Траектория боли, которой мы стали

Просыпаюсь от того, что кто-то касается моего лица. Прикосновения такие нежные, мягкие, настолько невесомые, что в первую секунду я думаю, что это сон. Пальцы маленькие, детские, они гладят мои скулы, лоб, кончик носа. А потом щекочущее дыхание касается уха, и я слышу шёпот. Неразборчивый, тёплый, похожий на лепет ручья. Сама не понимаю отчего, но на губах появляется улыбка. Первая за последние... сколько? Я потеряла счёт времени. Она появляется сама собой, помимо моей воли, и это чувство такое забытое, что на секунду мне кажется, будто я возвращаюсь к жизни. Я приоткрываю глаза и вижу волосы. Длинные, волнистые, красивые, они опускаются мне на шею, закрывая весь обзор. Я вдыхаю аромат детского персикового шампуня, и сердце сжимается в комок. — Хизер, — шепчу я, и в этом имени столько всего, что слова не могут вместить. Я резко приподнимаюсь, хватаю её, обнимаю, прижимаю к себе, и Хизер вскрикивает от неожиданности, а потом начинает смеяться. Громко, заливисто, на всю комнату. Мы вместе заваливаемся на кровать, я начинаю щекотать её, и она извивается в моих руках, пытается вырваться, но я держу крепко, потому что не могу отпустить. Потому что если отпущу, она исчезнет, а мне нужно, чтобы она была здесь. Нужно чувствовать её, слышать её смех, видеть её счастливое лицо. — Хватит! — кричит Хизер сквозь смех. — Сдаюсь! Сдаюсь! Я останавливаюсь, и мы обе тяжело дышим, глядя друг на друга. Хизер смотрит на меня своими огромными глазами, сверкающими светом и радостью, и мне становится щемяще больно от этой теплоты, что льётся из неё. А потом Хизер вскрикивает и бросается мне на шею, обхватывает маленькими ручками, прижимается всем телом. — Сарада, — шепчет она куда-то в плечо. — Ты вернулась. Мы лежим так какое-то время. Её пальцы гладят меня по голове, перебирают волосы, касаются плеч. Внутри снова поднимаются слёзы, они скапливаются в глазах, жгут веки, но я сдерживаю их. Не сейчас. Не при ней. — Я так скучала, — говорит Хизер, её голос приглушён, почти сливается с моим плечом, в которое она всё ещё уткнулась. — Тебя не было так долго… Я очень сильно скучала по тебе, Сарада. Я глажу её по спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются позвонки. Какая же она хрупкая. — Когда ты вернулась, я хотела прийти сразу, — продолжает Хизер, и слова льются непрерывным потоком, как всегда у детей, когда они переполнены эмоциями. — Но мама сказала, что ты спишь. И потом я пошла к дяде Майку… попросила его, а он сказал, что тебя можно только утром. Но я правда-правда-правда хотела прийти вчера! — она поднимает голову, заглядывает мне в лицо, и в её карих глазах искреннее беспокойство. — Ты ведь не обижаешься на меня? Не обижаешься, да? — Нет, — я провожу пальцами по её щеке, заправляю за ухо выбившуюся прядь. — Конечно нет, Хизер. Девочка моя, я тоже по тебе очень сильно скучала. Она снова прижимается ко мне, и мы лежим, переплетённые, пока её маленькое тело дышит в такт с моим. Хизер успокаивается, чувствуя, что я рядом, и ей хорошо просто быть здесь, в моих объятиях. — Я так рада, — мечтательно продолжает она. — Что мы снова будем жить все вместе. Бабушка говорит… что теперь всё будет хорошо. А дедушка… он тоже скоро поправится. И папа… Папа скоро вернётся, я знаю! Я точно знаю! И тогда… мы будем все вместе… Всё будет как раньше. Я только выдыхаю и прижимаю её крепче к себе. Слова Хизер о том, что отец скоро вернётся, срывают в моём сердце лавину, которую я так неистово пытался сдержать. Но ответить ей, маленькой девочке, мне нечего. Потому что я не знаю, будет ли когда-нибудь хорошо. Внутри меня всё расколото на тысячи осколков, и никакие слова не смогут собрать их обратно. Но Хизер этого видеть не должна. — Я по тебе скучала, — повторяет она снова, будто боится, что я не расслышала. — Так скучала. — Я знаю, малыш. Я тоже. Мы лежим молча, её пальцы снова гладят мои волосы. Такое знакомое движение, такое успокаивающее. И в какой-то момент я почти забываю, где я и что случилось. Скрип двери заставляет меня поднять голову.