Траектория боли, которой мы стали

Мы выехали из Рокфорда около десяти утра, предварительно позавтракав в той самой кофейне через дорогу с французским названием, которое звучит так, будто его нужно произносить с багетом в руке. Каждый раз я читаю его по слогам и всё равно забываю через пять минут. Хит уверяет, что мой мозг принципиально не сотрудничает с Францией. Что ж, пожалуй, он недалёк от истины. Дорога обещала быть долгой, но приятной. Солнце уже поднялось, но ещё не пекло, а просто грело, создавая идеальную температуру для поездки с открытыми окнами. Я опустила стекло до упора, запустила ветер в салон, и он тут же принялся трепать мои волосы, вырывая пряди из небрежного пучка. Хит покосился на меня, но ничего не сказал. Только покачал головой, когда одна из моих волосин прилетела ему прямо в лицо. — Извини, — хихикнула. — Ничего, — буркнул он. — Я давно хотел попробовать на вкус твои волосы. Мечта сбылась. Я засмеялась и отвернулась к окну, наблюдая, как мимо пролетают поля, редкие фермерские домики и придорожные столбы. Где-то вдалеке виднелись лесополосы, а небо было таким синим, что хотелось его потрогать. — Хит, — несмело начала я, — а можно музыку включить? Он бросил на меня быстрый взгляд. Я уже приготовилась услышать короткое и безапелляционное «нет», но вместо этого Хит лишь пожал плечами. — Включай. На мгновение я даже растерялась. Настолько не ожидала, что он согласится. Не позволяя себе передумать, быстро провожу пальцем по экрану панели, нажимаю на иконку с нотой, открываю раздел с музыкой и, почти не выбирая, запускаю первый поп-плейлист, который попадается на глаза. Тот самый, который все делают вид, что не слушают, но знают наизусть. Через секунду салон наполняется знакомыми, приторно-сладкими аккордами. Я автоматически подхватываю первую встречу строчку, конечно же, идеально попадая в слова. Потому что да, у меня безупречная память. Просто исключительно на то, что не имеет никакой культурной ценности. Судя по выражению лица Хита, он уже жалеет, что вообще согласился на этот жест милосердия. — Терпи, — сказала я, довольно откидываясь на сиденье. — Это расширяет кругозор. — Мой кругозор и так шире твоей музыки, — проворчал он, но в голосе слышалась усмешка. Я подпевала, жестикулировала, иногда пыталась вовлечь его в обсуждение текстов, но Хит только отмахивался. Однако я краем глаза видела, как уголки его губ подрагивают, когда я начинала особенно старательно изображать сольную партию на воображаемой гитаре. — Ты бы хоть делал вид, что тебе не нравится, — поддразнила я. — Я делаю вид, что тебя здесь нет, — парировал Хит. — Не получается. Ты улыбаешься. — Не улыбаюсь. — Улыбаешься. Я вижу. — Тебе кажется. — Мне никогда не кажется, Хит, — игриво бросаю я, с подчёркнутой серьёзностью повторяя его же слова, сказанные несколько дней назад. Он, разумеется, уже давно о них забыл. А я-то нет. Он покачал головой, но я поймала его отражение в боковом зеркале. И да, Хит действительно улыбался. Где-то на середине пути меня накрыло. Резко, внезапно, как всегда бывает с самыми важными желаниями. Я подпрыгнула на сиденье и вцепилась в его руку. — Хит, тормози! — Ты чего? — он удивлённо посмотрел на меня. — Мороженого хочу! Вон там магазин, видишь? Давай остановимся! — Мы через час в Чикаго будем, потерпишь. — Не потерплю! — я умоляюще сложила руки. — Ну пожалуйста, Хит… Всего пять минуток, я мигом.  Он тяжело вздохнул, но свернул с трассы к придорожному магазинчику с яркой вывеской. Я вылетела из машины быстрее, чем он успел заглушить мотор, но купюры в мою ладонь всё-таки сунуть успел. А вернулась через пять минут с целым пакетом мороженого: рожки, стаканчики, эскимо на палочке, даже какое-то в шоколадной глазури. — Ты что, весь магазин скупила? — Хит уставился на мою добычу с неподдельным ужасом. — На пробу, — важно ответила я, усаживаясь обратно. — Будешь? — Нет. — Будешь, будешь. Держи. Я всучила ему рожок с фисташковым. Хит посмотрел на него так, будто я протягивала ему гранату. — Это всё растает. — Ничего не растает. Мы выехали обратно на трассу. Я с наслаждением облизывала своё арбузное мороженое, поглядывая на Хита. Он держал рожок двумя пальцами, словно это что-то опасное, и время от времени неловко откусывал. — Вкусно? — спросила я. — Нормально. — Ты просто не умеешь есть мороженое. Надо с душой. — У меня нет души, — напомнил он. — Есть. Просто ты её глубоко спрятал. Но мороженое обязательно выманит. Хит закатил глаза, но я видела, что ему нравится. Или, по крайней мере, он не ненавидит этот момент так сильно, как пытается показать. Мы съели по одному, потом по второму. Хит, конечно, протестовал, но я заставила его осилить ещё один, потому что «оно же растает, ты сам сказал». В итоге он съел два, я три, и к концу этой эпопеи мы оба чувствовали себя слегка ошалевшими от сахара и холода. — Если я сейчас вырублюсь за рулём, это будет на твоей совести, — фыркнул Хит. — Не вырубишься, — уверенно заявила я. — Адреналин от сахара и моя компания не дадут тебе уснуть. — Скорее твоя болтовня. — Работает же. Мы рассмеялись. И это было так легко, что я почти забыла, куда и зачем мы едем. Впереди показались первые признаки цивилизации. Указатели на Чикаго, плотный поток машин, вышки сотовой связи. Мы въехали в город и сразу уткнулись в пробку. Машины стояли, медленно переползали с ряда на ряд, и я смотрела на это скопление железа и людей с каким-то странным, щемящим чувством. — Боже, — выдохнула я, глядя на бесконечную вереницу огней. — Я уже и забыла, как это бывает. Пробки, толпы, эта вечная спешка. — Соскучилась? — в голосе Хита прозвучала ирония. — Нет, — честно ответила я. — Ни капли. Но есть в этом что-то такое... родное. Как старый фильм, который ты сто раз смотрела в детстве. Он промолчал, но я чувствовала, что понимает. В этом городе у каждого из нас своя история. И сейчас мы едем разбираться с ней. Вместе. Машина вяло ползла вперёд. Я откинулась на сиденье, чувствуя, как солнце греет лицо, и улыбнулась. Что бы ни ждало нас впереди, этот момент был идеальным. Хит вбивает адрес в навигатор, и механический, слегка бодроватый голос сообщает, что до пункта назначения двадцать пять минут. Я смотрю на экран, где зелёная линия маршрута извивается среди чикагских кварталов, и внутри всё начинает вибрировать. Машина трогается, и мы погружаемся в самый центр этого шумного города. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Перед глазами только одно: дверь кабинета доктора Миллера, за которой меня ждёт разговор, который я откладывала месяцами. Сердце ускоряется, ладони становятся влажными, и я сжимаю их в замок, пытаясь унять дрожь. Закрываю глаза и пробую дышать ровно, но воздух застревает где-то в груди, не желая проходить дальше. Мысли скачут, как сумасшедшие. Что я ему скажу? Как объяснить своё исчезновение? Миллер ведь наверняка злился, переживал, думал, что я просто сбежала, как последняя трусиха. Или, что хуже, помнит и ненавидит? А может, его уже нет в клинике? Если он уехал в отпуск? Заболел? Переехал? Я пытаюсь выстроить в голове примерный диалог, но слова рассыпаются, не складываются в связное. Я понимаю, что совсем не подготовилась. Даже истории не придумала. Ни одной внятной причины для своего исчезновения. Только правда, которую я не знаю, как рассказать. Рука Хита накрывает мою. Тёплая, спокойная, она сжимает мои пальцы, и я вздрагиваю, открывая глаза. Поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. — Всё будет хорошо, — говорит он просто. — Если ты вдруг передумаешь или не захочешь, скажи. Мы остановимся, я разверну машину, и никто никогда не узнает, что мы вообще сюда ехали. Я смотрю на него и чувствую, как внутри немного отпускает. Хит не давит, не требует, просто предлагает выбор. — Нет, — качаю головой. — Я хочу. Это нужно сделать. — Для кого нужно? — он чуть склоняет голову, и в его вопросе звучит мягкая настойчивость. — Для него или…? Я задумываюсь всего на секунду. А потом отвечаю, позволяя словам самим складываются в простую и ясную правду. — Для меня, Хит. Для меня в первую очередь. Он кивает, и в его глазах мелькает одобрение. — Тогда едем. Хит подносит мою руку к своим губам и невесомо целует ладонь. Потом опускает её, но пальцы всё так же переплетаются с моими, и я чувствую, как это простое прикосновение придаёт сил. Мы едем дальше в тишине, но эта тишина уже не давит. Она уютная, спокойная, расслабляющая. Я смотрю на проплывающие мимо дома, на людей, спешащих по своим делам, и думаю о том, что где-то там, в одном из этих зданий, меня ждёт человек, который, возможно, изменит моё представление о себе. О нас. Навигатор сообщает, что через двести метров мы прибудем на место назначения. Я выпрямляюсь, поправляю волосы, заправляю рубашку в джинсы. Хит сжимает мою руку чуть крепче. — Эй, — тихо произносит он, и я втягиваю воздух полной грудью. — Всё в порядке. Машина плавно тормозит у бордюра. Я смотрю на здание перед нами. Обычное, ничем не примечательное, с лаконичной табличкой у входа: Клиника психиатрической помощи доктора Грэма Миллера. — Иди спокойно, — добавляет Хит. — Я буду здесь столько, сколько понадобится. И даже не думай волноваться. Вот и всё. Момент настал. Отступать некуда. Я толкаю тяжёлую массивную дверь, латунная ручка приятно холодит ладонь, и переступаю порог. Фойе встречает меня знакомым с запахом: смесь ягодных ноток и безупречной чистоты, той самой, что бывает только в местах, где за каждым уголком тщательно следят. Высокие потолки, казалось, стали ещё выше, ковровые дорожки приглушают шаги, а сливочно-серые стены с аккуратно развешанными картинами создают ощущение музейной элегантности. Длинные полки с книгами, небесно-голубые кресла в зоне ожидания, живые растения в кадках, всё осталось таким же, каким я запомнила это место в феврале. В фойе царит утренняя суетливость: сотрудники снуют по своим делам, пациенты листают журналы в ожидании приёма, но никто не обращает на меня внимания. Никто не спрашивает, кто я и куда направляюсь. Это даже радует. Без колебаний направляюсь к винтовой лестнице, подошвы кед тихо постукивают по деревянным ступеням. Поднимаюсь на второй этаж, прохожу вдоль длинного коридора, увешанного репродукциями, и наконец останавливаюсь у приёмной, отделённой от общего пространства резной деревянной перегородкой. Но здесь никого. На столе миссис Делевин разложены бумаги, экран компьютера светится приглушённым светом, чашка с недопитым кофе ещё хранит тепло. Женщина явно отлучилась куда-то, и это к лучшему. Я не позволяю себе медлить. Резко поворачиваюсь к двери, на которой аккуратными буквами выгравировано имя доктора Грэма Миллера. Я делаю вдох. Такой глубокий, что пытаюсь зачерпнуть воздуха на всё то, что ждёт меня за этой дверью. Стучу едва слышно, почти робко. По ощущениям, проходит полсекунды, затем минута, час, дни, недели, прежде чем из-за двери доносится приглушённое: — Да-да, войдите. Сердце, кажется, уже давно покинуло грудную клетку, иначе я не могу объяснить ту невесомую лёгкость, с которой дёргаю ручку и переступаю порог. Доктор Миллер не сразу поднимает голову, сосредоточенно вычерчивая что-то на бумаге, и только когда я тихо прикрываю за собой дверь и делаю несколько шагов к столу, он наконец поднимает лицо. Наши глаза встречаются. И вот теперь да. Страх возвращается, вцепляется мёртвой хваткой. Тревога поднимается к груди тяжёлой волной, в горле разрастается ком, пальцы сами собой сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Сарада? — в его голосе звучит неподдельное удивление. — Доктор Миллер, — выдыхаю я, и мой голос звучит беспомощно. — Извините, что врываюсь вот так... то есть, для начала здравствуйте... В приёмной никого не было, поэтому я подумала, вдруг вы... Я ведь не помешала? Простите, понимаю, как всё это выглядит со стороны… Я правда не хотела создавать неловкость. Просто я... Я... — Я понял, — мягко прерывает он мой бессвязный поток, поправляя очки на переносице. Его тон действует успокаивающе, как и много месяцев назад. — Присаживайтесь. Миллер указывает на кресло напротив своего стола, и я плетусь к нему слишком долго. Преодолеваю не несколько метров, а целую бесконечность. Сажусь на мягкое сиденье, крепко сцепляю руки на коленях, опускаю взгляд и замираю. Ни на секунду не позволяю себе расслабиться, будто это может спасти меня от того разговора, который неизбежно последует. — Я очень рад видеть вас, Сарада, — говорит он, и это звучит так искренне, что глаза мгновенно наполняются слезами. — Я думала, вы меня возненавидели, — еле слышно произношу я, жмуря веки, пытаясь удержать эту проклятую влагу. Не получается. Поднимаю глаза и встречаю его взгляд. — И почему же вы так решили? Его тёмно-карие глаза смотрят на меня с той странной, пронзительной добротой, от которой хочется выть. Потому что доброта эта не обвиняет, не требует, не ждёт оправданий. Она просто есть. И от этого стыдно ещё сильнее. — Я поступила очень некрасиво, — выдыхаю я, и слова даются с трудом. — Неправильно. Ужасно. Но я не могла иначе, доктор Миллер. Правда. Вы ведь знаете, психология была всей моей жизнью. Но