде чем я успел что-то ответить, её рука потянулась к прикроватной тумбе и щёлкнула по маленькой лампе. Сарада повернулась на бок спиной ко мне, и сквозь шум в ушах я едва разобрал её приглушённое: — Будь добр, выключи основной свет. Вот тварь. Ну, хорошо… — Без проблем, — я вложил в голос ту самую фальшивую лёгкость, что всегда выводила её из себя, заставив звучать слова как небрежное упоминание о погоде. — Я всё равно не планировал ночевать дома. Приму быстрый душ, переоденусь и уеду к Вивьен. Она как раз ждёт. Наслаждаясь напряжённой тишиной, что воцарилась после этого имени, я позволил губам растянуться в медленной, откровенно язвительной улыбке. — Ну а тебе… — я намеренно затянул паузу, давая каждому следующему слову обрести нужный вес, — от всей души желаю самых приятных сновидений. Надеюсь, твой последний вечер в моём доме будет… запоминающимся. Не успел я сделать и шага в сторону ванной, как одеяло взметнулось и упало на пол. Сарада вскочила на ноги с такой стремительностью, что воздух свистнул. Она встала в позу, уперев руки в бока, и её голос прозвучал с колким упрёком: — И что, даже не проводишь до порога? Как-то неуважительно с твоей стороны, знаешь ли... Сначала оскорбляешь, затем бьёшь, а теперь и последней формальности не удосужишься. Ты вообще… — Бью? — я резко повернулся, прищурившись, и перебил её, не дав договорить. — Давай-ка проясним, идиотка. Протащить по полу и схватить за волосы, чтобы образумить, или пырнуть ножом и разбить голову бокалом, различаешь? Или для тебя это теперь одно и то же? — Ах, вот как! — глаза Сарады вспыхнули зелёным огнём. — То есть, выходит, это я здесь главное зло? Это ты хочешь сказать? Она сделала шаг вперёд, затем ещё один, сокращая дистанцию между нами до минимума. Её дыхание учащённо, грудь высоко поднималась. — Главное зло? Нет, ты просто стихийное бедствие, — парировал я, не отступая ни на сантиметр. — Но даже ураганы учатся читать карты и обходить населённые пункты. А ты врезаешься в мой дом, как цунами, и требуешь, чтобы я аплодировал твоим разрушениям. — О, Боже! — она театрально рассмеялась, запрокинув голову. — Какая глубокая метафора! Может, ещё сравнишь меня с извержением вулкана, пока не стемнело? Ты всегда так говоришь с теми, кого сам же приютил? — Приютил? — я горько усмехнулся. — Я подавил в себе все инстинкты и не вышвырнул тебя в первую же ночь, когда ты в соплях умоляла меня о помощи. Это не «приютил». Это дал временный привал беглой принцессе, которая теперь решила, что может диктовать правила в моём королевстве. — Временный привал? — её голос надломился от возмущения. — А эти ночи, когда ты… — Что «эти ночи»? — я перебил её, наклонившись так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. — Говори. Что именно я сделал в «эти ночи»? Давай, я весь во внимании… Чего молчишь, а? Сарада замерла, губы дрожали, а в глазах бушевала буря из гнева и боли. — Ты… ты пользуешься тем, что мне некуда идти. — Нет, — я отступил на шаг, и мои слова прозвучали тихо, но чётко. — Я пользуюсь тем, что ты сама сделала свой выбор. Ты могла вернуться к папочке и выйти замуж за Ланкастера. Но ты выбрала это… Мой дом, мои правила. Моё милосердие, которое ты так легко принимаешь за слабость. Сарада смотрела на меня, и вдруг вся её ярость исчезла, сменившись чем-то худшим, похожим на безразличное понимание. — Ты прав, — прошептала она. — Это мой выбор. И завтра я сделаю другой. — Вот и отлично, — бросил я, развернувшись. — И, кстати… Можешь забрать те мои футболки, из которых ты успела сделать свои личные пижамы. Считай их компенсацией за моральный ущерб. Рука уже лежала на дверной ручке, когда в спину мягко шлёпнулась свёрнутая мячиком ткань. Я опустил взгляд. У ног лежала та самая футболка, что только что прикрывала тело Сарады. — Подавись! — донёсся сзади её голос, звонкий и остервеневший. Я прекрасно понимал, что сейчас она стоит там, в одном лишь нижнем белье, специально провоцируя меня обернуться. Чёрт, я буквально чувствовал торжествующий взгляд Сарады на своей спине. Но я не повернулся. Не из ложного благородства и не из уважения к каким-то там приличиям. На хер все эти условности. Я не обернулся, потому что в тот момент это было бы поражением. Маленькой, но такой желанной для неё победой. Некоторые битвы нужно выигрывать, просто отказываясь в них участвовать. Я стоял под горячим душем и возвращался к утреннему разговору. Назвать то, что было между нами, разговором нельзя. Это была ссора из разряда тех, что устраивают пары с перевёрнутыми ценностями: каждый о себе, каждый с запасом безумия. Я, возможно, чуть более сумасшедший, но и Сарада не отстаёт. Постоянно проверяет меня на прочность, провоцирует, ловит на ответных движениях, и чем дальше, тем чаще я замечаю, что сам начинаю играть по её правилам. Внешне я держусь, но внутри всё плавится. Сарада прожаривает мозг до тех углей, где прячутся остатки здравого смысла. Сдерживаться становится труднее. Утром она ударила там, где у меня болит сильнее всего, и я растерял остатки самообладания. Это было её слабое место, единственная уязвимость, которую Сарада умеет находить и дергать за ниточки. Она сказала то, что я сам себе не прощаю, и тогда во мне проснулся предательский порыв: желание ударить. Не чтобы позлить или доминировать, а чтобы выпустить наружу того демона по имени Тобиас, того, от которого я всю жизнь пытался убежать. Я боялся превратиться в копию отчима. Если бы меня спросили о самом большом страхе, я бы честно ответил: стать им. Признавать это тяжело, но я всё чаще ловлю за собой его манеры, его интонации, те самые внезапные вспышки, когда такая мелочь, как банка колы, слово или взгляд, становится искрой. Тогда я едва сдержал себя и не поднял руку. Почти сорвался. И вот прошло пять дней, и история повторилась. «Избить», конечно, звучит слишком громко для сегодняшнего случая, но пощёчина была бы вполне кстати. К счастью, для нас обоих я снова удержался. Сам я толком не понимал, чего хочу от Сарады. Правильнее сказать, желаний было слишком много, и каждое тянуло в свою сторону. Лишить жизни и закопать в окрестностях Рокфорда? Влюбить в себя, разбить в ней всю ту светлую часть личности и вернуть «починённой», но пустой? Отомстить через неё Майклу? Переспать, чтобы стереть сомнения? Сделать так, чтобы Сарада нуждалась только во мне? Признаться, что хочу запереть её в этой квартире и больше никогда не отпускать? Рассказать правду о смерти Кросмана и о своей причастности? Или, хуже всего, открыть, что мы теперь родственники? Почему я держу её рядом? Почему злюсь, когда Сарада говорит о возвращении домой? Почему не могу просто уйти и оставить всё как есть? Она доводит меня до предела, но одновременно выводит из меня то, что я считал неподвижным: холод, сдержанность, привычную невозмутимость. Она пробуждает во мне извращённый спектр эмоций, от желания убить до желания владеть. Это пугает и заводит, мучает и завораживает, сводит с ума чаще, чем позволительно. Сарада умеет выводить меня из строя именно тем, что остаётся неясным. Её молчание сильнее любой фразы, а присутствие работает как линза: увеличивает, обостряет, высвечивает то, что я привык скрывать глубоко. Я могу оправдать себя сотней причин, перечислить доводы разума, но есть то, что не подвластно доводам. Это не желание контролировать ситуацию, не животная потребность владеть. Это скорее странная привязанность к тому, что мешает мне дышать ровно. И вот, сейчас я выйду из ванной комнаты, и что дальше? Сарада ведь точно ещё не спит. Что я должен сказать? Как себя повести? А если наоборот, она заговорит первой и снова начнёт меня искушать своим подстрекательством? Или лучше придерживаться изначального плана: переодеться, поехать в «Джанго» и попытаться забыться в Вивьен. Логично, просто, безопасно. Конечно, я и сам понимал, что вся эта игра пустой развод. Если бы Сарада всерьёз намеревалась уйти, она не напилась бы портвейна, не проплакала бы целый день и не растянулась бы сейчас на моей кровати. И всё же сомнения оставались. Стоило представить, что вернусь утром, а Сарады здесь уже нет, и в груди неприятно сжималось. Никаких следов, никакого запаха бурбонской ванили, никакой раздражающей болтовни, ни одной вещи, напоминающей о её присутствии. Только тишина и порядок. Наверное, именно так и должно быть. Облегчение, свобода, наконец-то покой. Нужно просто настроиться, перебороть себя, вспомнить, кто я есть, и наконец поставить точку. Выйдя из ванной, я намеренно очищал сознание от любых мыслей, двигаясь чёткими движениями. Вот рука сама тянется к дверце шкафа, вот пальцы скользят по стопке чистой одежды, вот уже хватаюсь за полотенце на бёдрах, чтобы снять его. И в этот момент её голос прорезал плёнку молчания: — Хит… Это прозвучало так мягко, что рука замерла в воздухе, точно наткнувшись на невидимую преграду. — Не уходи. Чёрт возьми. С какой стати она говорит это сейчас? — Пожалуйста, останься со мной... А утром я уеду, как и обещала. Мы больше никогда не увидимся. А значит... тебя больше никто не будет раздражать, дёргать нервы, отравлять жизнь своим присутствием. Никаких сцен. Только... не уходи хотя бы этой ночью… Прошу. Я медленно обернулся и встретился с её взглядом. Лицо Сарады было удивительно спокойным, черты расслабленными, а глаза сияли той особой сонной глубиной, что делала её... невыносимо милой. Я бы никогда не признался в этом вслух, даже мысленно это слово казалось чужим. Но сейчас оно навязчиво вертелось в сознании, идеально описывая то, что я видел. — И что будем делать? — спросил я, пожав плечом. — Снова будешь выносить мозг? Реветь? Или на этот раз придумала что то поинтереснее? — Нет, обещаю. Ничего из этого не будет, — быстро пролепетала она, покачав головой. — Просто... просто будем спать. — Сомневаюсь, — бросаю через плечо, уже отворачиваясь. Пальцы потянулись к полотенцу, и краем глаза я уловил движение. Сарада резко дернула край одеяла вверх, накрывшись с головой. Я сбросил полотенце на пол, где оно бесформенной грудой упало на медовый паркет. Быстро натянул боксеры, ощущая прохладу воздуха на коже. В комнате повисло безмолвие, нарушаемое лишь приглушённым звуком её дыхания из под одеяла и шелестом ткани. — Почему ты не веришь мне? — Потому что у меня нет желания слушать твоё нытье под ухом, — отрезал я, задвинув выдвижной ящик в шкафу. — А я и не собиралась ныть, — она устроилась поудобнее, оттянув одеяло к подбородку. — На самом деле, я планировала молчать. Всю ночь. Представляешь? Тишина. Полная, абсолютная тишина. Разве не этого ты хотел? — В чём подвох? — Никакого подвоха. Просто... научный эксперимент, — с блеском в глазах заявила Сарада. — Сможешь ли ты выдержать тишину со мной в одной комнате? Или тебе станет скучно без моих истерик? — Ты заигралась. — Нет. Я просто предлагаю перемирие. На одну ночь. Без криков, без упрёков, без прошлого. Только сон. Я изучал её лицо, пытаясь найти ловушку, но видел лишь усталую искренность. — И если я соглашусь? — спросил я, всё