На пороге стоит Николь. Я застываю, чувствуя, как тело наливается напряжением. Хизер всё ещё лежит рядом, ничего не замечая, но я вижу её мать. Она смотрит на нас, но её взгляде нет враждебности, нет того холода, который я привыкла видеть. Только... беспокойство? Осторожность? — Сарада, — первой начинает она. — Рада, что ты дома. Как себя чувствуешь? — Всё хорошо, — отвечаю я автоматически. Николь кивает, и в этом кивке столько всего, что не выразить словами. Она мнётся на пороге, словно не знает, можно ли ей войти, приблизиться, сделать шаг. — Знаю, что между нами всё сложно, и я совсем не хочу притворяться, что мы лучшие подруги. Но я говорю правду, — в её словах слышится искренность. — Я действительно рада, что с тобой всё в порядке. Кажется, впервые Николь говорит со мной без масок и привычной вежливой отстранённости, это удивительно трогает душу. — Спасибо, — я киваю ей с лёгкой, едва заметной улыбкой. Она переводит взгляд на Хизер, и в нём появляется материнская любовь. — Пойдём, детка. Пришёл учитель, тебе нужно заниматься. Хизер вздыхает, но послушно поднимается. Она снова обнимает меня, крепко-крепко, прижимается щекой к моей щеке, а потом целует куда-то в уголок губ. — Я ещё приду, — шепчет она. — Обещаю. — Я буду ждать, — отвечаю я, и в этот момент говорю чистую правду. Хизер выпрыгивает с кровати, берёт Николь за руку, и они уходят. Дверь закрывается, и я снова остаюсь одна. Но теперь в комнате пахнет персиковым шампунем, и на подушке осталась маленькая вмятина от её головы. Я закрываю глаза и позволяю себе ещё немного полежать. Дышать, вспоминать тепло её маленьких рук, и надеяться, что когда-нибудь боль утихнет. Хотя бы немного. Я насильно заставляю себя подняться. Тело слушается плохо, каждое движение даётся с трудом, будто я не на кровати лежала, а год провалялась в больнице. Ноги ватные, руки дрожат, но я иду прямо в душ. Надо смыть с себя всё, стереть его. Вода обдаёт холодом, когда я встаю под струи. Я специально не открываю горячую, мне нужно чувствовать боль, нужно, чтобы тело откликалось, чтобы перестало быть этим куском мяса, в котором застряла чужая душа. Капли барабанят по коже, стекают по плечам, груди, животу. Я беру мочалку, даже не намыливая, просто начинаю тереть. Сначала плечи. Там, где Хит касался меня утром, где гладил и кусал. Тру до красноты, до жжения, до ощущения, что сдираю верхний слой вместе с его прикосновениями. Потом шею. Туда, где он любил утыкаться носом, где оставлял поцелуи перед сном. Где душил. Мочалка жжёт, кожа горит, но я продолжаю, потому что чувствую его запах. Он въелся в меня, пропитал каждую пору, и никакой водой это не смыть. Но я пытаюсь. Руки. Я тру руки, особенно запястья, где Хит часто переплетал свои пальцы с моими. Там, наверное, никогда не сотрутся следы его ладоней. Талия. Место, где он сжимал меня, притягивая к себе. Грудь. Живот. Всё, чего Хит касался, всё, что целовал, всё, что делал своим. Затем волосы. Я набираю шампунь и втираю его с такой силой, что кожа головы начинает саднить. Пальцы путаются в мокрых прядях, выдирают их, но мне всё равно. Там, на затылке, я до сих пор чувствую его ладонь. Хит всегда клал её туда, когда целовал меня, когда хотел притянуть в объятия, когда бил…Он постоянно держал меня за затылок, хватал, тянул, прижимал. А теперь я исчезла сама. Меня больше нет ни в его жизни, ни в мыслях.  