иногда за нас всё решают другие. Те, перед кем мы не можем отстоять своё право на мечту. Более сильные, властные, не прогибаемые… Те, от кого невозможно не зависеть, как бы ты ни хотел. Он молчит, слушает, не перебивая. — Человек, решивший всё за меня, был мой отец. Но просто так он бы никогда со мной не поступил. Я знаю, он был вынужден. Есть обстоятельства, связанные с нашей семьёй... которыми я, к сожалению, не могу с вами поделиться. Миллер поправляет очки, делает короткую паузу и произносит сдержанно, но с той точностью, от которой внутри всё переворачивается: — Вы говорите, что у вас не было выбора, верно? Я киваю, предвидя, как он подбирается к самому главному. — Но я очень сомневаюсь, что ваш отец или кто бы то ни было запретил вам просто позвонить мне. Сообщить о прекращении практики. Это тоже было не в вашей власти, Сарада? Он попал. Прямо в сердце, в самое больное место. Не стал искать обходных путей, не попытался смягчить удар, не предложил мне удобную ложь, за которую можно спрятаться. Просто спросил в лоб. И в этом вопросе вся правда, от которой я бежала все эти месяцы. — Вы правы, — сглатываю я, машинально теребя заусенец на пальце, пока не становится больно. — Никто мне этого не запрещал. Я должна была вам сообщить. Была обязана… И мне очень-очень стыдно. Ужасно стыдно, доктор Миллер. Совесть мучала меня. Именно поэтому я приехала. Я хочу объясниться. Знаю, что поздно. Знаю, что надо было раньше. Знаю, что поступила глупо, по-детски… Я всё это осознаю. Но мне было... страшно. Сама не понимаю почему. Я очень боялась сообщить вам. Это не оправдание, но у меня тогда был сложный период. Невыносимо тяжёлый… Я замолкаю, чувствуя, как слёзы всё-таки скатываются по щекам. — Простите меня, пожалуйста. Мне очень стыдно. Очень. — Сарада, — его голос звучит мягко, но в нём проступает та особая, профессиональная глубина, которая всегда заставляла меня чувствовать себя в безопасности. — Посмотрите на меня. Я поднимаю глаза, утирая щёки тыльной стороной ладони. Он смотрит спокойно, без осуждения и жалости, только с тёплым, принимающим вниманием. — Стыд, это чувство, которое говорит нам, что мы сделали что-то плохое, — произносит Миллер размеренно, возвращая меня в те времена, когда мы разбирали чужие случаи. — Но он не должен становиться тем местом, где мы застреваем. Вы приехали, сказали то, что хотели сказать. Это уже огромный шаг. — Я не знаю, зачем я приехала на самом деле, — вырывается у меня вдруг. — То есть… я хотела извиниться, да. Но сейчас я сижу здесь и понимаю, что… что мне просто нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто… кто не будет… Я ухожу в молчание, не зная, как закончить. — Кто не будет что? — осторожно подталкивает он. — Кто не будет частью всего этого кошмара, — выдыхаю я. — Моей жизни. Моих отношений. Моих страхов. Вы, доктор Миллер, единственный человек, который знал меня до всего этого. До того, как я превратилась в… Слова застревают в горле.  Миллер наклоняется чуть вперёд, и его следующий вопрос становится ещё тише, более проникновенным. — Во что вы превратились, Сарада? Я смотрю на него и понимаю, что не знаю, как ответить. Потому что ответ слишком сложный, запутанный, болезненный. — В ту, кого я сама не узнаю, — наконец выдавливаю я. Я смотрю на свои руки, всё ещё сцепленные на коленях, и чувствую, как внутри всё дрожит. — А кем вы хотите себя видеть? Вопрос до смешного простой, но я не могу на него ответить, потому что давно перестала задавать себе этот вопрос. — Я не знаю, — честно признаюсь я. — Раньше я хотела быть психологом, помогать людям, разбираться в их головах, помогать с душевной болью... Я думала, что если всё понимаю про механизмы, про защитные реакции, про травмы, то я смогу всё контролировать. Свою состояние, свою жизнь, всю себя…  — А теперь? — Теперь я понимаю, что быть хорошим специалистом и быть живым человеком, это две разные профессии, — приподнимаю голову и встречаю его внимательный взгляд. — Ты можешь блестяще анализировать чужую травму, разложить её по схемам, но это не спасёт тебя от собственной. Можно знать теорию защит, понимать, как они работают, и всё равно прятаться за ними, даже когда они медленно тебя разрушают. Миллер задумчиво кивает. В его глазах нет осуждения, только понимающий интерес, который я так хорошо помню. — Похоже, вы прошли через многое, — заключает он. — Прошла, — усмехаюсь я горько. — И продолжаю проходить. Каждый день. — Хотите рассказать? Я смотрю на него и понимаю, что хочу. Очень хочу рассказать ему всё. Вывалить на Миллера этот огромный, тяжёлый ком из боли, страха, любви, ненависти, нежности и отчаяния. Но как рассказать о Хите человеку, который даже не знает о его существовании? Как объяснить, что я живу с человеком, который однажды чуть не убил меня, и при этом я люблю его так, что это чувство разрывает меня на части? — Я не знаю, с чего начать, доктор Миллер. — Начните с того, что болит сильнее всего, — просто отвечает он. — Обычно это самый верный путь. — Вы, наверное, не помните, — начинаю я осторожно, решая идти по порядку, — один из моих клиентов, Виктор Клей… тот самый, что не вернулся после первого сеанса. Мы ещё довольно долго обсуждали его поведение у меня на супервизии. — Да-да, конечно… Припоминаю. Я тогда сказал вам, что ваш подход был слишком резким, и клиент вряд ли вернётся снова. Я киваю, внутри всё сжимается. — И что же? Делаю глубокий вдох, пытаюсь собираться с духом. Слова даются тяжело, каждый звук приходится вытаскивать из себя клещами. — Я вас обманула. Миллер едва заметно хмурится, но молчит. Ждёт. Даёт мне возможность, чтобы я могла говорить дальше. Именно эта его способность ждать, не давить, не оценивать, всегда вызывала у меня восхищение. И сейчас, когда я сижу перед ним, признаваясь в том, что месяцами носила в себе, это его молчание действует на меня слишком чувствительно. Оно не давит, но и не отпускает. — Виктор Клей на самом деле приходил ко мне вновь, — неуверенно бормочу я. — Но это не было запланированной встречей. Он… если так можно сказать, ворвался в кабинет в конце рабочего дня. И мы провели сеанс. Неформальный, спонтанный, не записанный в журнал. Миллер продолжает смотреть на меня с тем же спокойным вниманием. Ни тени осуждения, ни капли удивления. Словно он ожидал чего-то подобного. — Я умолчала об этом, — продолжаю я, и голос начинает дрожать. — На супервизии, когда вы спросили про него, я сказала, что он не возвращался. Я просто… не решилась. И до сих пор не понимаю до конца, зачем это сделала. Но когда вы заговорили про доверие, про то, как важна честность в нашей работе, я поняла, что лучше ничего не говорить. Я испугалась. — Чего именно? — уточняет Миллер. — Я боялась, что если признаюсь, что сеанс был, но не записанный в журнал, вы начнёте сомневаться во мне. Во всех моих словах, в моей работе. Я думала, что потеряю ваше доверие, а это… это было хуже всего. Ваше мнение для меня значило больше, чем я готова была признать даже себе. В горле снова разрастается ком. Миллер выдерживает паузу, а потом спрашивает так просто, будто речь идёт о футболе: — И что же изменилось сейчас, Сарада? Я поднимаю на него глаза, не понимая вопроса. — Я бы никогда не узнал об этом, если бы вы сами не рассказали, — поясняет он. — Вы умолчали тогда, значит, посчитали это нужным. Но что изменится от того, что вы скажете мне это сейчас? Что это даст вам? Или мне? Его вопрос бьёт прямо в цель, как всегда. Миллер не спрашивает «почему вы скрывали», не требует оправданий, не пытается поймать меня на противоречиях. Он спрашивает о смысле. О том, зачем я здесь. И в этом вопросе вся его мудрость и многолетний опыт. Миллер не судит, он помогает мне судить себя самой. — Мы… — через силу произношу я, выкручивая собственные пальцы, — мы с ним… Мы вместе. То есть… у нас как бы… отношения, доктор Миллер. — Вы и Виктор Клей? Я неловко киваю, поджимая губы. Щёки заливает краской. — Да. И ещё… Его зовут Хит. Хит Азра. — Значит, у вас с мистером Азра… как бы отношения? Я правильно понимаю? Мне отчего-то становится невыносимо стыдно. Не за то, что я с Хитом, а за то, как жалко и неуклюже это звучит. Я лишь беззвучно хмыкаю в ответ, не в силах произнести больше ни слова. — Позвольте уточнить, Сарада, — он поправляет очки и чуть подаётся вперёд, сохраняя ту идеальную дистанцию, которая не нарушает личное пространство, но даёт почувствовать его включённость. — Что значит «как бы» в этом контексте? Это слово обычно указывает на некую неопределённость. Сомнение в том, как именно назвать то, что происходит. — Всё сложно, доктор Миллер, — признаюсь я, и это звучит так банально. — И именно поэтому я и пытаюсь понять. Когда вы говорите «вместе», что вы имеете в виду? Что вы с ним состоите в отношениях как пара? Партнёры? Любовники? Или, возможно, вы просто живёте в одном доме? Он делает короткую паузу, давая мне время осмыслить его слова. — Иногда, простите за прямоту, мужчина и женщина могут проводить каждую ночь вместе, делить постель, даже быт, но это не значит, что они «вместе» в привычном понимании этого слова. «Вместе» понятие очень многогранное, порой двусмысленное и, как вы сами верно заметили, сложное. Сказанное звучит идеально точно. В каждом слове Миллера чувствуется огромный жизненный опыт, который позволяет ему видеть больше, чем я готова показать. — Так что же это за отношения у вас, Сарада? — Миллер смотрит мне прямо в глаза, и в этом взгляде искреннее желание помочь мне разобраться в той путанице, которая живёт внутри меня. — Попробуйте описать их мне. Не для того, чтобы я оценивал, а для того, чтобы вы сами услышали, как это звучит. — Всё началось три месяца назад, когда я сбежала из дома, — начинаю я, вытаскивая каждое воспоминание того дня из самых глубин. — Тогда мы с Хитом ещё не были близки. Можно даже сказать, что он меня не выносил. Для этого были причины, слишком запутанные, чтобы сейчас в них углубляться. Несмотря на всё это, Хит оказался единственным человеком, к которому я могла тогда обратиться за помощью. Звонок ему был отчаянным жестом. Я даже не верила до конца, что он пойдёт на подобную авантюру. Просто молилась, чтобы он не послал меня куда подальше. К счастью, Хит согласился, и я смогла сбежать. И тогда мы… В общем, так мы оказались в Рокфорде… и начали жить вместе в его квартире. — Рокфорд? — уточняет Миллер, и в его голосе чувствуется внимание к деталям. — Да. Но это даже близко не было похоже на отношения мужчины и женщины. Хит просто дал мне временный кров. Миллер чуть заметно улыбается уголками губ. — Временный кров на целых три месяца, — задумчиво произносит он. — Довольно щедрый мужчина, полагаю. Я впервые за всё время встречи по-настоящему весело усмехаюсь. Звучит абсурдно, если знать Хита. «Щедрый» не то слово, которое приходит на ум, когда думаешь о нём. И всё же… — И что же было дальше? — Миллер деликатно возвращает меня в русло разговора. — Вы говорите, что между вами были натянутые отношения, связанные с прошлым. Вас совсем не удивило, что мистер Азра по первому зову бросил все дела и приехал вам на помощь? Я замираю, потому что его вопрос проникает в самое нутро. Я никогда не думала об этом. Ни разу за все эти месяцы. И правда… Почему Хит так легко согласился? Что им двигало? Он ведь действительно мог просто послать меня. Имел полное право. После всего, что было между нами до этого. Напряжённые сеансы, отель, пуля, диалог в больнице, ужин в особняке. А потом был следующий день. Тот самый, когда мы едва не поубивали друг друга прямо в кабинете, стоило мне сунуться в его прошлое со своим слишком уж профессиональным интересом. — Вы не думали об этом, верно? — Миллер замечает мою растерянность. — Ни разу, — шепчу я, качая головой. — Удивительно, но… даже мыслей не было, доктор Миллер. Я просто приняла это как данность. Хит приехал, и я была благодарна. Но почему… почему он это сделал? Вопрос повисает в воздухе, и я понимаю, что это только начало чего-то гораздо более глубокого, чем я готова была признать. — Скажите, мистер Азра нравился вам как мужчина? Изначально, до вашего побега. Вы проявляли к нему симпатию? — Думаю, он был мне интересен, — задумываюсь я, пытаясь ухватить ускользающее. — Ещё после первого сеанса, когда… — Сарада, — останавливает Миллер, и в моём имени появляется твёрдость, которая не терпит двусмысленности. — Как мужчина. Не как клиент. Я прикрываю глаза. Как мужчина. Не как объект наблюдения, не как носитель травм, не как случай из практики. Как мужчина. В памяти всплывает наша первая встреча. Я опаздываю, влетаю в кабинет, а он уже там: сидит в моём кресле, развалившись с такой наглой уверенностью, будто это его личная гостиная. Идеально сидящее пальто, русые волосы уложены, этот насмешливый взгляд из-под ресниц. И запах. Ирис и лайм, который заполнил тогда всё пространство, проник в каждую клетку, впитался в кожу. Потом было ожидание второго сеанса. Я считала дни, придумывала новые вопросы, ловила себя на том, что прокручиваю в голове его реплики. А когда Хит не пришёл, разочарование оказалось таким несоразмерным ситуации, что я