ещё не веря в эту внезапную перемену. — Тогда ты узнаешь, каково это, провести ночь со мной, когда я не пытаюсь тебя достать, — Сарада улыбнулась, и это было странно. — А завтра утром я исчезну. Навсегда. В комнате повисла пауза. Внезапная покорность Сарады была неестественной. Слишком смиренно. Мой внутренний циник кричал, что это новая тактика: заманить мнимым перемирием, чтобы нанести удар больнее. Вспоминались все прошлые разы, когда её молчание оказывалось затишьем перед бурей, а обещания растворялись в новых обвинениях. Но под слоем подозрений шевелилось другое, более опасное понимание. Если Сарада действительно решит уехать, то эта ночь станет последней. Возможностью, которая больше не повторится. И пусть я до последнего твердил себе, что хочу от неё избавиться, мысль о её полном, окончательном отсутствии отзывалась неприятной пустотой где-то под рёбрами. Что-то в голосе Сарады заставляло сдаться. По правде говоря, я ведь тоже этого чертовски хотел, и ненавидел себя за эту слабость. Ненавидел то, как её присутствие, даже молчаливое, стало точкой отсчёта в моём хаосе. Согласиться значило признать, что её тишина рядом нужна мне больше, чем уход. А это было равносильно поражению. Но и отказаться… Отказаться значило провести ночь с Вивьен, притворяясь, что мне всё равно, как Сарада встретит своё последнее утро под моей крышей. Это значило сбежать с поля боя, бросив знамя, которое сам же и водрузил. Я медленно провёл рукой по лицу, сметая остатки влаги от душа и вместе с ними. Последние следы сопротивления. Это было безумием. — Ладно, — сдался я. — Ладно? — с недоверием переспросила Сарада. — Ага, — хмыкнул я, подходя к выключателю и погружая комнату в темноту. — Но я сплю с открытым окном. И париться под одеялом из-за тебя не собираюсь. — Хорошо, как скажешь. Я отдёрнул чёрные шторы по обе стороны, позволяя лунному проблеску пролиться на комнату. Сквозь стекло пробивался ещё и слабый отсвет города, дрожащие отблески неоновых вывесок и шум редких машин. Свет ложился неровными пятнами, превращая стены в смесь серебра и тени. Я открыл балконную дверь, и в тот же миг внутрь ворвался лёгкий порыв ветра. Хотя весь день пекло солнце, теперь воздух был прохладным и влажным. Он скользнул по коже, взъерошил всё ещё немного влажные волосы и заставил подол штор плавно колыхаться. По телу пробежали лёгкие мурашки, а комната, наполненная дыханием ночи, ожила. Подойдя к кровати, я поправил подушку, чуть подвинув её ближе к изголовью, и лёг, оставив между нами достаточно места, чтобы поместился ещё один человек. — Представь, что у тебя есть суперсила, — голос Сарады прозвучал так неожиданно, от чего мне на секунду показалось, что я ослышался. — Что? — переспросил я. Мозг лихорадочно пытался найти в её вопросе скрытый смысл, провокацию или намёк на наши прошлые разборки. — Ну, знаешь, — продолжила Сарада с детским любопытством. — Одна суперсила. Но самая бесполезная в мире. О чём бы ты попросил? Этот дурацкий вопрос был так далёк от всего, что обычно витало между нами. Я перевёл глаза с потолка на её силуэт. — Зачем тебе это знать? — наконец выдавил я, всё ещё не решаясь поверить в безобидность этого порыва. — Просто интересно, — Сарада пожала плечами, и простыня зашуршала. — Можешь не отвечать, если боишься показаться глупым. — Способность находить парковку ровно у нужного входа, — сказал я после короткой паузы. — В дождь, в час пик, в запретной зоне. Всегда. Из темноты донёсся её сдавленный смешок. — Из всех мыслимых сверхспособностей, парковка? Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — парировал я. — Представь: ни кругов, ни стресса, ни траты времени, ни риска, что кто-то поцарапает дверь. Подъехал и место ждёт. Экономия времени, нервов и бензина. Чистая эффективность. — Парковка, — протянула Сарада, и в её голосе смешались недоверие и странная нежность. — Ты мог выбрать что угодно, а выбрал место для своей машины. Это так... практично. И немного грустно. — Грустно? — я приподнял бровь, хотя в темноте она этого не видела. — Это реалистично. Я не верю в сказки о суперсилах, но верю в удобство. — В этом и есть твоя проблема, — Сарада перевернулась, и я услышал, как подушка тихо вздохнула под её щекой. — Даже в фантазиях ты не позволяешь себе мечтать о невозможном. Только о том, что можно вписать в распорядок жизни. — Невозможное бесполезно, — я почувствовал, как мышцы спины непроизвольно напряглись. — А парковка, это то, с чем я сталкиваюсь каждый день. Почему бы не улучшить то, что действительно раздражает? — Потому что иногда можно помечтать и о чём-то большем. О чём-то, что не вписывается в твой ежедневник. — Большее обычно оказывается иллюзией, — мои пальцы непроизвольно сжали край простыни. — Люди мечтают о полёте, но не могут оплатить ипотеку. Хотят читать мысли, но не слышат, что им говорят прямо в лицо. — А ты слышишь? — шёпот Сарады был похож на прикосновение. — Что я говорю тебе прямо сейчас? — Я слышу, что ты пытаешься превратить практичный вопрос в философский. — Нет, — она медленно выдохнула. — Я спрашиваю, слышишь ли ты, что иногда... иногда хочется помечтать не одному. Её слова повисли в воздухе, становясь тем самым «большим», о котором Сарада говорила. Опасным, невписывающимся в расписание, нарушающим все правила эффективности. — Мечты требуют времени, которого нет, а парковка экономит семь минут каждый день. За год это сорок два часа. Целые выходные. — Сорок два часа, — она тихо рассмеялась, но в смехе не было