Выхожу из душа, набираю зубную пасту на щётку и начинаю чистить зубы. Тру, тру, тру, пока паста не превращается в пену, а пена не становится горькой. Я чищу язык, хотя это неприятно, меня чуть не выворачивает наизнанку. Мне необходимо стереть его вкус, этот проклятый вкус табака, виски и кофе, от которого хочется выть. Я выдавливаю новую порцию пасты и снова тру. Зубы, дёсны, нёбо. Во рту появляется привкус крови, но я продолжаю. Останавливаюсь только когда щётка касается губы, того самого рубца, и боль пронзает всё лицо. Споласкиваю рот, набираю в ладони пенку для умывания и начинаю тереть лицо. Скулы, которые Хит гладил большими пальцами, лоб который целовал ночью, щёки, которые гладил с особой нежностью. Я тру их с особым ожесточением, желаю стереть саму память о нём. Стереть все поцелуи, прикосновения, синяки, взгляды, всё то, что Хит оставил на моём лице. Но когда я смотрю в свои глаза в зеркале, я понимаю: ничего не выходит. Я всё ещё чувствую его. Хит внутри меня, под кожей, в крови. В моём ДНК. Я ненавижу его за предательство, но хочу его. Хочу, чтобы он был здесь. Хочу прижаться к нему. Хочу услышать его голос. Хочу, чтобы всё оказалось ошибкой. Почему я нуждаюсь в нём, после всего, что Хит сделал? Почему сердце не слушается разума? Почему оно продолжает биться для него, выбирать его, любить его? Я смотрю на это опухшее от слёз лицо, на красные глаза, на губы… и вдруг моя рука сама заносится для удара. Пощёчина обжигает щёку. Сильная, до звона в ушах. Ничего не происходит. Больно, но внутри пусто. Я даю ещё одну, уже другой стороны. Снова ничего. Ещё. И ещё. Я бью себя по лицу, по щекам, по скулам, по всему, чего касался Хит, и с каждым ударом надеюсь, что эта боль перекроет ту, другую. Однако нет. Она только усиливается, растёт, расползается по телу, заполняет всё моё нутро. Уже заношу руку для очередной пощёчины, когда слышу звук из комнаты. Кто-то вошёл, и до меня доносится голос, зовущий по имени. Замираю и смотрю на своё отражение в зеркале. Растрёпанные мокрые волосы, щёки горят алым после ударов, а в глазах плещется что-то такое, от чего становится страшно самой себе. Безумие. Надо постараться взять себя в руки, хотя бы сделать вид, что я в порядке. Я хватаю полотенце, быстро вытираю влажное тело, чувствуя, как махровая ткань неприятно проходит по раскрасневшейся коже, накидываю мягкий халат, запахиваю поплотнее. Несколько глубоких вдохов, и я открываю дверь, ступая в спальню. В комнате бабушка. Она сидит на краю кровати, сложив руки на коленях, и смотрит на меня с такой добротой, болью и любовью одновременно, что у меня перехватывает дыхание. Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг на друга, и в этом взгляде помещается всё, что невозможно выразить словами. А потом я без единого слова подхожу к ней, опускаюсь рядом, и её руки смыкаются вокруг меня. Я сжимаю её так крепко, как только могу, вкладывая в это объятие всю тоску, весь страх, всю безнадёжность последних месяцев. И только сейчас, в тепле её рук и знакомом запахе духов, я осознаю, что снова плачу. Но впервые за всё это время я плачу не одна. Теперь вместе со мной Эсме, и мы обе разделяем эту боль. Возможно, совершенно разную по своей природе, но в то же время абсолютно единую в своей глубине. Бабушка не спрашивает ни о чём, и это невероятно облегчает моё состояние. Она не требует объяснений, не пытается выведать правду, не осуждает. Она просто держит меня в своих объятиях, гладит по мокрым волосам, и тихо говорит. Говорит те же слова, что и отец прошлой ночью. О том, как переживала, как не находила себе места все эти месяцы. О том, как счастлива, что я дома. И о любви. Она снова и снова, сквозь слёзы, повторяет, что любит меня. Любит, любит, любит. Что больше всего на свете боялась меня потерять. Лишиться меня так же, как лишилась своего сына. Меня наполняет тихая благодарность за то, что бабушка ни разу не упоминает о том, где я была и что со мной происходило все эти месяцы. Возможно, отец поделился подробностями с ней сам после нашего вчерашнего разговора, и это даже к лучшему. Потому что больше всего сейчас я боюсь запутаться