испугалась собственных чувств. Тот вечер, когда я уже собирала вещи, а внизу ждал Роберт. Хит появился внезапно, и я помню, как внутри всё перевернулось от одной только мысли, что он сейчас уйдёт. Я едва ли не вцепилась в его руку, умоляя остаться, впихнула ему визитку, надеясь, надеясь, надеясь… Отель. Неожиданная встреча, от которой сердце зашлось так, что я едва дышала. Танец. Первый в моей жизни настоящий танец, когда чужие руки на талии не вызывают желания отстраниться, а наоборот. Неосознанно хочется прижаться ещё крепче, даже когда Хит бесцеремонно разворачивает меня спиной к себе. Мне было уютно в его объятиях. Комфортно, несмотря на всю его колючесть, и тот сарказм, которым он щедро меня поливал. Потом пуля. Больница. Я заставила отца взять меня с собой не только ради дедушки, я врала бы себе, если бы сказала иначе. Мне нужно было увидеть Хита. Убедиться, что он жив. Что с ним всё в порядке. Палата. Я пришла просить прощения, а он послал меня. Я проплакала всю ночь, от того, что Хит не хотел меня видеть, даже выслушать отказался. Это было обиднее любого унижения. Ужин. Именно тогда во мне зародилась странное желание произвести не него впечатление. Я нарядилась, сделала макияж, потратила больше времени, чем обычно, стараясь довести каждую деталь до безупречности. Мне хотелось выглядеть идеально. Не для того, чтобы отомстить или что-то доказать. Просто чтобы Хит посмотрел на меня… Увидел. И когда наши взгляды встретились, внутри что-то оборвалось и одновременно встало на место. Мраклин. Дождь за окном, а я плачу над ним, спящим, с зашитым ранением, которое Хит получил по моей вине. Мы провели ту ночь на одном диване, и когда Хит открыл глаза и начал язвить в своей излюбленной манере, мне стало спокойно. Впервые за весь этот длинный день. Даже злой, саркастичный, посылающий меня куда подальше, он был рядом. Был жив. И под этот фоновый шум его колкостей меня накрыло сном. Я не знаю, был ли это просто интерес, симпатия или уже зарождающаяся любовь. Но я точно знаю одно: несмотря на всё, что произошло между нами за те двадцать четыре часа, именно там, рядом с ним, в гостиной у Линды, мне было хорошо.  — Да, — наконец произношу я, и эти две буквы даются с удивительной лёгкостью. — Нравился. Открываю глаза. Миллер кивает, принимая мой ответ без лишних эмоций. — Полагаю, несмотря на все сложности ваших взаимоотношений, вы нравились и ему, — задумчиво произносит он. — Иначе я не вижу смысла в той помощи, которую мистер Азра вам оказал. Люди редко бросаются на выручку тем, кто им безразличен, особенно когда речь идёт о риске и таких серьёзных обстоятельствах, как побег. — Думаете, только поэтому? — в моём голосе проскальзывает сомнение. Слишком простое объяснение для всего, что между нами было и есть. — Видите ли, Сарада, — Миллер поправляет очки, — к сожалению, я не могу дать вам конкретный ответ, не имея возможности поговорить с самим мистером Азра. Его мотивы, чувства и внутренняя правда остаются для меня загадкой. Я не могу делать окончательных выводов, опираясь лишь на ваш рассказ. Но я так же могу кое-что предложить. Расскажите мне о ваших отношениях после того, как вы начали жить вместе. О вашей динамике, о том, как вы взаимодействуете, о том, что происходило между вами в стенах этой квартиры. Чем больше деталей я увижу, тем точнее смогу помочь вам разобраться в том, что происходит у вас внутри. А иногда, — Миллер слабо улыбается, — понимание себя автоматически проясняет и другого человека. — Даже не знаю, с чего начать, — теряюсь я, пожимая плечами. — Знаете… в ту самую ночь, когда мы только приехали, Хит был довольно любезен. Провёл краткий инструктаж, показал, где что находится, разрешил спать в своей комнате, а потом просто ушёл. Меня это задело… задело сильнее, чем я была готова признать даже себе. Но я, конечно, ничего не сказала. Да и кто я такая, чтобы предъявлять ему претензии? Он и так сделал больше, чем мог бы. На следующий день я проснулась от сквозняка. Вышла в гостиную и увидела Хита, спящего на диване. Окна были распахнуты настежь, по комнате гулял ледяной воздух. Я разбудила его и на повышенных тонах спросила, почему окна открыты. Ему, естественно, не понравился мой тон. Как выяснилось, Хит был пьян и в таком состоянии становился… более спокойным. Но я не остановилась. Наоборот…. Продолжала кричать, провоцировать, и тогда он взорвался. Запустил в меня пепельницей. Я едва успела пригнуться. Вспоминая тот момент, и по коже снова бегут мурашки. — Я ужасно испугалась. Убежала в комнату, попыталась снова уснуть, но сердце колотилось так, что о сне можно было забыть. А через некоторое время Хит пришёл. Заставлял подняться, я упиралась, отказывалась. Тогда он рывком стянул с меня одеяло, без церемоний, и потащил на кухню. А там меня ждал накрытый стол. Завтрак, выпечка, свежий кофе. Это было… мило. Он извинился. По-своему, без слов, но извинился. И я… я забыла. Миллер кивает, обдумывая услышанное.  — Чуть позже я порезала ногу об осколок той самой разбитой пепельницы. Он сразу обработал рану, перенёс меня на кровать и был непривычно бережен. Я не сомневаюсь, что он сожалел о своём поступке. Просто… это был его способ попросить прощения. Не словами. Поэтому его извинением стала забота. На следующую ночь он тоже ушёл, — продолжаю, мысленно переживаю те мгновения. — Тогда я случайно услышала его разговор с другом и уже догадывалась, куда Хит направляется. Женщина по имени Вивьен. Они… у них были отношения. Интимного характера. Я, конечно, не хотела, чтобы он уходил... Но сказать ему об этом прямо? Нет, это было выше моих сил. Вместо этого я начала жаловаться, что боюсь одна оставаться в квартире, что мне страшно. Хиту было плевать. Он бросил какую-то колкость в своей обычной манере, и я не выдержала… С силой толкнула его к стене и выпалила: «Ну и вали к ней». Чувствую, как щёки заливает краской. — Да, я ревновала. Уже тогда. И сама не понимала почему. Мы были никем друг другу, просто сожители, но внутри всё кипело. Миллер слушает с непроницаемым лицом, но в его глазах я вижу то самое внимательное, изучающее выражение, которое всегда предшествует важному вопросу. — В общем, Хита это снова разозлило, мы опять поругались. Вернее… он сделал кое-что, отчего мне стало ужасно стыдно, и ушёл. Простите, мне неловко вдаваться в подробности… Они не имеют большого значения. Миллер мягко кивает, давая понять, что я могу не углубляться. — Вернулся он только на следующий день. Я вся извелась, хотела оправдаться, объяснить, мне нужно было, чтобы Хит просто выслушал. А ему было всё так же плевать, понимаете? Абсолютно всё равно. Я говорю, а он как стена. И тогда я снова не выдержала, плеснула в него напитком. Хит сорвался с цепи. Я заперлась в ванной, он выломал дверь и вышвырнул меня из квартиры. Буквально на лестничную площадку, в одной футболке. Голос начинает дрожать, но я заставляю себя продолжать. — Не помню, как уснула. Проснулась уже в кровати. Выхожу в гостиную, Хит говорит по телефону. Я начинаю кричать... Не понимала, как он мог так поступить со мной. Как будто я мусор, который можно выкинуть на мороз. Для меня это было дико. Мы снова начали ссориться, и я… я вытащила из шкафа бокалы и начала кидать в него. Один из них разбился прямо об голову. Хит потерял сознание. Потом приехал его друг, наложил швы… Я осекаюсь, провожу языком по губам, чувствуя, насколько они пересохли. В кабинете повисает тишина, которую нарушает только тиканье часов на стене. — Сарада, скажите, вы замечаете цикличность в этих эпизодах? Я смотрю на него непонимающе. — Конфликт, вспышка агрессии, страх, а затем жест доброты, заботы, который всё искупает, — поясняет Миллер. — Такая последовательность имеет свойство закрепляться. Она создаёт эмоциональные горки, на которых очень легко потерять себя. Чувство облегчения после страха может легко спутать с любовью.  Миллер выдерживает долгие секунды, давая мне время прийти в себя. А потом говорит тихо, но отчётливо: — Вам не кажется, что в этих отношениях насилие стало способом коммуникации? Вы толкаете его, он вышвыривает вас. Вы кидаете в него бокалы, он выбивает дверь. Каждый из вас пытается достучаться до другого через боль. Но проблема в том, что боль не лечит, она только создаёт новые раны. — Так и есть, — шепчу я, собирая фрагменты воедино. — После этого наступило небольшое перемирие, — продолжаю я, и голос снова начинает трещать, но я уже не пытаюсь это контролировать. — Только это было не перемирие, доктор Миллер. Это была пытка. Хит меня полностью игнорировал. Мы жили в одной квартире, дышали одним воздухом, но между нами не было ничего. Вообще. Ни взглядов, ни слов, ни даже его обычных колкостей. Тишина, от которой хотелось волосы рвать. Вы не представляете, как это сводило с ума. Мне не хватало его голоса. Его эмоций. Даже его криков. Хоть чего-то, что доказывало бы, что я существую для него, что я не пустое место. Я пыталась вывести Хита на конфликт, специально провоцировала, но он не поддавался. И это было мучительнее любой ссоры. Потому что если человеку на тебя плевать, он не будет даже ругаться. Миллер снова кивает, но молчит, давая мне продолжать. — Тогда я всерьёз испугалась за себя. За свой рассудок… А потом мне приснился кошмар. Настоящая паническая атака, я проснулась в холодном поту, не могла дышать. И Хит… он пришёл. Услышал, наверное. Забрал меня в свою комнату, укрыл одеялом, лежал рядом, пока я не успокоилась. В тот момент мне казалось, что всё налаживается. Я на секунду теряюсь в словах, потому что воспоминания вновь накрывают с головой. — А на следующее утро я попыталась пошутить. Самую обычную, нелепую шутку, просто чтобы разрядить обстановку. И мы снова поругались. Хит схватил меня за волосы, поставил на колени, начал оскорблять, унижать. Всё привело к тому, что я не выдержала и сказала, что ухожу. Я смотрю на свои руки, сцепленные в замок. — Хит откровенно удивился и, кажется, даже не подумал это скрывать. Но знаете, он не согласился сразу. Хит пытался «взять меня на слабо», говорил, что я никому не нужна, что даже собственному отцу на меня плевать. Мне было больно, но я стояла на своём. Тогда он бросил что-то вроде: «Когда вернусь, чтобы тебя здесь не было». И ушёл. Напряжение в кабинете становится почти осязаемым. — Как вы понимаете, я не смогла уйти, доктор Миллер. У меня просто не хватило сил. Хит вернулся вечером, увидел меня и… в его глазах мелькнуло самое настоящее изумление. Однако уже через секунду оно исчезло за привычной невозмутимостью. Мы снова начали спорить, ругаться, и в ходе ссоры Хит заявил, что он собирается снова к той женщине. К Вивьен. Тогда я решила блефануть. Заявила, что уеду утром, но есть одно условие… он должен остаться со мной. Вместе. В одной кровати. Просто лежать рядом… не более… Мой голос становится тише. — И он остался. А ночью, когда мы уже лежали в темноте, обнявшись, Хит вдруг признался, что не хочет, чтобы я уходила. Но если я всё же решусь, он не станет меня удерживать. Та ночь была прекрасной. Я поднимаю глаза на Миллера. — На следующее утро всё тоже было хорошо. Но днём мы опять поругались, к вечеру уже помирились. И так каждый день… то взлёт, то падение. А потом… просто пять дней тишины. Полного игнора. Без причины, доктор Миллер. Хит перестал меня замечать. Не смотрел, не говорил, не трогал. И я до сих пор не понимала почему… В один из таких дней, пока Хит спал, я ответила на его телефонный звонок. Это была Вивьен. Он проснулся, и, похоже, она передала ему, что я ответила за него, и всё пошло по той же колее заново. Снова крики, обвинения, эта бесконечная карусель, от которой меня уже тошнило... В тот же вечер я поехала с ним в клуб. А там мне сказали, что он развлекается с Вивьен. Что я могла сделать? Я даже на показную ревность не имела права, потому что кто я ему? Просто девушка, которая живёт в его квартире. Никаких обязательств, никаких обещаний, ничего. И что вы думаете? Я выбрала напиться. А потом начала танцевать. Прямо на шесте, доктор Миллер. Сама не знаю, зачем я это сделала. Хотела, чтобы он увидел? Чтобы разозлился? Чтобы хоть как-то заметил? Что ж.. Хит отреагировал. Ворвался, злой как чёрт, забрал меня, и мы уехали домой. Там снова была ссора, я опять сказала, что уезжаю в Чикаго, и он взорвался окончательно. Начал швырять меня, толкать, тащить, порвал на мне платье. Тогда я не выдержала и ударила его по самому больному. По прошлому… Закрываю глаза, вдох вырывается из груди резко и судорожно. — Я сравнила себя с его матерью, доктор Миллер. Я знала, что его отчим был жестоким человеком, он бил её, мучил, издевался годами. Над ним тоже. Я знала, что Хит больше всего на свете боится стать похожим на этого человека, и намеренно использовала это оружие. Ударила словами туда, где больнее всего. Хит ударил меня в ответ. По лицу. Я ушла в ванную, долго плакала, потом меня вырвало. С трудом вернулась в спальню, надеялась, что он уже спит. Легла, замерла. А через какое-то время Хит вошёл, поднял меня на руки и унёс к себе. Мы провели ночь вместе, и мне было хорошо. Снова хорошо… Я простила его, хотя Хит даже не просил прощения. Просто снова выбрала его. Поставила на первое место. Миллер сцепляет руки на столе и слегка склоняет голову. Каждое моё слово ловко улавливает его взгляд — Прошёл день. Ночью Хит вернулся, всё было отлично, пока я сама, не понимая зачем, снова не начала выводить его на эмоции. Провоцировала, цепляла, лезла под кожу. И тогда Хит начал меня душить. Я чувствовала, как воздух уходит из лёгких, темнеет в глазах, а смерть подбирается всё ближе. В последний момент, когда я уже была уверена, что умру, он отпустил. И я поняла: всё. Это конец. Хит впал в какое-то странное состояние, ничего не замечал, не слышал, смотрел сквозь меня. Я сбежала. Купила билет до Чикаго, уже почти села в автобус, и тут он приехал. Кричал, орал, обвинял меня в том, что я его бросила, предала. И я осталась, доктор Миллер. Хотя он даже не просил меня об этом! Вы верите?