радости. — Ты действительно можешь измерить всё в цифрах? Даже мечты? — Всё, что имеет ценность, можно измерить, — ответил я, но впервые за долгое время усомнился в собственных словах. Сарада промолчала. Просто перевернулась на спину, оставив меня наедине с этими сорока двумя часами, которые вдруг показались самым пустым приобретением в моей жизни. — Интересно, — сказала она, после затяжного молчания, — сколько из этих сэкономленных часов ты посвятил бы мне, если бы я попросила? Что?.. На секунду я даже не понял, правильно ли услышал, или это мозг сыграл со мной злую шутку. Вопрос прозвучал слишком не к месту, слишком откровенно, слишком по-настоящему. Не из нашей привычной игры в холод и сарказм. В нём не было колкости, только опасная, почти интимная честность, с которой Сарада переступила черту, нарушая все неписаные правила наших отношений. Я почувствовал, как всё внутри сжалось. Она открыла ту дверь, за которой я так долго держал оборону. Ведь если начать отвечать, если хоть на секунду позволить себе задуматься об этом, всё пойдёт к чёрту. — Это гипотетически бессмысленно, — я почувствовал, как учащается пульс. — Ты не просила. — А если бы попросила? — она не сдавалась. — Допустим, я захотела бы провести эти сорок два часа где-то с тобой. Не здесь. В месте, где ты не Хит Азра, а просто человек. Возможно ли это? Я замер, представляя эту абсурдную картину. Сорок два часа без дел, без телефона, без необходимости быть кем-то. — Нет, — ответил я, и слово прозвучало неестественно громко. — Потому что ты никогда не попросила бы об этом. Так же, как я никогда не предложил бы. — Почему? — Потому что мы... — я запнулся, внезапно осознавая, что не могу подобрать определение тому, что было между нами. — Мы что, Хит? — Сарада приподнялась на локте, и лунный свет выхватил из темноты её блестящие глаза. — Враги? Соседи по комнате? Или два человека, которые боятся признать, что суперсила не единственное, о чём они думают в час часа ночи? Я смотрел на неё, на эту девушку, которая могла превратить любой разговор в исповедь, и понимал, что проигрываю эту битву. Не ей, а самому себе. — Мы… аномалия, — сорвалось с моих губ прежде, чем мозг успел отфильтровать слова. — Сбой в системе. Ошибка, которую нельзя ни исправить, ни игнорировать. Сарада не моргнув смотрела на меня, и луна рисовала серебристые дорожки на её мокрых ресницах. — Ошибка, — повторила она без выражения. — Класс. Значит, не нужно пытаться её понять. Можно просто... удалить. — Так будет лучше, — ответил я, машинально повторяя фразу Виктора, хотя сам не верил в эту чушь ни на грамм. — А как иначе, да? — голос Сарады надломился. — Мы лежим здесь, в двух шагах друг от друга, притворяясь, что между нами только нейтральная территория и дурацкие разговоры о парковочных местах! А на самом деле... — На самом деле что? — перебил я, прищурившись. — Скажи. Произнеси это вслух, если так хочешь. — На самом деле я не хочу уезжать! — отчаянно выдохнула она, и это прозвучало как признание, вырванное с корнем. — А ты... ты не хочешь меня отпускать. Но мы оба слишком упрямы, чтобы в этом признаться. Воздух взорвался. — С чего ты решила, что я не хочу тебя отпускать? — холодно спросил я, чуть отодвигаясь, увеличивая расстояние между нами. — Я считаю часы до твоего отъезда. — Ты лжёшь, — прошептала Сарада, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Нет. Это ты пытаешься придумать то, чего нет. Ты хочешь услышать, что кто-то будет скучать? Что кто-то попросит тебя остаться? Но это не я. Никогда не был и не буду, — отрезал я, поворачиваясь к ней спиной. Позади послышался глухой шорох. Сарада снова откинулась на подушку, матрас под ней едва заметно прогнулся, ткань простыни зашуршала. Кто-то явно отмахнулся от бессмысленного разговора. Потом раздался громкий выдох, почти возмущённый, но больше усталый, с какой-то безысходной нотой. Одеяло тихо зашевелилось, скользнуло по простыне и всё стихло. Только её неровное дыхание заполняло паузы, от которых мне вдруг стало не по себе. — Ладно, теперь моя очередь, — как ни в чём не бывало произнесла Сарада. Голос был неимоверно спокоен. — Я бы хотела… понимать язык котов. — Ты сейчас шутишь? — фыркнул я, не выдержав. Но сам я толком не понимал, чему именно удивляюсь. То ли это её дурацкая суперсила, то ли то, как внезапно Сарада перевела разговор с наших острых выяснений отношений на эту нелепую тему. Ход, абсолютно не в её стиле. Вот вообще. И это поражало. Я сам иногда так делал, но Сарада… честно, я был поражён. И в то же время это работало на меня. Та неловкость, которая скручивала меня пять минут назад, исчезла словно её и не было, и я позволил себе немного расслабиться. Непроизвольно плечи опустились, дыхание стало ровнее, и мне даже показалось, что я испытываю к ней благодарность за то, как легко Сарада смогла перепрыгнуть через весь этот накал эмоций, который я сам едва контролировал. — Более чем. И, по-моему, куда интереснее, чем какая-то парковка. — Сомневаюсь, — я позволил себе усмехнуться. — Ты будешь знать, о чём мяукает бездомный кот, а я буду всегда парковаться у входа в ресторан. Чьё умение бесполезнее? Её смех снова заполнил пространство между нами. Я поймал себя на мысли, что этот спор о парковках и котах был самой нормальной беседой, которая у нас случалась за десять дней совместного пребывания. Я снова перевернулся на бок, но теперь уже так, чтобы оказаться к ней лицом. — Ладно, мисс Де’Лоренте, — выдохнул я, подперев голову рукой. — Допустим, ты