в собственной лжи, оговориться, сказать что-то лишнее и только усугубить ситуацию. Что бы там ни произошло на самом деле, я не могу позволить себе навредить Хиту. Даже если это случайно. Бабушка зовёт меня в столовую, просит позавтракать, но я отказываюсь. Сама мысль о еде вызывает тошноту, стоит только представить, как желудок сжимается, а к горлу подступает едкий ком. Последнее, чего мне сейчас хочется, это еда. Вместо этого я прошу её пойти к дедушке, проведать его, но она объясняет, что с раннего утра у него был врач, Атила немного переутомился и сейчас спит. Мы решаем, что обеденную еду я отнесу ему сама, когда он проснётся. Посидев ещё немного, я чувствую, что больше не могу оставаться в четырёх стенах. Мне нужен воздух, больше пространство, движение. Я говорю бабушке, что хочу выйти в сад, подышать, и она реагирует на это с радостным пониманием. Кивает, целует меня в макушку, задерживая губы на мгновение дольше обычного, и уходит, оставляя меня одну. Я делаю внутренний вывод: приказа держать меня в комнате не было. Значит, всё в какой-то мере действительно изменилось. Маленький лучик света в этой продолжающейся темноте. Сейчас мне нужно цепляться за любую возможность чувствовать себя живой, даже такую крошечную. Выхожу из комнаты и ступаю в длинный широкий коридор. Свет падает из огромных окон, расчерчивая пол на золотые прямоугольники, и я ощущаю, как эти лучи касаются моей кожи. Когда я уже собираюсь свернуть к лестнице, ведущей вниз, мой взгляд натыкается на Ливая. Он поднимается по ступенькам наверх, прижимая под локтем маленькую шахматную коробку. На секунду наши глаза встречаются, и Ливай замирает прямо на середине лестницы. Он молчит, не произносит ни звука, и по его лицу совершенно невозможно понять, о чём он думает. Но я не обижаюсь. Ливай всегда был таким, это в его характере, в его манере существовать в этом мире, не нарушая чужих границ и не позволяя нарушать свои. Поэтому я не собираюсь давить на него, не хочу вторгаться в пространство ребёнка первыми словами. Я просто улыбаюсь ему, той особой улыбкой, которая предназначена только для самых близких, и уже собираюсь ступить дальше вниз, когда Ливай вдруг перепрыгивает через две ступеньки и оказывается рядом. Его маленькие руки обхватывают меня за талию, а лицо утыкается куда-то в бок. Я застываю на месте, удивлённая этим порывом, внезапным проявлением чувств от того, кто обычно держит всё в себе. И только успеваю поднять руки, чтобы обнять его в ответ, как Ливай уже отпускает меня и стремительно убегает наверх, даже не обернувшись. Я остаюсь стоять на лестнице, всё ещё чувствуя тепло его объятий, и улыбка на губах становится шире. Выхожу из дома и оказываюсь на каменной веранде, где воздух наполнен покоем и свежестью. Небо раскинулось надо мной бескрайним голубым куполом, чистым и прозрачным, без единой тучки. Лёгкий ветерок едва шевелит волосы, касается щёк, принося с собой запахи цветущего сада и нагретой листвы. Прохожу мимо охраны, стоящей у входа, и мужчины даже не поворачивают голов в мою сторону. Словно я всегда была здесь, и не существовало этих трёх месяцев отсутствия. Передо мной открывается весь двор во всей своей летней красе. Идеально подстриженный газон простирается до самого забора, зелёный, сочный, ухоженный каждой травинкой. Вдоль мощёных дорожек расположились клумбы, на которых буйствуют красками гортензии, их крупные шапки нежно-розового, голубого и белого цвета клонятся к земле под собственной тяжестью. Рядом с ними алеют пионы, такие пышные, что кажутся бархатными, а чуть дальше тянутся к солнцу высокие стебли дельфиниума всех оттенков синего. Розы, жасмин, лаванда, каждый куст и цветок на своём месте, создавая идеальную картину, над которой трудятся день за днём. В самом центре двора возвышается фонтан, формой напоминающий многоярусный торт. Вода стекает