Он просто снова выставил всё так, что у меня якобы был выбор, но на самом деле его не было. Понимаете? Шумно выдыхаю, нервно провожу ладонями по лицу, затем опускаю руки вдоль кресла и сжимаю подлокотник. — Я призналась, что устала. Что меня пугает эта неизвестность, что я не могу больше жить в постоянном страхе, что Хит не подпускает меня близко, не открывается, не доверяет… И знаете, что он сделал? Он просто расправил руки и сказал: если уходишь, назад пути нет, мы закончим навсегда. Но если останешься… мы будем жить с последствиями. Хит не обещал, что исправится. Не обещал, что постарается стать лучше. Он сказал дословно: «Я не пущу тебя близко. Потому что там, внутри, ещё страшнее, чем снаружи. И да, я буду отталкивать и причинять боль. Это не угроза, а неизбежность, встроенная в меня»… И я согласилась. Как же легко я согласилась, доктор Миллер. Вы не представляете… Даже не боролась. Просто кивнула и осталась. Я всхлипываю, по щекам текут слёзы. — После этого всё как будто стало немного легче. Не идеально, конечно… до совершенства нам далеко, как до самой луны. Мы всё так же ругались, спорили, потом мирились, и этот круг прокручивался снова и снова. Со временем каждый из нас выработал свою тактику: просто делать вид, что ничего не было. Это помогало. Ненадолго, но помогало. После очередной ссоры я закрывалась в комнате, Хит уходил в ледяное молчание, и так проходило несколько дней. Потом мы случайно сталкивались, срывалось бельё, и, не обсуждая проблему, мы делали вид, что всё хорошо. И так до следующего раза. А потом стало проще вообще не замечать, что что-то произошло, чтобы не поднимать темы, которые сделают только хуже. Три месяца по одному и тому же кругу. Мы знали его наизусть. Прижимаясь к спинке сильнее, я собираюсь с силами для самой тяжёлой главы этой истории. — Но были и другие моменты. Хит начал раскрываться, показывать свои травмы, своё прошлое, свою боль. Я убедилась в том, что он боится стать похожим на своего отчима. И ещё кое-что, доктор Миллер: Хит видел во мне свою мать. Проецировал наши отношения на то, что происходило между ней и его отчимом. Это преследовало его долго, пока однажды Хит не прочитал мой блокнот. Тот самый блокнот, который я взяла с собой, убегая из дома. Там были записи о клиентах, в том числе и о нём. Все мои профессиональные заметки, его травмы, расстройства, всё, что я видела как психолог. Я боялась, что отец наткнётся на него, узнав о побеге… Чтобы не выдать Хита, не позволить им выйти на наш след, блокнот я держала при себе всё это время.  Смотрю на Миллера и вижу в его глазах то самое выражение, которое бывает у людей, когда они слышат что-то, что невозможно исправить простым советом. — Когда он прочитал мои записи, это сломало его. Уничтожило. Хит сошёл с ума, его взгляд стал диким, а тело не слушалось разума. Он перестал себя контролировать, не видел ничего вокруг. И тогда… он избил меня. Но Хит делал это, видя во мне свою мать. Он называл меня ею, доктор Миллер. Перед ним была не я, а та женщина, которую Хит ненавидит всей душой, но чьё имя его сердце всё ещё шепчет втайне… Эти противоречивые чувства разрывают его до сих пор. После того случая многое изменилось, ему стало легче, но полностью… всё же, мне кажется, Хит её не отпустил. Пока что не отпустил. Губы изогнулись в горькой улыбке, а глаза набухли новой порцией слёз. — Я простила его, хотя даже не прилагала усилий. Снова легко… как это бывает всегда. После избиения Хит исчез на семь дней. Целую неделю без него… Как он потом признался, это было сделано намеренно: надеясь, что дистанция и холод помогут нам расстаться навсегда. Но не вышло. Семь дней стали для него самым тяжёлым испытанием, и желание быть рядом только возросло. В тот же день Хит впервые по-настоящему попросил прощения. Он показал мне свою уязвимость, признался в страхе снова причинить мне боль, в том, что не сможет сдерживать себя, что боится… Боитcя так сильно, что готов был отпустить меня, вернуть отцу, лишь бы больше не навредить. Горло пересохло от долгой речи без пауз, и мне приходится несколько раз сглотнуть слюну, чтобы восстановить голос. — После этого разговора всё изменилось. Мы стали внимательнее, начали лучше понимать и слышать друг друга… Иногда, конечно, ссоримся, Хит может отпустить колкое слово или зацепить обидой. Но в целом всё действительно хорошо, кроме… Я знаю, что наши отношения не вписываются ни в какие рамки нормального, и потому мне страшно, доктор Миллер… Страшно, что мы закончимся. Дрожь пробегает по телу, а горло сжимается от мысли о дне, когда всё это прекратится. Я не представляю, как буду жить, как существовать дальше. Хит чувствует то же самое. Я верю ему, потому что вижу это в его глазах. Мы оба живём в этом сумасшествии. И это не любовь. Я хочу верить, что это она, но понимаю: любовь не бывает такой. Но мне всё равно его мало. Просыпаюсь рядом — мало, завтракаем вместе — мало, обнимаю — мало. Мне всегда мало, так же, как и ему. Хит говорит, что умрёт без меня, что жизнь для него потеряет смысл, если я не с ним… А всего два дня назад он повторял одно слово: «ненавижу… ненавижу… ненавижу… и не могу». И я совсем не понимаю, что мне делать. Как быть, доктор Миллер? Он не спешит отвечать. Молчание растягивается, и я начинаю замечать каждую деталь: тиканье часов на его запястье, редкий звук машины за чуть приоткрытым окном, чей-то приглушённый голос в коридоре и торопливые шаги, проходящие мимо. Миллер не отводит взгляда, но и не давит им. Он просто создаёт пространство, в котором можно выдохнуть после того, что я только что вывалила на него. — Сарада, — наконец произносит он. — Вы очень точно описали то, что называется эмоциональной зависимостью. Это не диагноз, не приговор, это просто факт, с которым можно работать. Но прежде чем мы начнём двигаться дальше, я хочу, чтобы вы услышали кое-что важное из того, что вы сами только что сказали. Он поправляет очки, и этот привычный жест возвращает меня в реальность. — Вы говорите, что вам всегда его мало. Это не про любовь, Сарада. Это про голод. Про ненасытность, которая никогда не будет утолена, потому что источник этого голода находится не в нём, а в вас самой. В той пустоте, которую вы пытаетесь заполнить его присутствием. Я открываю рот, чтобы возразить, но Миллер мягко поднимает руку, останавливая меня. — Позвольте договорить. Вы говорите, что мистер Азра боится стать похожим на своего отчима. Но посмотрите на себя: вы не боитесь стать похожей на его мать? Ту, которая терпела, закрывала глаза, делала вид, что всё хорошо, и продолжала жить в разрушающих её отношениях? Я застываю. Эти слова входят в меня, как нож, но не острый, а какой-то тупой, раздирающий. — Вы сказали, что прощаете его с пугающей лёгкостью. Почему? Потому что любите? Или потому что разрыв, это пустота, которую вы не готовы вынести? Потому что боль от его отсутствия страшнее боли от его присутствия? Это зависимость. Химическая, эмоциональная, психологическая, называйте как хотите. Она работает точно так же, как любой наркотик: сначала эйфория, потом ломка, дальше новая доза, чтобы заглушить эту потребность. И с каждым разом доза должна быть больше, острее, сильнее. Поэтому вы провоцируете его на ссоры, бьёте по самым больным местам. Вам нужно, чтобы снова стало больно, потому что только на контрасте с этой болью вы чувствуете, что живы. Я смотрю на свои пальцы, и они дрожат. — Самое страшное в этом, — продолжает он, — что объект зависимости становится единственным смыслом существования. Вы уже не знаете, кто вы без него. Не помните, чем дышали, о чём мечтали, куда шли. Он заполнил всё ваше сознание, и когда его нет, остаётся только… ничего. Вы говорите, что боитесь дня, когда это закончится. Но вы не спросили себя: а что, если этот день не наступит никогда? Что, если вы так и будете жить в этом маятнике между болью и облегчением, пока не потеряете себя окончательно? — Я не знаю, как без него, — шепчу я. — Я правда не знаю. — Понимаю, — кивает Миллер. — Именно поэтому мы здесь. Не чтобы я сказал вам, как правильно, а чтобы вы сами смогли услышать себя. Увидеть те паттерны, которые повторяются из раза в раз. И возможно, когда-нибудь, сделать выбор. Осознанный, взрослый выбор, продиктованный не страхом одиночества, а желанием настоящей, здоровой близости. Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с усталой мудростью, которая всегда вызывала у доверие. — Мистер Азра сказал вам, что внутри него страшнее, чем снаружи. Вы согласились остаться, приняв это условие. Но вы не спросили себя: а что внутри вас? Насколько там страшно? И готовы ли вы встретиться с этим не ради него, а ради себя? Миллер прерывается, и в этом молчании я слышу самый главный вопрос, который он мне задал за всё время нашей встречи. — Я больше не представляю себя без него, доктор Миллер, — выдыхаю я, и это звучит слишком обречённо. — Без Хита, без этих отношений, без всего этого безумия. Я не помню, как жила раньше, что чувствовала, о чём думала по утрам, когда просыпалась одна. Мне кажется, той девушки, которая сидела в этом кресле три месяца назад, просто больше не существует. Она осталась где-то далеко, в той жизни, до него. Когда его нет рядом, я ощущаю пустоту. Она не метафорическая, а настоящая… прямо здесь, — я прижимаю руку к груди. — Холодная, тяжёлая, высасывающая. И только когда Хит возвращается, я слышу его голос, вдыхаю запах, прикосновения, эта пустота заполняется. Но ненадолго. А потом снова. И снова. И я готова на всё, лишь бы не сталкиваться с этим холодом. Я прикрываю глаза, пытаясь справиться с дрожью не только в голосе, но и в теле. — Сарада, скажите мне… у вас были мысли причинить себе вред? Физически. Не просто тоска или отчаяние, а конкретные мысли о том, чтобы сделать себе больно? — Вы имеете в виду… — начинаю я, но не могу договорить. — Да, — осторожно подтверждает он. — Я имею в виду суицидальные мысли. Попытки. Желание перестать чувствовать эту пустоту любым способом. Я смотрю на свои руки, и перед глазами всплывает ванна. Вода. Тишина. И то странное, пугающее спокойствие, которое меня тогда накрыло. — Было кое-что, но… не совсем то, что вы имеете ввиду, — шепчу я, и каждое слово даётся с трудом. — Ещё до избиения. Я… я легла в ванну, набрала воду и просто… лежала. Думала, если закрою глаза и не буду дышать, всё закончится. Эта боль, этот страх, эта зависимость… всё. Я поднимаю глаза на Миллера. — Но я не хотела умирать, доктор Миллер. Правда… Было много мыслей, и я посто хотела немного тишины. Хотела, чтобы перестало быть так больно внутри, понимаете? Вода была тёплой, и мне казалось, что если я останусь там достаточно долго, боль растворится. Уйдёт вместе с воздухом из лёгких. Миллер сжимает губы, и в его лице появляется та особая серьёзность, которую я видела только в самых тяжёлых случаях на супервизиях. Очень редко. — Сарада, то, что вы описываете, это суицидальная мысль. Даже если вы не хотели умирать, вы хотели перестать чувствовать. А это очень тонкая грань, за которой часто следует необратимое. И тот факт, что вы оказались в такой ситуации, говорит о том, насколько глубоко вы погрузились в эту зависимость. Настолько, что потеряли контакт с собственной волей к жизни. — Но Хит меня спас, — быстро выдаю я. — Он вытащил меня. — Это замечательно, что он оказался рядом, — мягко говорит Миллер. — Но спасать вас каждый раз будете не вы. А это значит, что контроль над вашей жизнью остаётся не в ваших руках. И это, Сарада, самая большая опасность из всех, о которых мы сегодня говорили. — Вы не понимаете! — голос срывается, в нём появляются металлические нотки, которых я сама от себя не ожидала. — Вы не понимаете меня и никогда не поймёте. Никто не поймёт, пока не окажется на моём месте. Миллер не спешит отвечать, и это молчание почему-то злит ещё сильнее. — Я же была там… — продолжаю я, чувствуя, как внутри закипает горечь. — Я сидела в своём кабинете, держа в руках ручку и блокнот, слушала клиентов и думала: «Боже, как же всё просто. Вот ответ, вот решение, так почему вы этого не замечаете?» Я раскладывала их жизни по полочкам, давала инструкции, учила, как надо, как правильно… Мне было легко, доктор Миллер. Мне казалось, что