научилась расшифровывать их «мяу». И что дальше? Пойдёшь подкармливать бездомных и выслушивать их кошачьи драмы? Комната была в полумраке, но света хватало, чтобы разглядеть лицо Сарады. В её глазах плясали лунные зайди, а на губах застыла улыбка. — Не только, — она приподняла подбородок с комичной важностью. — Представь: ты приходишь на важную встречу, а я шепчу тебе на ухо: «Рыжий кот у лифта сообщает, что у конкурента в портфеле поддельные документы». Или: «Чёрная кошка с третьего этажа предупреждает о засаде у входа». Я не смог сдержать короткий смех. — Значит, ты превратишь их в свою шпионскую сеть? Бриллиантовый план. Только вот вопрос: чем ты будешь платить за информацию? Сметаной? — Лососем! — выпалила Сарада. — Холодного копчения. Я невольно представил её с полными карманами лосося, шепчущую с уличными котами. — Лосось холодного копчения? — поднял я бровь. — Дороговатое удовольствие для кошачьих консультаций. — Зато информация будет первоклассной! А твои парковочные места разве не требуют платы? Хотя бы в виде нервных клеток, потраченных на их поиск? — Моя способность исключает любую плату. Это элегантное решение, а не бартер с городской фауной. — Элегантное, — протянула Сарада, и я не мог не заметить, как она закатила глаза. — Но совсем не романтично. — Романтика в том, — я приблизил лицо к ней, чтобы подчеркнуть следующий пункт, — что я не промокну под дождём, пока ищу место. А твои коты в это время будут мокнуть и жаловаться на судьбу на своём языке. Она цокнула, но не отстранилась. — Зато их жалобы будут поэтичными! А твои парковочные места бездушными. — Бездушными, зато сухими, — заключил я, чувствуя, как навязчивая улыбка не сходит с моих губ. Мы замолчали, глядя друг на друга. — Ску-у-у-учно, — театрально протянула Сарада, притворно зевая. — А мои коты… они же знают все сплетни района! Представь только, какие из них получились бы герои комикса. Можно даже снять фильм про них, супергеройский, где они помогают раскрывать дела, расследовать тайны, спасать мир от всяких шалостей соседей. Просто невероятная польза, и какая забавная компания! — И какую же цену за это потребуют твои пушистые информаторы? — поинтересовался я, уже вовлекаясь в эту нелепую игру. — Помимо лосося, разумеется. — Уважение, — заявила она, поднимая палец. — И возможно... почётное место на подоконнике кухни. С правом первым встречать рассвет. — Что ж, — сказал я, подправляя подушку. — Признаю, твой план стал немного убедительнее. Но мои парковочные места всё равно практичнее. — Практичнее, да, — согласилась Сарада, и её взгляд смягчился. — Но мои коты... они дарят истории. А истории, Хит, иногда ценнее самого удобного места на свете. И в тишине, последовавшей за её словами, я подумал, что, наверное, она права. Возможно, именно эти глупые, никому не нужные истории и были тем самым, чего мне не хватало все эти годы. — Тебе холодно? — спросил я, заметив дрожь, пробежавшую по её плечам. — Нет, — ответила Сарада слишком быстро, сжимаясь ещё сильнее. — Ты дрожишь. — Показалось, — она попыталась отодвинуться. Несколько секунд молчания повисли между нами, заполняя комнату неловкостью. А потом слова сорвались сами, прежде чем я успел их обдумать. — Иди ко мне. Сарада замерла, не дыша. — Что? — Ты слышала, — я не стал повторять, просто протянул руку и обвил её за талию. Она ахнула, когда я притянул её к себе, спиной к моей груди, и накрыл одеялом, создав кокон из тепла. Тело застыло в моих объятиях, напряжённое и недоверчивое. Я ощущал биение сердце Сарады напротив меня, учащённые и дрожащие толчки, как у маленькой птице в ловушке. Дыхание было поверхностным, она боялась сделать лишний вдох. Я чувствовал каждый изгиб её спины, прижатой к моей груди, и тонкое кружево бюстгальтера. Тогда я медленно, почти невесомо, коснулся пальцами обнажённого живота Сарады. Она резко вдохнула, и её кожа под моей ладонью вздрогнула, покрываясь мурашками. Сарада была такой горячей. Мои пальцы скользили по рёбрам, очерчивая изгиб талии, поднимаясь чуть выше, к началу грудной клетки. Я слышал, как дыхание Сарады сбивается, когда я опускаюсь ниже, к чувствительной коже под пупком, к тонкому кружеву трусиков. Каждое прикосновение было вопросом, на который её тело отвечало дрожью. — Хит... — сдавленно сорвалось с губ Сарады. — Тихо, — я прошептал ей в волосы, начав водить рукой медленными, гипнотическими кругами по голой коже. Ладонь спустилась ниже, обхватывая упругость её бедра, пальцы впились в мягкую плоть. Сарада вздрогнула, когда я сжал её крепче, чувствуя под пальцами шелковистость кожи. Я не спешил, позволяя руке исследовать изгибы её тела, плавный переход от низа живота к бедру, округлость ягодицы, напрягающейся под моим прикосновением. Мой средний палец нашел влажное тепло даже через ткань трусиков. Я начал водить им медленно, с лёгким нажимом, описывая круги прямо по тому месту, где скрывался её клитор. Ткань была уже мокрой, и каждое моё движение вызывал тихий прерывистый вздох. Сарада прижалась затылком к моей груди, её дыхание стало глубже. Зацепляя пальцем край трусиков, я немного приспустил их вниз, и провел ладонью по внутренней поверхности бёдер, чувствуя, как они дрожат. Затем мой указательный палец плавно, почти невесомо, коснулся её половых губ. Они были горячими, влажными, набухшими от желания. Я начал с нежных, вертикальных движений. От самого низа, от чувствительного входa, вверх, к тому самому бугорку, который уже явно прощупывался. Мои пальцы скользили по