с одного уровня на другой тонкими прозрачными струями, искрится на солнце, разбивается на миллионы брызг. Чуть дальше, за фонтаном, виднеется длинный бассейн, вода в нём неподвижна и прозрачна, отражает небо и деревья. На поверхности плавают несколько детских надувных шаров ярких цветов и пара спасательных кругов, оставленных здесь, видимо, после недавних игр двойняшек. Вдоль всего участка высажены высокие ели и раскидистые клёны, их кроны дают густую тень, в которой так приятно укрыться в жаркий день. В тени деревьев расставлены скамейки из добротного тёмного дерева, и с наступлением вечера загораются фонари на кованых опорах, наполняя всю территорию камерным сумраком. В дальнем конце виднеется огромная просторная терраса с плетёной мебелью и большим каменным мангалом. Там в марте мы жарили барбекю всей семьёй. Я отчётливо помню тот день: запах дыма и жареного мяса, помню смех и как все были счастливы. Иду по тропинке, ведущей к зимнему саду, и вдруг останавливаюсь. Воспоминания накрывают меня с головой. В том же марте мы были здесь с Камелией и садовником Арчибальтом. Мы помогали ему готовить почву для будущей рассады, перекапывали землю, смешивали удобрения, и Камелия всё время шутила, что у неё теперь мозоли на руках, как у настоящего фермера. Мы здорово проверили время тогда, и пообещали друг другу встретиться здесь снова в апреле, когда начнутся первые посадки. Но апрель прошёл. А я была не здесь. Я была в Рокфорде, рядом с Хитом. И снова Хит… Закрываю глаза, и проклятые слёзы скатываются по щекам. Они появляются каждый раз, стоит мне только подумать о нём. Я сразу же смахиваю их ладонью, резко, почти грубо, и открываю стеклянную дверцу зимнего сада. Внутри немного влажно и душно, но в этой духоте есть своя особая жизнь. Со всех сторон на меня смотрят растения, переплетаясь ветвями и листьями, создавая зелёные арки и тоннели. Пальмы тянутся вверх, к стеклянной крыше, их перистые листья шелестят от лёгкого движения воздуха. Орхидеи свешиваются с подвесных кашпо, их цветы поражают воображение причудливыми формами и оттенками. Фикусы, монстеры, папоротники, все они живут здесь своей тихой, размеренной жизнью, не знающей ни боли, ни предательства, ни разбитых сердец. Подхожу к мягкой софе, стоящей в углу, и опускаюсь на неё, закидывая ногу на ногу. Тишина обволакивает меня, и я просто сижу, выравнивая дыхание, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Мысли о Хите постепенно отступают, уходят куда-то на задний план, и на их место приходят другие. Я снова вспоминаю тот мартовский день, когда мы возились в земле с Камелией. Её шутки, наш смех, разговоры ни о чём. Но теперь, думая о Камелии, я не могу не вспомнить отца. В голове вспышками проносится день рождения Эй-Джея, и картина, которую я случайно увидела в тот злополучный вечер: они вдвоём стоят в темноте на открытой террасе, подруга плачет, отец что-то шепчет, обнимает её, целует в шею. Вздрагиваю от этих мыслей, и в голове возникают совершенно другие вопросы. Вместе ли они сейчас? Что между ними происходит? Было ли что-то ещё, пока я жила в Рокфорде? И почему-то внутренний голос нашёптывает мне, что слова Хита о том, что мой отъезд их только сблизит, теперь кажутся гораздо более правдивыми, чем я была готова признать тогда. От этих размышлений меня отвлекает звук открывающейся стеклянной двери. Поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Аароном. Увидеть его так внезапно спустя долгое время оказывается невероятно странно и волнительно одновременно. Но сейчас особенно, потому что весь его вид выражает крайнее удивление от того, что Аарон видит меня здесь. Не в том смысле, что он не знал о моём возвращении, это вряд ли, а именно в том, что я тоже нахожусь в зимнем саду. Кажется, он сам пришёл сюда, чтобы побыть в одиночестве, и что-то подсказывает мне, что за эти месяцы