если следовать всем этим правилам, техникам, подходам, то можно выбраться из любой ямы. Я сжимаю кулаки, ногти больно впиваются в ладони. — Теперь я здесь. И все мои знания, вся психология, все эти грёбаные техники, они просто… они не работают, доктор Миллер. Всё это чёртов бред! Потому что когда это происходит с тобой, когда эта боль твоя собственная, когда этот человек не просто имя в карточке, а тот, без кого ты задыхаешься, всё становится иначе. Абсолютно по-другому. Я прерываюсь, чувствуя, как сильно дрожит подбородок. До меня вдруг доходит, что я только что накричала на человека, который единственный за весь этот разговор не сказал мне ни одного грубого слова. — Извините, — выдыхаю я, отводя взгляд. — Простите, я не хотела… не хотела на вас срываться. Просто… Миллер кивает, и в его глазах нет ни обиды, ни осуждения, только всё то же понимание. — Просто я была такой же, как вы, — заканчиваю я еле слышно. — Я правда думала, что если человеку дать правильный инструмент, он сможет всё починить. Но это совсем не так, доктор Миллер. Я ведь психолог. Да, не такой опытный, как вы, но всё же… Я обязана была что-то предпринять. Должна была внутри себя суметь остановиться, посмотреть на всё это трезво, сделать правильные выводы. Но я не смогла. Это сильнее меня, доктор Миллер. Сильнее всей психологии, всех моих знаний, всей меня. Он молчит, и я делаю глубокий вдох перед последними словами, которые, кажется, формулировала всю свою жизнь. — Я точно знаю только одно: лучше пусть мне будет всегда плохо рядом с ним, чем хорошо, но без него. Именно это я выбираю. Миллер смотрит на меня долгим, внимательным взглядом, который одновременно напрягает и успокаивает. Он поправляет очки, и я понимаю, что сейчас последуют слова, которые разделят мою жизнь на «до» и «после». — Сарада, я скажу вам то, что вы и сами знаете, но боитесь признать, — начинает он, каждое следующее ложится в тишине кабинета с пугающей отчётливостью. — То, что вы описали, это классическая модель абьюзивных отношений. Цикл насилия, который состоит из трёх фаз: нарастание напряжения, взрыв и «медовый месяц». Вы сами описали этот круг. Ссора, агрессия, боль, а затем примирение, нежность, иллюзия счастья. И снова, и снова, и снова… Я хочу возразить, но язык не поддаётся. — Лучше плохо с ним, чем хорошо без него, это не выбор, Сарада. Повторяю, это зависимость. Она лишает вас способности видеть реальность. Вы принимаете унижения, насилие, страх за норму, потому что альтернатива, это пустота. И она кажется вам смертельной. Ваш страх, этот животный, парализующий ужас перед тем, что он может уйти и всё закончится. Это про потерю единственного источника вашего существования. Вы сами сказали: без него вы не знаете, кто вы. Мистер Азра стал вашим наркотиком. И как я уже говорил, когда наркоман теряет доступ к веществу, он испытывает именно это: ломку, агонию, предсмертное состояние. Лицо снова заливают неконтролируемые слёзы. — Вы оба больны, — констатирует Миллер, и в его голосе появляется горечь. — Но вы и сами это прекрасно понимаете без меня, Сарада. Вы пришли сюда не за тем, чтобы я открыл вам глаза на то, что вы уже знаете. Вы пришли… — Я надеялась, что вы скажете, что я ошибаюсь! — отчаянно вырывается у меня. — Я надеялась, что вы скажете, что всё будет хорошо! Что у нас всё получится! Я задыхаюсь, слова путаются, смешиваются с всхлипами. — Простите… простите… Быстро закрываю лицо руками, плечи трясутся, и я ничего не могу с этим поделать. Впервые за весь этот разговор я позволяю себе просто плакать. Не сдерживаться, не держать лицо, не быть сильной, а просто развалиться на части перед человеком, который даже не пытается меня собрать. Миллер не торопится говорить. Он даёт мне время, в котором мои рыдания звучат гулко, как в заброшенном доме. Когда слёзы начинают стихать, сменяясь судорожными вдохами, он протягивает мне коробку салфеток. Простой человечный жест. — Сарада, — с особой нежностью начинает Миллер, — вы имеете полное право плакать. Вы имеете полное право надеяться. И вы имеете полное право хотеть, чтобы всё было хорошо. Это не делает вас слабой, наивной или глупой. Вы человек, который любит. Я поднимаю на него глаза, размазывая слёзы по щекам. — Но? — Но никаких «но», — он качает головой. —Отныне есть только вы и ваша боль. И я здесь, чтобы сказать вам одну очень важную вещь: вы справитесь. У вас уже есть внутри всё необходимое, чтобы пройти через это. Даже если сейчас вы в это не верите. — Я не знаю как… Правда не знаю. — Знаю, — соглашается Миллер. — Именно поэтому мы и ведём этот диалог. Не для того, чтобы я дал вам готовый рецепт, а для того, чтобы вы сами услышали себя. Ваша боль сейчас, это доказательство того, что вы живая. Вы способны любить так глубоко, что «теряете берега». Это страшно, но это же и прекрасно. Я смотрю на него сквозь размытую пелену, и между бровей сама собой ложится складка непонимания. — Прекрасно? — Да, — твёрдо заверяет он. — Потому что человек, который не способен так любить, никогда бы не оказался в таком отчаянии. А вы оказались. Та, которая готова бороться за свою любовь даже тогда, когда это кажется безнадёжным. Но, Сарада, — продолжает Миллер тише, — бороться за любовь и бороться за зависимость, это абсолютно разные вещи. И сейчас вам предстоит самой понять, за что именно вы сражаетесь. Я не могу сделать этот выбор за вас. Никто не может. Но я могу быть рядом, пока вы будете в этом разбираться. Если вы позволите. — Вы правы, — шепчу я, вытирая мокрые дорожки. — Я всё это знаю, доктор Миллер. Каждое ваше слово. Но есть ещё кое-что… Он молчит, ожидая. — Я была сильной, доктор Миллер. Я была уверенной, самостоятельной, у меня были цели, мечты, планы. А теперь? Теперь я тень. Я существую только тогда, когда Хит рядом, только когда он смотрит на меня, когда дышит со мной одним воздухом. Без него меня нет. Просто не существует! Я сама позволила Хиту превратить меня в пыль, и даже не поняла, в какой момент перестала быть собой… Голос срывается, снова набирает высоту. — Мне так плохо, доктор Миллер! Так чертовски тяжело! Всё внутри болит… — Сарада, — осторожно прерывает меня Миллер. В груди всё горит. — Я хочу, чтобы вы кое-что попробовали, — заботливо предлагает он. — Представьте, что Хит сейчас здесь. Прямо в этом кабинете. Сидит на том стуле, рядом с вами. Я сглатываю, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — И представьте, что он будет просто молча слушать. Не перебивать, не язвить, не оправдываться, не злиться. Он не причинит вам боль, не ударит, не скажет колкость, не уйдёт, не захлопнет дверь. Просто выслушает и постарается понять. Что бы вы сказали ему прямо сейчас? Зная, что Хит не ответит агрессией, не защитится, не нападёт первым. Что бы вы хотели, чтобы он услышал? Попробуйте обратиться к нему. Я смотрю на пустой стул напротив. В голове каша, а потом начинает подниматься что-то тяжёлое, давно зарытое глубоко внутри. Я открываю рот, и слова приходят сами. — Я ненавижу себя, — еле слышно начинаю я. — За свою слабость… За то, что встретила тебя. За то, что не могу жить, как прежде. За то, что не представляю этот мир без тебя. За то, что каждый раз, когда ты делаешь мне больно, я всё равно просыпаюсь и жду, что сегодня будет по-другому. Я ненавижу себя за эту надежду… За эту дурацкую, безнадёжную, убивающую меня надежду. Ненавижу в себе то, как легко прощаю тебя даже за самые ужасные поступки. Ненавижу за то, что хочу быть рядом с тобой, несмотря на все страдания, которые приносят эти отношения. Ненавижу за то, как мне постоянно тебя мало, ужасно мало, даже когда ты рядом… Я медленно поворачиваю голову, переводя взгляд на Миллера. — И пусть вы называете это привязанностью, зависимостью, болезнью… я не хочу этого менять, понимаете? Не хочу, чтобы это прекращалось. Я боюсь, что это закончится, что когда-нибудь настанет день, и Хит устанет от меня, выкинет, избавится и никогда не примет обратно. Вот что я по-настоящему ненавижу, потому что без него я никто. Но на самом деле больше всего, доктор Миллер… я ненавижу его. Ненавижу за то, что люблю больше всего на свете. Миллер молчит ровно столько, сколько нужно, чтобы его слова не повисли в пустоте, но и не задавили своей тяжестью. Он смотрит на меня с тем же спокойным, тёплым вниманием, с которым смотрел весь этот час, и в его взгляде нет упрёка. По прежнему. — В этом монологе было столько всего, что я мог бы разбирать его по частям ещё несколько сеансов. Но сейчас я хочу обратить ваше внимание только на одну фразу: «Я не хочу этого менять». И через несколько секунд: «Я боюсь, что это закончится». В этом и есть весь парадокс зависимости. Вы одновременно цепляетесь за то, что вас разрушает, и боитесь, что это разрушение прекратится. Потому что боль стала единственным доказательством того, что между вами и мистером Азра есть хоть что-то. Я смотрю на него, пытаясь понять, к чему он ведёт. — Самое интересное в ненависти, которую вы к нему испытываете, это то, что она ровно такой же силы, как ваша любовь. Они живут в вас параллельно, питают друг друга, делают невозможным разрыв. Потому что пока вы его ненавидите, вы всё ещё с ним связаны. Разрыв, это когда чувства заканчиваются. А у вас они не заканчиваются. Они просто меняют форму. Он откидывается на спинку кресла и смотрит на меня с лёгкой улыбкой. — Я думаю, что та девушка, которая сидела в этом кресле три месяца назад, она никуда не делась. Она просто очень глубоко спряталась, потому что ей страшно. Страшно, что если она появится, ей придётся признать, что всё это время она выбирала не любовь, а боль. И это самое трудное признание в жизни любого человека. — Её больше нет. — Вы только что говорили с ней, — мягко отвечает Миллер. — Весь этот час она была здесь, слышала каждое ваше слово. И что самое удивительное, она не сдалась. Она всё ещё борется. Пусть пока за то, чтобы остаться в боли, но это только начало. А в начале нужно признать, где ты находишься, чтобы потом решить, куда идти дальше. Миллер смотрит на меня с той отеческой добротой, от которой внутри всё переворачивается.  — Сарада, —  продолжает он, без тени осуждения, — в чём главное отличие вашей ситуации от историй многих моих пациентов? Вопрос риторический. — Вы умная девушка, рациональная. И я более чем уверен, что на самом деле вы всё прекрасно осознаёте. Вы видите картину целиком: циклы насилия, созависимость, психологические механизмы защиты, которые заставляют вас возвращаться к нему снова и снова. Вы можете назвать каждый симптом, стадию, любую ловушку, в которую попадаете. Вы считываете масштаб того, что с вами происходит, связываете причины и следствия, видите закономерности. Миллер делает секундную паузу, подаётся вперёд, и в это мгновение умещается целая вечность. — Но вы не хотите с этим бороться, не хотите ничего менять. И в этом, Сарада, самое большое противоречие, с которым я когда-либо сталкивался в своей практике. Я чувствую, как под рёбрами разрастается холод. — Я могу предложить вам стандартный путь. Сказать: «Сарада, вам нужно прекратить эти отношения». И дальше будет больно. Очень больно. Вы будете просыпаться по утрам и не понимать, зачем открывать глаза. Еда потеряет вкус, дни сольются в серую массу, ничто не будет вызывать интереса. Вы будете плакать неделями, потом месяцами. Будете хвататься за телефон, чтобы написать ему, и останавливать себя в последнюю секунду. Будете ненавидеть себя за эту слабость и одновременно задыхаться от её отсутствия. Я прикусываю щёку изнутри, пытаясь удержаться, но слёзы снова подступают к глазам. — Мы будем встречаться, я буду прописывать вам сеансы, мы будем говорить, разбирать, анализировать. Я буду помогать вам собирать себя заново по кусочкам. Это будет долго, трудно, иногда невыносимо. Но это возможно. Но разве вы этого хотите? По-настоящему? Вы готовы отпустить его? Готовы жить без этой боли, которая стала для вас родной? Я смотрю на него, и слова застревают в горле. Я не знаю, что ответить. Я вообще не знаю, чего я хочу. — Я не понимаю… — качаю головой. — Тогда что вы мне предлагаете, доктор Миллер?