складкам, исследуя каждую складку, каждый сантиметр её плоти. Сарада застонала, когда я сосредоточился на её клиторе, описывая вокруг него настойчивые круги, то усиливая нажим, то ослабляя его. — Вот здесь? — я прошептал ей в ухо, ощущая, как тело Сарады вибрирует в ответ. Она могла только кивнуть. Я чувствовал под подушечками пальцев её клитор, упругий, напряженный, пульсирующий в такт учащенному сердцебиению. Я варьировал движения, круги сменились лёгкими постукиваниями, затем снова медленными, размазывающими прикосновениями, собирая влагу и распределяя её по всей нежной кожи. Затем я опустился ниже, к самому входу. Сарада была настолько мокрой, что пальцы мои скользили по ней, словно по маслу. Я ввёл один палец внутрь, всего на фалангу. Она приглушённо вскрикнула, внутренние мышцы мгновенно сжались вокруг моего пальца с удивительной силой. Рука Сарады сжала мою. — Расслабься, — мягко потребовал я, целуя её плечо. Я позволил Сараде привыкнуть к ощущению, не двигая пальцем. Когда напряжение немного спало, я начал неспешные, размеренные движения, входя чуть глубже с каждым толчком. Затем я добавил второй палец, растягивая её, чувствуя, как внутренние стенки плотно облегают мои пальцы. Оба пальца двигались в том же ритме, что и мой большой палец, который продолжал массировать её клитор. Сарада начала двигать бедрами, дыхание превратилось в серию коротких, обрывистых стонов. Когда тело Сарады начало привыкать к ритму двух пальцев, её стоны стали громче, а движения бёдер, более настойчивыми. Она сама помогала мне, ища более глубокое проникновение. И я не стал заставлять ждать. — Боже... Хит... — Сарада сорвалась на высокую, почти плачущую ноту. — Знаю, — довольно хмыкнул я. Мой собственный голос был хриплым от возбуждения. Я начал двигать пальцами снова, но теперь быстрее, растягивая Сараду с каждым толчком. Большой палец не прекращал свою работу на клиторе, теперь нажимая сильнее, синхронизируя круговые движения с толчками внутри. Её тело начало терять контроль, ноги дёргались, спина выгибалась, а рука, вцепившиеся в моё запястье, уже не сжимали, а скорее цеплялись, как у тонущего. Ритм стонов участился, превратившись в сплошной, беспрерывный поток звуков. Я чувствовал, как напряжение в низу живота Сарады достигает пика, как каждая её клетка начинает судорожно сокращаться. Я ускорил движения пальцев внутри, сделав их более короткими и целенаправленными, прямо в её самой чувствительной точке, одновременно усиливая давление большого пальца. — Сейчас... я не могу... Хит… — Сарада приглушённо застонала, и её тело затряслось в мощной, долгой волне оргазма. Я продолжал двигаться внутри, продлевая её приятные спазмы, позволяя телу Сарады постепенно обмякнуть в полном, блаженном изнеможении. Едва ощутимо, почти нежно, я извлёк пальцы из её клитора, и она тихо ахнула. Моя рука, мокрая до запястья, легла на её низ живота, чувствуя, как под кожей всё ещё пульсирует удовлетворённая плоть. Сарада лежала без движения, её дыхание выравнивалось, превращаясь в глубокие, размеренные вздохи. Я прижал губы к её влажному от пота затылку, вдыхая запах Сарады, смешанный с собственным. — Хит... — её голос прозвучал разбито и отрешённо. — Скажи, что не отпустишь меня завтра. — А разве я тебя когда-то прогонял? — спросил, скорее констатируя факт, чем выражая удивление. — Но ты сказал, что не будешь просить меня остаться. — Просить нет, — согласился я. — Но если утром ты, проснувшись, вдруг передумаешь... если скажешь мне прямо, что хочешь уехать... то так тому и быть. Я не стану удерживать. — А если… я уже приняла решение? Я не хочу уезжать, Хит. — Решения имеют свойство меняться с рассветом. Её тело напряглось в моих объятиях. Пальцы сами собой ослабили хватку на талии, когда Сарада заёрзала и повернулась ко мне лицом. Между нами едва оставалось пространство. — Я не передумаю, — её шёпот был упрямым, но в нём слышалась тень сомнения. — А ты? Ты не передумаешь? Не решишь, что... это была ошибка? Лунный свет скользил по плечу Сарады, и я следил, как луч выхватывает из темноты контур её ключицы. Слишком хрупкая, чтобы выдержать вес моих сомнений. — Ошибки я совершаю каждый день. И эта… тоже ошибка, — выдохнул я, пробуя вкус признания. — Я точно буду жалеть. Только не сейчас. В зелёных глазах мерцала надежда. — Значит, я остаюсь? — Остаёшься, — вполголоса ответил я, но в этом слове был вес обещания. — И даже если буду выносить мозг? — вдруг спросила Сарада, скрывая улыбку. — Особенно если будешь выносить мозг, — я провёл рукой по её спине, чувствуя под пальцами тёплую кожу. — Иначе мне станет скучно. — О, так ты признаёшь, что я тебя развлекаю? — Я признаю, что ты единственная, кто осмеливается спорить со мной о парковочных местах в час ночи, — я притянул её ближе, пока наши лбы не соприкоснулись. — И да, возможно, мне это... не совсем безразлично. — «Не совсем безразлично», — играючи повторила Сарада. — Это самое романтичное признание, что я слышала. — Не привыкай, — усмехнулся я. — Завтра снова буду тем самым мудаком, которого ты ненавидишь. — Я знаю, — с грустью хмыкнула она, поникнув в лице. — Именно поэтому я не хочу, чтобы наступало утро. С ним вернутся споры, крики, твой холод и безразличие… Но не это, — Сарада понизила голос. — Ты ведь снова построишь стены, не так ли? — Стены никуда не девались, — устало пояснил я. — Просто... в одной из них появилась дверь. И она открыта. Она подняла на меня глаза, и в них я увидел отражение собственной неуверенности. — А