Какое у вас решение? Он чуть наклоняет голову, и у меня от чего-то сжимается сердце. — А ваше, Сарада? Какое решение у вас? Что вы хотите сейчас? Прямо в эту секунду? Я открываю рот и закрываю. В голове пустота. — То есть вы… вы не будете мне помогать? — в моём голосе проскальзывают отчаянные нотки. — Вы считаете, что меня всё устраивает? Что я не хочу ничего менять? — Я считаю, что выбор всегда остаётся за вами, — поясняет Миллер. — Я не могу вытащить вас из отношений, если вы сами не готовы из них выйти. Я не могу заставить вас захотеть жить иначе. Я могу только идти рядом, пока вы будете принимать это решение. Каким бы оно ни было. — И что вы мне предлагаете? — вырывается у меня, пока слеза бесшумно прокладывает дорожку по щеке. — Оставаться с ним? Продолжать эту бесконечную пытку? Миллер смотрит на меня бесконечно долго, потом говорит то, от чего у меня внутри всё обрывается: — Я не скажу вам, что делать. Не скажу «уходите» или «оставайтесь». Потому что это не моё решение. Это ваша жизнь, ваша боль, ваша любовь. Но я задам вам один вопрос, и, пожалуйста, ответьте на него честно. Хотя бы себе. Ответ на него определит всё. Прямо сейчас вам нужно выбрать. Себя. Ту себя, которая может быть не идеальной, не счастливой мгновенно, но свободной. Которая пройдёт через ад расставания, боль, ненависть и пустоту, но однажды утром проснётся и поймёт, что дышит полной грудью. Или вы снова выбираете его? Эту гонку за вниманием, секунды счастья между пропастями, иллюзию любви… Ту бездну, где боль стала вашим кислородом, где качели между нежностью и ужасом, единственный способ чувствовать себя живой. Где вы уже сказали: лучше плохо с ним, чем хорошо без него. Так что вы выбираете прямо сейчас? Свою жизнь или свою смерть? Потому что, поверьте, Сарада, третьего не дано. Выхожу из клиники, и первое, что чувствую, солнце. Оно падает на лицо тёплыми лучами, и я замираю, подставляя ему закрытые веки. Переступив порог кабинета, я скинула с себя слова доктора Миллера так же быстро, как скидывают намокшую одежду. Там, внутри, остался весь этот ледяной холод и его правда, которой он хотел меня укутать. А я не мёрзну. Или мёрзну, но по-своему. А здесь, снаружи, воздух совсем другой. Он густой, прогретый, он входит в лёгкие не так, как там, не с сопротивлением, а легко, свободно, будто только и ждал, когда я покину стены клиники. Я стою так несколько секунд, просто дыша. Ощущаю, как с плеч спадает невероятная тяжесть, которую даже не замечала, пока сидела напротив него. Как уходит боль, скрученная в горле, как тают мысли, которые весь час крутились в голове беличьим колесом. Я впускаю в себя этот свет. Позволяю ему заполнить те тёмные углы, куда доктор Миллер только что заглянул своим спокойным, внимательным взглядом. И мне хорошо. Просто хорошо… впервые за этот невыносимо долгий, бесконечный час. — Всё в порядке? Голос Хита врезается в эту тишину, и я распахиваю глаза, мгновенно поворачивая голову. Он стоит, облокотившись на капот своего огромного внедорожника цвета хаки, и курит, щурясь от солнца. Сигарета зажата между пальцев, дым поднимается вверх и тает в чистом небе. Я смотрю на него и понимаю, что никогда не видела ничего и никого красивее. Ни в кино, ни на картинках, ни в своих самых смелых мечтах. Хит самое лучшее и самое худшее, что со мной случалось. И он именно то, за что я до конца своих дней буду благодарна Богу, вселенной, судьбе, тому неведомому хореографу, который свёл нас в этом безумном союзе и связал наши жизни так крепко, что теперь не разорвать, даже если очень захотеть. Я подхожу к нему, и на губах сама собой расцветает счастливая улыбка. Останавливаюсь вплотную, встаю на носочки, беру его лицо в ладони и тяну к себе. Хит едва успевает отбросить сигарету в сторону, прежде чем мои губы накрывают его. Я касаюсь их едва-едва, совсем невесомо. Просто прикасаюсь и замираю, чувствуя его дыхание на своей коже. Мы стоим так несколько секунд, ни один не двигается, только смотрим друг другу в глаза с такого близкого расстояния, что зрачки сливаются в одну черноту. А потом его пальцы зарываются в мой затылок, сжимают волосы, и Хит чуть приоткрывает рот. Я следую за ним, и поцелуй углубляется. Его язык скользит по губам, проникает внутрь, встречается с моим, терпкий вкус табака заполняет рот. Я отвечаю, не торопясь, смакуя каждый миг этого блаженного момента. Его рука на затылке прижимает меня ближе, но не жёстко, а бережно и благоговейно. Другая ложится на талию, притягивая к себе, и я чувствую, как его грудь вздымается в такт моему сердцебиению. Мы целуемся так, будто впервые пробуем друг друга на вкус. Так, будто этот поцелуй может всё исправить, всё объяснить, всё простить. И когда мы наконец отрываемся, чтобы перевести дыхание, я смотрю в его глаза и вижу в них тот же свет, что только что впустила в себя. — Как прошло? — Хит нежно проводит пальцами по моей скуле. — Хорошо, — вру я, выдавливая улыбку. — Поэтому у тебя глаза красные? Я молчу. Только кусаю губы, опускаю руки и прижимаюсь к нему, зарываясь лицом в его грудь. Хит обнимает в ответ, а я ловлю воздух судорожными глотками, вдыхая запах самого дорого человека. Тёплый. Любимый. Мой. — Хит, — начинаю глухо, не поднимая головы, — ты ни разу не спросил, почему блокнот вообще оказался в квартире. Ну… точнее, почему я взяла его с собой. Зачем? Для чего? Его тело напрягается. — Мы ведь… — пытается он, но я мягко перебиваю, поднимая глаза. — Нет, погоди. Я должна сказать. Хочу, чтобы ты знал истинную причину. Вернее, она всего одна. И заключается в том, что я просто боялась оставлять его в комнате перед побегом. Думала: если отец начнёт всё переворачивать, наткнётся на записи с твоим именем и… и выйдет на тебя. Я так боялась, что из-за меня у тебя будут проблемы… что он или его люди причинят тебе боль. Я бы этого не пережила. Я глажу его лицо ладонями, смотрю в самые родные глаза. — Да, я могла выкинуть блокнот по дороге к машине. Могла избавиться от него в те дни, пока ты уезжал. Могла просто вырвать страницы с твоим именем и засунуть куда-нибудь подальше. Придумать хоть что-то. Но я просто забыла, что он вообще существует. Он всё это время лежал на дне сумки, и я о нём ни разу не вспомнила. Ни разу. Перевожу дыхание, чувствую, как дрожат пальцы на его щеках. — Но пойми… всё это я делала не для того, чтобы ты однажды нашёл его и решил, что я собирала тебя по полочкам и анализировала... Нет. Только ради тебя. Ради того, чтобы ты остался цел. Чтобы с тобой ничего не случилось. Если бы отец или кто-то из его людей добрались до тебя… — я зажмуриваюсь на секунду, проглатывая ком, — я бы не выжила. Ты всё, что у меня есть, Хит. Я просто хотела тебя защитить. Даже таким дурацким способом.  Хит прикрывает глаза, когда я заканчиваю. Ничего не отвечает, просто притягивает ближе, крепче прижимая к своей груди. Я слышу, как под моим виском размеренно бьётся его сердце, и этот ритм успокаивает сильнее любых слов. — Поехали домой, — тихо прошу я. Первые минуты мы ехали молча. Я покосилась на Хита: он смотрел на дорогу, пальцы сжимали руль ровно, без лишнего давления, но что-то в его лице, какая-то тень, затаившаяся в уголках губ, заставила меня насторожиться. Я отогнала мысль, решив, что мне просто кажется после всего, что случилось. Ну мало ли, может, просто устал или задумался о своём. — Всё же хорошо? — не выдержала я, поворачиваясь к нему. — Ты какой-то напряжённый. Хит кивнул, но ничего не ответил. Затем взглянул на меня мельком и снова уставился на дорогу. В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь негромким шумом мотора. Я откинулась на спинку сиденья. Ладно. Возможно, пока меня не было, что-то случилось. Виктор позвонил, Феликс написал, или опять с клубом какие-то проблемы. Хит не любит грузить меня делами, пока я не спрошу прямо. А если он молчит, значит, либо не хочет говорить сейчас, либо считает, что не стоит волновать. Я прикусила губу и уставилась в окно, решив пока не лезть. Не хочу его тревожить понапрасну. Мы ехали по знакомым улицам, и Чикаго проплывал за стеклом, как старая кинолента. Дорога была привычной до автоматизма: если ехать к выезду из города, нужно держаться прямо, потом будет длинный мост через реку, а там уже и съезд на трассу. Я знала этот маршрут наизусть, могла бы проехать с закрытыми глазами. Но Хит вдруг свернул. Я удивлённо моргнула, провожая взглядом знакомый проспект, оставшийся сбоку. Мы нырнули в какой-то переулок, потом ещё один, и вдруг оказались на совершенно незнакомой дороге. Здесь здания были старше, обшарпаннее, не такие ухоженные, как в центре. Людей на тротуарах почти не попадалось, машины встречались всё реже. Я покосилась на Хита, он по-прежнему молчал, сосредоточенно глядя перед собой. Интересно, ему нужно к кому-то заехать, возможно, что-то забрать или Хит просто выбрал объезд? Сейчас самый час пик, обеденное время, будний день, и в центре наверняка уже стоят пробки. Да, скорее всего, так и есть. Я успокоила себя этой мыслью и снова уставилась в окно, наблюдая, как привычный городской пейзаж сменяется более глухим и безлюдным. Мы ехали дальше. Ещё несколько поворотов, снова какие-то съезды, и вдруг дорога пошла под уклон, плавно и незаметно, а потом мы вынырнули к… мосту. Я впервые видела это место. Хит притормозил, и машина медленно въехала на мост, но не стала пересекать его, а остановилась прямо в начале. Я огляделась, пытаясь понять, где мы. Мост был не очень длинный, но довольно широкий, метров сто пятьдесят, наверное, может, чуть меньше. Он возвышался над какой-то забытой, захудалой землёй: внизу виднелись пустыри, редкие кустарники, какие-то заброшенные строения. Самое странное, здесь не было ни души. Он заглушил двигатель. — Хит? — я повернулась к нему, ничего не понимая. — Что происходит? Почему мы остановились? Хит не ответил. Просто открыл дверь и вышел, оставив меня в салоне одну с работающим кондиционером и этим странным предчувствием, что всё идёт не по плану. Я тоже вышла. Хлопнула дверью, снова огляделась. Вокруг никого. Только мы, машина и этот странный мост, повисший над пустотой. Хит стоял у перил, спиной ко мне, и смотрел куда-то вдаль, туда, где мост упирался в противоположный берег, поросший зарослями. — Хит? — позвала я громче, делая шаг к нему. Ветер шевелил его волосы, доносил запах пыли и сухой травы. Он не оборачивался. Я уже хотела подойти ближе, коснуться его, когда что-то краем глаза заставило меня замереть. Я повернула голову. С противоположной стороны моста, оттуда, куда уходила пустая дорога, вынырнули две машины: большие, чёрные, с тонированными стёклами. Они медленно продвигались вперёд, рывками, пока вдруг не встали намертво. Чуть продвинулись вперёд, но не дальше. Замерли. Всё застыло у самого начала моста, на той стороне, метрах в ста от нас. Сердце пропустило удар. Я перевела взгляд на Хита. Он по-прежнему стоял ко мне спиной, даже не шелохнулся, не замечал ничего вокруг. — Ты меня слышишь? Я с тобой разговариваю вообще-то. Тишина. Я снова перевела взгляд на чёрные машины. Они стояли на месте. Не гасили двигатель, не выходили. Просто ждали. Чего? Кого? — Хит! — не выдержав, крикнула я. — Ты можешь мне ответить? Что происходит? Кто это? Почему мы здесь? Я ничего не понимаю! Я смотрела то на него, то на машины, то снова на него, и каждая секунда этого молчания врезалась в меня иглой под кожу. Страх поднимался из живота медленной волной, пронизывая каждую мышцу и превращаясь в дрожь, которую я уже не могла скрыть. И тогда Хит наконец повернулся. Лениво, нехотя, словно внутри него боролись что-то важное. Он оттолкнулся от перил и пошёл ко мне. Шаг, ещё один. Его лицо было непроницаемым, слишком невозмутимым для того, что происходило вокруг, и от этого спокойствия мне стало ещё страшнее. — Ты ведь хотела домой, верно? — спрашивает Хит, едва заметно усмехнувшись. Внутри всё резко холодеет, кровь в венах остановилась и превратилась в лёд. Я прикрываю глаза, по лицу стекает несколько слезинок. А голова уже поворачивается сама, без моего участия, туда, в сторону начала моста. И ещё до того, как открываю веки, я уже знаю, что меня ждёт. Понимаю. Но не хочу верить. Отказываюсь. Нет, нет, нет. Хит не мог так со мной поступить. Просто не мог. Это невозможно. Это ошибка. Это какая-то чудовищная ошибка… Я открываю глаза и вижу, как из первой машины выходят люди. С такого расстояния сложно разглядеть лица, но мне не нужно их видеть, чтобы понять, кто это. Два человека. Два до боли знакомых мужских силуэтов. В одном я узнаю Андре, а в другом… Майкл. Я боялась ошибиться. И одновременно боялась, что не ошиблась. Но это он. Он, чёрт возьми. Мой отец. Нет… Господи, пожалуйста, прошу тебя. Только не это. Пусть это окажется сном. Кошмаром. Иллюзией, мороком, галлюцинацией. Только не действительностью. Только не правдой. Я не выдержу этой правды. Я не хочу её знать. Не хочу принимать. Не хочу… — Ты не можешь так со мной поступить, — надломленный шёпот вырывается с губ. Ощущение, что это говорю не я, а кто-то другой, маленький, жалкий и испуганный, запертый внутри меня. Лицо Хита трогает расслабленная улыбка. Такая искренняя, что я даже не могу найти ей оправдания. В его тёмно-серых глазах нет ничего. Ни сожаления, ни боли, ни капли того, что было между нами. Пустота. Стекло. Зима. Он лениво пожимает плечами, делая шаг мне навстречу. — Ну, как видишь, могу, — произносит Хит самодовольно, растягивая слова, смакуя их, будто давно ждал этого момента. — Но почему? — поддаюсь вперёд, слёзы текут по щекам, падают на губы, и я чувствую их солёный вкус, смешанный с горечью. — Всё ведь было хорошо… Я не понимаю. Ничего не понимаю! За что? За что ты так со мной? С нами? — С нами? — перебивает Хит и смеётся. Коротко, резко, словно я сказала что-то нелепое, что-то, что не может существовать в природе. А затем с омерзением, выплёвывая каждое слово, произносит: — Никаких нас нет, Сарада. Нет. Никогда не было и не могло быть. Я не знаю, какой бред ты там представляла в своей голове, но реальность… вот она. Он разводит руками, указывая на мост, на чёрные машины вдалеке, на