утром она не захлопнется? — Не знаю, — на удивление для себя самого, я снова сказал правду. — Я не планирую её захлопывать. Но мы оба знаем, что наши планы имеют свойство рушиться с первым же брошенным упрёком. — Тогда я не буду спать, хочу продлить эту ночь, — пробормотала она с таким наивным упрямством, что я с трудом удержался от улыбки. — Глупость, — я накрыл Сараду одеялом повыше. — Утро придёт независимо от того, будешь ты спать или нет. Но то, что есть между нами сейчас, оно никуда не денется. — Обещаешь? — Нет. Но я обещаю, что завтра буду стараться. Вопрос вопрос повис в темноте комнаты, хрупкий и беззащитный, как она сама. «Обещаешь?» Слово, которое ничего не стоило и всё решало одновременно. Обещать, значит давать слово, а все мои слова рано или поздно превращались в оружие против неё. Как я мог пообещать что-то, если завтра я проснусь другим человеком, тем, в ком зло всегда перевешивает добро, а привычка разрушать оказывается сильнее мимолётного желания сохранить? Я сказал, что буду стараться, и даже в этом ощутил горький привкус самообмана. Стараться для нас значило лишь одно: пытаться сдержать того зверя, что дремал у меня внутри, зная, что рано или поздно он всё равно сорвётся с цепи. Ведь быть с ней не означало быть счастливым. Это означало чувствовать всё, и адскую боль, и небесное облегчение, но ничего не контролировать. Так что я просто ждал, когда цепь порвётся. Всё остальное уже не имело значения. — Я ведь так и не поблагодарила тебя, — неожиданно произнесла она, когда мне уже показалось, что Сарада заснула. — За что? — Ну… за вчера. Когда мне приснился тот кошмар… Ты тогда проснулся, успокоил меня. Спасибо тебе… — она отвела глаза, губы поджаты, и едва слышно произнесла: — Ты… ты на самом деле хороший, Хит. Я хмыкнул, и этот звук прозвучал как издёвка над самим собой. Сухо и безжизненно. — Хороший? — повторил я, без интонации. — Интересный вывод. Я, может, и успокоил, а через пол часа мы уже орали друг на друга. Или я «хороший», потому что месяц назад чуть не придушил тебя? Или потому что запустил в тебя пепельницей? Или потому что в вышвырнул тебя из квартиры? Или потому что схватил за волосы? Дыхание Сарады стало громче, и в нём чувствовалась едва уловимая сладость портвейна. Глаза в полумраке блестели от непролитых слёз, лицо же оставалось спокойным. И всё же, я не мог остановиться. Горечь поднималась комом в горле. — Я хороший, — продолжил я ровным, почти бесстрастным тоном, — потому что систематически унижаю тебя? Потому что намеренно подбираю слова, чтобы тебе было больно? Потому что регулярно довожу до слёз? Это квалификационные признаки «хорошего» человека? Или… — я на секунду замолчал, — ты решила, что я хороший, на основании одного-единственного раза, когда заставил тебя кончить? — Хит, — Сарада хлопнула меня ладонью по плечу. — Прекрати! — Прекратить что? — я резко отстранился, и тепло её кожи тут же исчезло, оставив пустоту. — Прекратить говорить правду? Ты живёшь в розовых очках. Благодаришь меня за глоток воды, когда я же поджигаю весь твой мир. Я не хороший. Я твой личный ад, и мы оба это знаем. — Знаю! Я не путаю жестокость с заботой. Но вчера… вчера ты был другим, Хит. И этот другой, он тоже часть тебя. Может, самая маленькая и спрятанная, но она есть. И я… я благодарна именно ему. — И что тебе с этой частью делать? Она ничего не меняет, не управляет мной. Просто иногда просыпается, чтобы посмотреть, какой ущерб нанесла основная. И ей становится стыдно… Но это ничего не исправляет. Никогда не исправит. Я всё тот же. И завтра снова сделаю тебе больно. Сарада медленно покачал головой, и в её глазах мелькнула тень поникшего понимания. — Мне не нужно, чтобы эта часть тобой управляла, Хит. Достаточно знать, что она есть. Что когда-нибудь, в следующую бурю... ты снова примешь её форму. Даже если ненадолго. — Хранить такую надежду опаснее, чем просто бояться, — предупредил я. — Ты даёшь мне власть разрушать тебя снова и снова. И я ею воспользуюсь. — Я знаю, — её шёпот был спокоен. — Но это мой выбор. — Мы обречены, — упорствовал я. — Это порочный круг, из которого нет выхода. Самое ужасающее в словах Сарады, это то, как она своей готовностью принять меня таким, снимает с меня бремя ответственности, которое я так отчаянно пытался нести. Все эти дни я выстраивал внутренние баррикады, пытаясь сдержать за собой ту тьму, что способна причинить ей ещё больше боли, зная, как хрупко её существование рядом со мной. А теперь Сарада сама, своим абсолютным согласием, разрушает эти укрепления. Она сознательно соглашается принять краткий миг обманчивого наслаждения, будучи предупреждённой, что это лишь временное перемирие в войне, которую я веду сам с собой. Что финал нашей истории предрешён статистикой и законами тяготения, согласно которым всё падающее рано или поздно разбивается. Из этой затеи не может выйти ничего сносного. Да, возможно, на какое-то время мы обретём призрачное подобие счастья, этот опиум для души, который заставит забыть о неминуемой расплате. Но я знаю себя, знаю ту бездну, что скрывается за внешней оболочкой, и знаю с математической точностью, что не способен выдержать роль целого человека достаточно долго. И тогда эта искусственно созданная эйфория неизбежно лопнет, как мыльный пузырь, переполненный не воздухом надежды, а ядовитыми испарениями наших общих страхов и обид. — Можно?.. — робко проговорила Сарада, и я невольно напрягся, сомневаясь, ослышался ли я. Этот вопрос сорвался с её губ слишком беззвучно, с какой-то странной неловкостью. Прежде чем я успел что-то понять, её пальцы коснулись моих волос у затылка. Мягко, вопросительно, осторожно. Затем она медленно погрузила их в прядь, запуталась в ней, касаясь кожи головы неуверенными движениями. Этот жест был настолько неожиданным, настолько лишённым всей нашей общей истории взаимоотношений, что у меня внутри всё оборвалось. Нет, так не должно быть… Только я собирался отстраниться, как взгляд Сарады приковал меня, и она произнесла прямо в глаза: — Мне плевать, Хит, — она выдохнула так тяжело, что казалось, это признание давили ей на грудь. — Пусть я потом пожалею, пусть буду обречена, пусть всё это окажется одной большой ошибкой, точкой невозврата… — Сарада запнулась, прикусила губу. Её ладонь опустилась чуть ниже к моему лицу, задержалась на скуле и нежно провела большим пальцем тонкому шраму. — Да всё, что угодно. Но сейчас… — дыхание сбилось, — сейчас, прямо в эту секунду, я хочу только тебя. Понимаешь? Только тебя, Хит... И никто мне больше не нужен, слышишь? Слышу. Конечно, блядь, я слышу. Каждое проклятое слово отдаётся во мне оглушительным откликом, и это самое худшее чувство на свете. Как бы я желал в этот миг оглохнуть, чтобы её голос, этот шёпот, несущий в себе сладость саморазрушения, прошёл мимо, не коснувшись глубин, где ещё теплится что-то похожее на совесть. Сказанное Сарадой не просто признание, а самый настоящий вердикт о заключении, который она выносит нам обоим, и я, как соучастник, не в силах его отменить. В этом всём заключена ужасающая, первобытная сила, против которой бессильны все мои доводы и вся моя циничная броня. И самое чудовищное, что где-то в самых самых запретных уголках моей души, её слова находят реакцию. Не светлую и не радостную, а похожую на низкое рычание зверя, который узнал своё. Язык инстинкта, на котором боль и желание, синонимы, на котором прикосновение может быть и лекарством, и новым ушибом. Сарада предлагает мне сжечь завтрашний день, чтобы согреться у его костра сегодня, и я, закоренелый поджигатель, уже представляю, как мои пальцы уже тянутся к спичкам, предавая все собственные предостережения. Потому что в её тоне нет просьбы, есть лишь безрассудное, фатальное принятие. И против этой всепоглощающей готовности разделить со мной падение, моя воля тает, как воск, обнажая ту простую истину, что я тоже, чёрт возьми, хочу только её. Даже зная, что нашим обетом будет не верность, а взаимное уничтожение. В висках стучало: «Возьми. Разрушь. Она твоя»... Это было бы так просто, так естественно для того монстра, в шкуру которого я так старался вжиться. Но сквозь этот поток пробивалось тошная волна осознания. Что этот миг, пропитанный болью и отчаянием, не станет спасением. Он станет лишь ещё одним гвоздем в крышку нашего общего гроба. Соблазн был сладок и мучителен, как прикосновение лезвия к коже перед разрезом. И всё же, с титаническим усилием, от которого напряглось всё до последнего нерва, я отступил. Не физически, а внутри, погасив в себе этот пожар. Вместо того чтобы поддаться, я позволил накопившейся ярости, злости на неё, на себя, на всю эту безвыходную ситуацию, вырваться наружу единственным возможным сейчас способом. — Ты дура, — выдавил я сквозь стиснутые зубы, и в моём голосе не было оскорбления. А затем, не давая ни секунды на сопротивление, одним резким движением я перехватил её запястье и аккуратно, но твёрдо повернул к себе спиной. Она чуть вздрогнула, но я уже удерживал её рядом. Моя правая рука обвила шею Сарады, позволяя её голове удобно расположиться на сгибе локтя, а левая сомкнулась на талии, прижимая Сараду себе с ощутимым нажимом. Я почувствовал, как её тело мягко облегает моё. Два рычага, удерживавшие Сараду целиком. — Наверное, ты прав, — прошептала она. — Я сама уже не понимаю, что со мной происходит, Хит. Прости, если несу чушь… я просто запуталась. И да, мне страшно. От последних слов что-то во мне отозвалось эхом, сдавив лёгкие, и я едва не сказал: мне тоже. Плечи Сарады слегка вздрогнули в моих объятиях, и это дрожь была красноречивее любого ответа. — Мы давно прошли точку, где можно было что-то понимать, — прозвучало грубее, чем я планировал. — Просто ты единственная, у кого хватает глупости произнести это вслух. Сарада театрально фыркнула, и в этом звуке внезапно посветлело. — Глупости? Или смелости? Я почувствовал, как уголок моего рта непроизвольно дрогнул. — Между первым и вторым, как обычно, дистанция катастрофически мала, — заметил я, проводя рукой по её волосам. — Но раз уж на то пошло... Назовём это безрассудной храбростью. Слабое покачивание её тела выдало сдержанный смех, в котором слышалась награда. — Безрассудная храбрость... — повторила Сарада. — Мне нравится. Звучит как оправдание для всего, что мы творим. — Именно так оно и есть, — я прикрыл глаза, чувствуя, как кулак в груди наконец начал разжиматься. — Знаешь, в чём главная проблема безрассудно храбрых людей? — В том, что они редко доживают до седых волос? — предположила она, и в её голосе снова зазвучали весёлые нотки. — Нет. В том, что им вечно приходится придумывать оправдания для тех, кто оказался достаточно глуп, чтобы последовать за ними. — О! — Сарада притворно возмутилась, щёлкая меня по локтю. — Так я, значит, «достаточно глупа»? — До безобразия, — я притянул её ближе, чувствуя, как смех снова покидает её. — Иначе что ты до сих пор тут делаешь? Она не ответила, просто прижалась ко мне, и в её молчании был весь смысл.