фигуры отца и Андре, застывшие в немом ожидании. — Да, мы неплохо поразвлекались. И, признаться, иногда мне действительно было хорошо, — Хит кривит губы в усмешке. — Но на этом всё. Ты мне больше не интересна. А теперь проваливай. Каждое слово бьёт под дых, выбивает воздух, выворачивает наизнанку. Я не могу дышать. Не могу стоять. Не могу принимать это. Это не он. Не мой Хит. Не тот, кто обнимал меня ночами. Не тот, кто смотрел с такой нежностью, что хотелось плакать. Не тот, кто сказал, что я всё, что у него есть. — Нет, — качаю головой, отказываясь верить. А потом тянусь к нему, хватаю за руку, вцепляюсь пальцами в его ладонь. — Не верю. Я не верю тебе! — громкий крик срывается с губ, разбивается о тишину этого проклятого моста. — Ты не можешь со мной так поступить! Не можешь! Хит отшвыривает мои пальцы. Хлёстко, грубо, с такой силой, что я отшатываюсь, едва удерживая равновесие. Его ладонь сжимает мою кожу всего секунду, и тут же отпускает, как отстраняются от нечто грязного, нечистого, способного осквернить. — Не можешь! — повторяю я снова и снова. Слова путаются, слёзы заливают лицо, и я уже не вижу ничего, только размытый силуэт Хита перед собой. — Не можешь! Не можешь! Не можешь! Я шепчу это, кричу, задыхаюсь этим, надеясь, что если повторять достаточно громко и достаточно долго, реальность изменится, перепишется, вернётся в то утро, когда всё ещё было хорошо. Но Хит стоит напротив. Молчит, смотрит пустыми глазами… и ничего не меняется. — А я ведь уже и забыл, насколько тупой дурой ты можешь быть, — цедит он сквозь зубы. Хит грубо хватает меня за локоть, пальцы впиваются в кожу до боли, и резко разворачивает лицом к машинам. Я даже не успеваю ничего понять, только чувствую, как земля уходит из-под ног от этого рывка. — Вот твоя реальность. Всё конечно. А теперь пошла! Он бесцеремонно толкает меня в спину, я почти лечу на асфальт: ноги заплетаются, шаг срывается, но в последний момент удерживаюсь, выбрасывая руки вперёд. Воздух обжигает лёгкие, я делаю судорожный вдох и останавливаюсь. Не оборачиваясь. Стою спиной к нему, лицом к тем машинам, к отцу, к Андре, которые всё ещё ждут на той стороне. Внутри всё дерёт, разрывается на части, но я заставляю себя дышать. Раз. Два. Три. Я не могу уйти так. Вытираю лицо рукавом, только сильнее размазывая слёзы по щекам. Сжимаю кулаки, пытаясь унять дрожь, и поворачиваюсь. Делаю осторожный шаг к нему, потом ещё один. Хит стоит неподвижно, смотрит на меня с этим равнодушным выражением, от которого у меня останавливается сердце. Я делаю третий шаг, и тогда он тянется назад, куда-то за спину, и в следующую секунду в его руке появляется пистолет. Чёрный, холодный, направленный прямо на меня. Тот самый, что я видела в сейфе.  Я вздрагиваю, когда дуло касается моего лба. Ледяной металл вжимается в кожу, и я застываю, прирастая к асфальту, превращаясь в камень, в статую, в ничто. Грудная клетка каменеет, я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть, только смотрю в его тёмно-серые глаза поверх этого чёрного ствола и вижу в них абсолютную пустоту. — Как ты там любишь говорить? — задумчиво усмехается Хит, склоняя голову набок. — «Мне жаль, мне так жаль…» — он произносит это театрально, растягивая слова, передразнивая, издеваясь. Пародирует меня. Мои чувства. Мою боль. Большим пальцем он медленно сдвигает предохранитель. Щелчок раздаётся между нами особенно громко, и по моему телу проходят мурашки, крупная дрожь начинается в коленях и поднимается выше, до самых плеч. Меня начинает откровенно трясти. — Так вот, как бы мне хотелось сказать тебе то же самое, — продолжает Хит с наслаждением, — но не выходит. К сожалению. Великому, глубокому сожалению, не могу. Как бы ни пытался выдавить из себя эти два слова, на языке играет только одно: ни хрена. Он смотрит на меня в упор, и я вижу, как Хит получает удовольствие от этого зрелища. — Если бы ты только могла представить, насколько сильно мне на тебя наплевать, ты бы, вероятно, заплакала, — на губах язвительная ухмылка. — Хотя о чём это я? Ты ведь и так только делаешь, что ревёшь постоянно. День и ночь. Утром и вечером. Надоело уже, если честно. Хит переступает с ноги на ногу, тяжело вздыхает, демонстрируя усталость от этого разговора, и глядит на меня с раздражением, как на надоедливую муху, которую давно пора прихлопнуть. — В общем-то, ладно, — раздражённо бросает он. — Меня заебало объясняться перед тобой. Ну всё, давай. Сворачиваем этот долбаный спектакль. Он убирает пистолет от моего лба, но не опускает, держит где-то на уровне моей груди, и я всё ещё чувствую эту угрозу, застывшую в воздухе между нами. — Папочка ждёт. Я открываю рот, чтобы что-то сказать. Хочу крикнуть ему в лицо, что он лжёт, что не всё может так закончиться, что я не верю ни единому его слову. Но голос предаёт меня. Вместо крика из груди вырывается лишь сиплый, надломленный выдох. Хит не позволяет мне и этого. Он снова хватает меня, рывком разворачивает, и в следующую секунду дуло пистолета врезается мне между лопаток. С силой. Резко. Так, что я приглушённо вскрикиваю от боли, когда металл вминается в кожу прямо через тонкую ткань рубашки, оставляя на ней круглый след. — Не заставляй меня повторять, — шипит он сзади.  Я ничего не вижу перед собой. Глаза заливают слёзы, и мир расплывается в сплошное мутное пятно, в котором нет ни очертаний, ни цвета, ни надежды. Но я заставляю себя сделать шаг. Потом ещё один. Ноги подкашиваются, дрожат, но я иду, потому что если остановлюсь, упаду и уже никогда не встану. Солнце печёт макушку, тяжёлое, июньское, беспощадное. Оно давит сверху, плавит воздух, и дышать становится невозможно. Я хватаю ртом кислород, но теперь и он не проходит, упирается в этот огромный ком, который разрывает лёгкие на куски. Душно. До тошноты, до головокружения, до звона в ушах. Пот стекает по вискам, смешивается со слезами. Я вся мокрая, как после душа. Рыдания вырываются наружу. Не красиво и тихо, а навзрыд, всем телом, каждой клеткой. Я не могу их сдержать, они сотрясают меня, разбивают на молекулы, и следующий шаг даётся так, будто я не по асфальту иду, а по битому стеклу. Я опускаю голову, смотрю вниз, на серую поверхность моста, на свои ноги, которые переставляются механически, сами по себе, без моего участия. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Вокруг всё двоится, теряет очертания. Я в каком-то тумане, вязком, горячем, удушающим, который обволакивает меня со всех сторон, не даёт продохнуть, забирает последние силы. Я слышу только собственные всхлипы, тяжёлое дыхание, и где-то далеко позади… Шаги Хита? Или мне кажется? Я уже ничего не различаю. Просто иду. Иду, потому что надо. Иду, потому что выбора нет. Иду, потому что если остановлюсь, я умру прямо здесь, на этом проклятом мосту, под этим беспощадным лучами. Я не знаю, сколько проходит времени. Секунды? Минуты? Час? Время исчезло, растворилось, перестало существовать. Есть только асфальт под ногами, солнце над головой и боль внутри, такая огромная, что на неё уже не хватает слёз. И вдруг… руки. Чьи-то руки обхватывают мои локти, сжимают, притягивают к себе. Я не сопротивляюсь. У меня нет на это сил. Я просто утыкаюсь лицом во что-то твёрдое, знакомое, в грудь, от которой пахнет табаком и древесиной, смешанной со сладостью кардамона. Тот самый запах, что преследовал меня всё детство. Отец. Я утыкаюсь лицом в его рубашку, и слёзы, которым, как мне казалось, уже неоткуда взяться, снова находят меня, накрывая новой, ещё более сокрушительной платиной. Рыдания переходят в вой, глухой, надрывный, животный. Звук вырывается из того места, где больше нет ничего, кроме боли. Но длится это недолго. В голову бьёт вспышка, она яркая, белая, ослепительная. Тело внезапно становится ватным и слабым. Глаза закатываются, и я чувствую, как темнота накрывает меня с головой. — Сарада?.. — тревожно зовёт отец. И это последнее, что до меня доносится. Я размякаю в его руках, обвисаю, теряя сознание, и проваливаюсь в никуда.

***

Прихожу в сознание до того, как открываю глаза. Тело ещё не слушается, но разум уже цепляется за реальность, собирает её по крупицам. Я знаю, где нахожусь. Ощущаю под собой знакомую кровать, вдыхаю запах родного особняка. И чувствую всем нутром отца. Он здесь. Сидит где-то рядом, совсем близко. Я слышу его дыхание, ощущаю, как прогибается край матраса, когда Майкл меняет позу. Комок подступает к горлу, давит, разрывает. Сквозь закрытые веки проливаются слёзы. Я не выдерживаю, всхлип вырывается наружу. — Сарада… Его голос. Глубокий, уставший, с хрипотцой. Пальцы отца накрывают мои, но я продолжаю держать глаза закрытыми. Не хочу их открывать. Не хочу видеть Майкла, эту комнату, эту реальность. Хочу только одного: чтобы всё это оказалось ночным кошмаром, от которого я скоро проснусь. Рядом будет лежать Хит. Он обнимет меня, притянет к себе, скажет, что всегда будет рядом. Поцелует в макушку, и мне станет тепло, спокойно, хорошо. Пожалуйста, пусть это будет сном. Прошу тебя, Боже, умоляю… Сделай так, чтобы это закончилось. Пусть всё останется в прошлом. Пусть Хит не отпускает меня. Верни меня к нему. Молю. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Я очень тебя прошу, пожалуйста. Пусть я открою сейчас глаза и окажусь в Рокфорде, в квартире Хита, в его постели. Рядом с мужчиной, которого люблю больше всего на свете. Медленно, через силу, я разлепляю веки. И внутри всё рушится. Все надежды, вся вера, все мечты разлетается на осколки, потому что я в своей спальне. В особняке. А рядом отец. Он сидит на краю кровати и смотрит прямо на меня сонными, обеспокоенными глазами. В них столько боли и пережитого ужаса, что на секунду я даже забываю о своей. Я ничего не говорю. Не делаю попыток что-то сказать или сделать. Просто плачу. Майкл оказывается рядом мгновенно, чуть приподнимает меня, прижимает к себе, и я окончательно сдаюсь. Все границы рушатся, и я проваливаюсь в самую настоящую истерику. Рыдания сотрясают меня, я не могу дышать, не могу думать, не могу ничего, кроме как чувствовать его руки на своей спине и слышать его глухой, успокаивающий голос. Отец гладит меня по голове, по волосам, что-то шепчет. О семье. О том, как не находил себе места. О том, как они с Андре перевернули всё вверх дном, чтобы меня найти. О том, что эти три месяца были для него адом. О том, как он уже думал, что я мертва. Не мог спать, не мог есть, не мог существовать. Он говорит, что любит меня. Что больше никогда и никуда меня не отпустит. Что дорожит мной больше всего на свете. Что я единственная радость, которая осталась у него в этом мире. Я слушаю его сквозь пелену слёз, и что-то внутри цепляется за эти слова. Он мой отец, и одного этого уже достаточно, чтобы многое стало на свои места. И всё же я ловлю каждую его фразу, будто от неё зависит моё равновесие, впитываю интонации, запоминаю даже крошечные паузы, потому что мне жизненно необходимо хоть что-то твёрдое под ногами, иначе меня унесёт этот бескрайний океан боли. Когда истерика наконец отступает, я чувствую опустошение. Во мне теперь та самая выжженная земля под мостом, на которой больше ничего не растёт. Отец чуть отстраняется, убирает влажные пряди с моего лица, вытирает слёзы большими пальцами. И я наконец заглядываю ему в глаза. Всматриваюсь в черты его лица, пытаюсь найти что-то новое, то, что могла не замечать раньше. Какую-то трещину, изъян, доказательство того, что за эти месяцы он тоже изменился. Но ничего. Отец всё тот же. Те же глаза, то же лицо, та же тяжёлая энергия: мощная, властная, от которой когда-то хотелось спрятаться, а теперь вдруг хочется встать ближе. В ней всегда было что-то подавляющее и одновременно надёжное, сила, которая накрывает с головой и странным образом даёт почувствовать себя в безопасности. Три месяца ничего в нём не изменили. А вот я теперь совершенно другая Сарада. Абсолютно не принадлежащая себе. Всё, что во мне отныне есть, состоит из Хита. Из его слов, взглядов, поступков, действий, мыслей. Только он. Только он. Только он. Даже теперь, когда мы так далеко друг от друга, я чувствую его присутствие внутри себя. Он живёт во мне, дышит мной, и я не знаю, как теперь существовать без этого человека. Но существовать надо. И не просто существовать, а спасать. Потому что, если отец хоть что-то заподозрит, если поймёт, что Хит для меня больше, чем просто знакомый, если выйдет на его след… Я сглатываю ком и заставляю себя собраться. Отец сжимает мои ладони, и я смотрю на него преданными глазами дочери, которая наконец вернулась домой.  — Как? — хрипло выдавливаю я, и этого достаточно, чтобы он всё понял. Майкл осторожно отпускает меня, отодвигается чуть дальше, теперь сидя ко мне полубоком. В его движениях чувствуется усталость, которую он нёс все эти месяцы. — Мэри, — только и говорит отец. Удивительно, но я даже не злюсь. В голове вспышкой проносится тот день, когда я попросила у неё телефон, чтобы позвонить Хиту. Но ведь это был номер Виктора. Я отдавала себе отчёт, что рискую, но тогда выбора не было. Получается, отец вышел сначала на Виктора, а тот уже связался с Хитом? Или всё было иначе? Я боюсь задавать уточняющие вопросы, опасаюсь случайно проболтаться, сказать что-то, что сделает хуже и навредит кому-то из них. Каждое слово сейчас может стать роковым. — Спустя три месяца? — сглатываю сухость в горле. — Почему она столько ждала? — Атиле стало плохо неделю назад. Микроинсульт. — Что?! — я едва ли не вскакиваю, тело наливается напряжением. — Он… как? Что с дедушкой сейчас? — Идёт на поправку, — быстро заверяет Майкл. — Мы забрали его из больницы несколько дней назад, оборудовали спальню под палату. Сейчас ему уже лучше, — отец проводит рукой по лицу, растирает переносицу. — Мать на этом фоне начала сходить с ума. Вот Мэри, видимо, и решила признаться. Сжалилась, наверное... — Ты уволил её? — встревоженно перебиваю я. — Мэри не в чём не виновата. Она просто хотела помочь… — Знаю, — он сжимает руки в замок, качает головой. — И всё же она не должна была давать тебе свой телефон. Ты понимаешь это? — Пап, да или нет? — настаиваю я, глядя ему прямо в глаза. — Нет. Я облегчённо выдыхаю, и тогда отец продолжает: — В общем… Мэри пришла ко мне и рассказала, что ты звонила через неё этому Виктору. Дальше было легко. Наши люди пробили всю подноготную, вплоть до семьи его тётки, живущей в Спрингфилде. У меня на руках было всё, чтобы поехать в Рокфорд и забрать тебя прямо оттуда. Однако я не хотел поднимать шум, и на удивление Виктор согласился почти сразу. Так мы и договорились о сегодняшней встрече. Это был заранее спланированный план, Сарада. Правда, я думал, что тебя привезёт он сам, но этот ублюдок оказался грёбаным трусом. Не придумал ничего лучше, чем отправить тебя через друга, — он кривит губы, и в этом жесте столько презрения, что мне становится не по себе. — Этот Хит… ещё один сукин сын, но у него хотя бы духу хватило взять это на себя. Голова ещё пульсирует после плача, мысли путаются, разбегаются. Мне тяжело вникнуть в суть сказанного отцом, трудно собрать эту информацию в единую картину. Я чуть приподнимаюсь, принимая сидячее положение, и осторожно подбираю слова, даже не зная, с чего начать. — Отец, ты не совсем так всё понял. Виктор и я… — Не произноси! — вдруг отрезает он. Голос становится жёстким. — Не хочу слышать ни одного оправдания в адрес этого ублюдка. Как ты вообще могла сбежать к нему? Быть с ним все эти месяцы? Я по ошибке полагал, что тебя что-то связывало с Хитом. Ещё тогда, после отеля и всего того, что было между вами потом… Да, ты отрицала вашу связь, но я не поверил. Однако сейчас всё наконец сложилось в один пазл, — Майкл смотрит на меня в упор, его взгляд пронизывает насквозь. — Выходит, он друг Виктора? Я лишь киваю, не доверяя голосу, и в голове лихорадочно выстраивается логическая цепочка. Получается, отец считает, что мы с Виктором пара? Что все эти месяцы мы состояли в отношениях? Значит, когда он связался с Виктором по телефону, тот представился моим парнем? Или отец сам так решил, а Виктор просто не стал его переубеждать? И Хит был в курсе? Или это их совместный план? Но почему? Для чего им было это делать, зачем переворачивать всё с ног на голову? Ничего не понимаю. — Выходит, всё это время Хит, как ты и говорила, был просто твоим клиентом? — уточняет Майкл, и в его тоне слышится что-то похожее на сожаление. Снова киваю, стараясь, чтобы жест выглядел естественным. — Я ведь не верил тебе, думал, ты врёшь, — глухо произносит отец, проведя рукой по волнистым волосам. — Вы познакомились с Виктором через Хита? — Да, — это слово вылетает раньше, чем я успеваю его обдумать. Хотя нет. Всё я прекрасно понимаю. Мозг работает на опережение, подстраивается под ложь, чтобы обезопасить Хита от любых возможных проблем, которые может наслать на него отец. Даже ценой того, что в какой-то степени я жертвую Виктором. Я знаю, что это ужасно, что я предаю его вот так, словами, брошенными в разговоре с Майклом. Но с другой стороны, что-то упорно подсказывает мне, что эта версия не могла просто так зародиться в мыслях отца. Его явно кто-то подтолкнул к этому выводу. И возможно, даже сам Виктор, который решил взять весь удар на себя. — И всё это время ты жила с ним? — Да. — Тогда почему Виктор сам не привёз тебя? Зачем поручил это Хиту? — Не знаю. — Как это понимать? — хмурится отец. В его вопросе откровенное подозрение. Я лихорадочно сочиняю на ходу, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — У Виктора были дела, и он предложил приехать вместе. Я, конечно, согласилась. Он оставил меня временно у Хита дома, сказал подождать там. Потом, закончив, позвонил и попросил, чтобы Хит меня привёз к нему. Вернее, я думала, что всё так… Но выходит, это всё было спланировано. Никаких дел не было. А если и было, то связано как раз с тем, что произошло, — я смотрю на отца, пытаясь вложить во взгляд всю возможную искренность. — Я ни о чём не знала, отец. Думаю, ты и сам это понял по моей реакции на мосту. — Понял, — кивает он с полным принятие . — Но я всё равно не понимаю, Сарада. Как? Как ты, чёрт возьми, могла сделать это? Довериться человеку, который так легко от тебя отказался? Да ему даже смелости не хватило, чтобы самому привезти тебя ко мне! Хотя я дал ему слово, что всё будет спокойно. Обещал, что никаких проблем не возникнет. А он испугался за свой зад, думал, что мы устроим засаду, — голос отца набирает силу, в нём прорезается металл. — Грёбаный ублюдок! Пусть скажет спасибо, что я сдержал своё слово, хотя, признаюсь, теперь, после такого поступка, мне хочется его уничтожить. Я убью этого… — Отец, нет! — я хватаю его за локоть, вцепляюсь пальцами, чувствуя, как под кожей перекатываются тугие мышцы. — Прошу, успокойся. Я ведь здесь, дома, с тобой... Оставь его. Наказание Виктора ничего не изменит. Ты прав, он предал меня, а я, глупая, доверилась ему. Верила в наши отношения, была наивной дурой, — слова даются с трудом, каждое из них режет горло, но я продолжаю, потому что должна. — Да, мне больно, но ты раскрыл мне глаза на истинное лицо Виктора…  — Я знаю, что тебе тяжело, — опережает отец, приблизившись. Его ладони обхватывают моё лицо, большие пальцы гладят скулы, и этот жест кажется таким знакомым, что на секунду мне хочется просто закрыть глаза и поверить, что всё действительно так, как я говорю. — Но это пройдёт, я обещаю. Ты сильная девочка. И храбрости в тебе уж точно больше, чем в этом уроде. Ты со всем справишься, я не сомневаюсь. А пока… Майкл вдруг прерывается, когда подушечка его пальца замирает у рубца на губе. — Что с губой? — Ничего, всё… — Это он? — резко перебивает отец, и в его глазах вспыхивает гнев. — Нет. — Говори правду, Сарада! Это дело рук Виктора? Он сделал это? — Пап, говорю же нет, — возмущаюсь я, оттягивая его ладони вниз. В голове проносится первое, что приходит на ум. — Я каталась на велосипеде и упала, скатившись с небольшого склона. Так и разбила губу. — Не ври мне. — Я не вру, клянусь, — смотрю ему прямо в глаза, заставляя себя не отводить взгляд. — И как ты вообще это представляешь? Допустим, он правда поднял бы на меня руку. Ты думаешь, я осталась бы рядом? Нет, конечно. Ни за что. И Виктор… он совсем не такой. Ты просто его не знаешь. — Не хочу ничего о нём слышать! Вообще ни хрена, иначе точно не выдержу и убью его к чертям собачьим. — Ладно, пап, молчу, — я кладу ладонь на его руку. — Ты только успокойся, пожалуйста. Всё ведь в порядке, верно? — Да, — выдыхает Майкл, и вместе с этим выдохом из него выходит вся ярость, оставляя только облегчение. Затем он садится ближе, крепко обнимает меня, целует в висок. — Главное, с тобой всё хорошо. На остальное мне плевать. Я закрываю глаза и принимаю все возможные усилия, чтобы не расплакаться. Не от того, что мне страшно или больно, а от того, как теперь справляться со всем этим. Я точно знаю, что это не конец, а лишь начало. Начало чего-то неотвратимого, того, что ещё больше запутает, а вместе с тем сделает хуже и больнее. Не только мне. Всем нам.

***

Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Белый, ровный, чужой. В этой комнате всё чужое теперь, хотя я выросла здесь. Каждая трещина на стене, царапина на полу знакома мне с детства, но сейчас я смотрю на них и не узнаю. Это больше не моя комната. Ничего здесь не принадлежит мне. Мысли идут с трудом, через сопротивление. Я тянусь к ним, пытаюсь выстроить хоть какую-то логику, но они распадаются ещё до того, как обретают форму.  Утром мы вместе приняли душ, потом позавтракали в кофейне и только после этого выехали в путь. Я листала плейлист, перебирая треки, с особым интузиазом выбирала музыку, а Хит лишь улыбался краем губ и качал головой каждый раз, когда звучала очередная песня, которая ему не нравилась. Мы даже остановились у маленького кафе на углу, купили мороженое, и я торжественно заставила его съесть два шарика подряд. А потом был доктор Миллер. Я вышла из его кабинета разбитая, опустошённая, с ощущением, что из меня вынули всё живое. Но Хит ждал. Он был там. Обнял так крепко, что я чувствовала, как бьётся его сердце. Прижимал к себе, гладил по спине. Я уткнулась носом в его грудь, вдыхала любимый запах и знала, что всё будет хорошо. А он уже знал. Всё это время, пока я пила кофе, пока ела мороженое, пока слушала его голос, пока он обнимал меня, пока мы занимались любовью прошлой ночью… Хит знал. Знал, что это последний раз. Последний завтрак. Последнее мороженое. Последнее объятие. Последний поцелуй. Последнее «я люблю тебя», которое я прошептала ему перед сном. Он смотрел на меня своими тёмно-серыми глазами и врал: взглядом, прикосновением, словом. Я верила, что мы строим будущее, а Хит уже похоронил наше прошлое. Я думала, что мы вместе, он уже занял своё место на мосту, прижав к моей спине холодное дуло пистолета и ждал, когда я уйду. Слёзы текут по вискам, затекают в уши, и я даже не вытираю их. Зачем? Всё равно новые придут. Они будут течь теперь всегда, до последних дней моей жизни, потому что конца этой боли нет. Я закрываю лицо руками и давлюсь рыданиями. Они вырываются наружу, разрывают грудь, и я не могу их остановить. Не хочу. Пусть выйдет всё. Пусть выплачется вся боль, вся горечь, всё отчаяние. Но легче не становится. Только хуже. Почему Хит так поступил? Что пошло не так? Я ведь старалась. Я правда старалась быть хорошей для него. Заботилась, любила, принимала его таким, какой он есть. Мы стали ближе, научились доверять друг другу, строили отношения. Не идеальные, но настоящие. Я чувствовала это. Я надеялась, что Хит тоже меня любит. Или мне только казалось? Я сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони, и во мне поднимается злость. Такая острая и обжигающая, что на секунду я перестаю чувствовать боль. Мне хочется, чтобы он был здесь. Прямо сейчас. Чтобы я могла ударить, вцепиться в его футболку, трясти, кричать в лицо: за что? Почему? Объясни мне, ну что случилось? Ведь всё было хорошо! Мы были счастливы! Зачем ты это сделал? Я представляю его лицо. Эти глаза, которые я так любила. В них всегда было столько тепла и нежности, когда он смотрел на меня. Или это тоже была ложь? Искусная, профессиональная, отточенная годами ложь? Хит сказал, что это было развлечение, ему было весело, иногда даже хорошо. Смаковал каждое слово, выплёвывал их мне в лицо, пока они врезались в кожу, оставляя кровавые раны. Но я не верю… Не верю ни единому его слову. Я видела его глаза на том мосту. Да, они были пустыми и холодными, но я успела заметить то, что он хотел скрыть. Там, в самой глубине, промелькнуло что-то ещё. Боль? Сожаление? Я не знаю. Но это было. Я чувствую это всем своим существом. Ему было тяжело. Ему было так же больно, как и мне. Может, даже больше, потому что Хит нёс этот груз один, не имея права рассказать. Почему он не сказал мне? Почему не дал шанс придумать что-то вместе? Мы бы нашли выход, что-то придумали. Я готова была на всё, лишь бы остаться с ним, не терять его… А Хит просто перечеркнул всё, одним выстрелом в самое сердце. Он убил меня. Не физически, а морально. Растоптал, раздавил, превратил в ничто. И теперь я не знаю, как жить дальше. Зачем просыпаться по утрам, зачем есть, дышать, существовать. Всё, что имело смысл, было там, на том мосту. А теперь ничего нет. Только пустота и эта разрывающая боль. Я переворачиваюсь на бок, подтягиваю колени к груди, обнимаю себя руками. Так делал Хит. Он всегда прижимал меня к себе, обхватывал со спины, утыкался носом в шею, и я ощущала себя в безопасности. А теперь я одна. И безопасности нет. И никогда уже не будет. Комната плывёт перед глазами, слёзы застилают всё, и я даже не вижу этого проклятого потолка, в который уставилась несколько минут назад. А может, часов? Я потеряла счёт времени. Потеряла себя. Потеряла всё. — За что? — шепчу я в тишину, и голос тонет в рыданиях. — За что ты так со мной, Хит? Я же любила тебя. До сих пор люблю… Это самое страшное. Я ненавижу его за предательство. Я злюсь на него до скрежета зубов, до желания разорвать на части, но любовь никуда не делась. Она живёт во мне, заполняя всё моё существо, и от этого больно ещё сильнее. Потому что нельзя любить того, кто тебя предал. Но сердцу не прикажешь.