брат слишком привык к этому месту. А тут я. Что ж, может, это даже к лучшему. Встретиться с ним здесь, один на один, гораздо легче, чем за обеденным столом, переживая неловкость на виду у всей семьи. — Привет, — зачем-то говорю я и сразу же жалею об этом. Аарон всё равно не ответит. — Я уже ухожу. Поднимаюсь с софы, собираясь выйти и не мешать ему побыть здесь одному. Мне совсем не хочется создавать лишнее напряжение. Не успеваю сделать и шага, как слышу его голос: — Я разве сказал, что хочу, чтобы ты ушла? Застываю на месте, превращаясь в самую настоящую каменную статую. Нет, этого не может быть. Аарон не может так говорить, он не должен, он обычно всегда молчит, изредка бросит обидную колкость, смотрит в презрением и всегда держит дистанцию. Мне явно померещилось, я неправильно расслышала, показалось. Но вопрос прозвучал так отчётливо и ясно, что сомневаться невозможно. Чёрт. Что же делать? Куда себя деть? Даже язык не поднимается, чтобы выдать что-то связное. Стою посреди зимнего сада, чувствуя себя полной дурой. Смотрю то на Аарона, то на дверь, то на горшки, делая вид, что с интересом разглядываю растения. Аарон же совершенно спокойно проходит внутрь, опускается в плетёное кресло, стоящее у небольшого столика, и вытаскивает из-за пояса маленькую книжку в мягком переплёте. Мне удаётся разглядеть название на обложке: «Наше сердце», автор Мопассан Ги Де. Он открывает книгу где-то на середине и погружается в чтение, даже не глядя в мою сторону. Я всё ещё стою, так и не сдвинувшись с места, и мечусь взглядом по сторонам, продолжая делать вид, что меня ужасно интересует устройство зимнего сада. В какой-то момент понимаю, как нелепо это выглядит со стороны. Сажусь обратно на софу, сжимая руки в замок, как школьница на важном тестировании, от которого зависит вся её будущая жизнь. — Уже видела Атилу? — спокойно интересуется Аарон, не отрываясь от книги. Вопрос его звучит ровно, без всякой подковырки, и это настолько необычно, что я на секунду теряю дар речи. — Нет, — отвечаю я тихо, качнув головой, хотя он и не видит этого жеста. — Чуть позже пойду, ближе к обеду. Бабушка сказала, что он сейчас спит, у него был врач с утра. — Он наверное ждёт не дождётся увидеть свою любимую внучку, — продолжает Аарон, и в его тоне действительно нет ни намёка на насмешку, ни тени притворства. Только самая обычная искренность, которую я никак не ожидала от него услышать. Но почему? Ведь Аарон ненавидел меня, смотрел с пренебрежением, всегда находил повод обидеть или унизить. Что произошло за эти три месяца? Кто этот человек, сидящий сейчас в кресле и увлечённо читающий Мопассана? — Ему уже сообщили, да? — прочистив горло, спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, что вопрос дурацкий и ответ очевиден. В голову лезет только это, потому что мысли разбегаются, не в силах собраться воедино. — Ага. — Понятно, — киваю я, всё ещё не до конца улавливая реальность происходящего. Ладно, нужно проверить. Если это не сон, мир отзовётся чем-то простым, обычным. — Интересная книга? — Довольно неплохая, — легко бросает Аарон, переворачивая страницу. — Позаимствовал в библиотеке у Атилы. Решил, что буду иногда разбавлять будни чтением. — Это хорошо, — отвечаю я, и на губах сама собой появляется слабая улыбка. Внутри меня разливается странное оживление. Боже, только теперь до меня доходит, как мне его не хватало. Не просто Аарона, а этого ровного, спокойного общения, без напряжения, агрессии и вечной борьбы за своё место в нашем мире друг друга. — Я тоже много читала в последнее время. Правда, в основном от скуки. У меня не было телефона, и… как ты точно заметил, нужно было как-то разбавлять будни. Мне помогало. — Выходит, — тянет Аарон, переворачивая страницу, — ты ничего не знаешь? — Что именно? — напрягаюсь я, пальцы непроизвольно впиваются в ткань джинсы. — Так у тебя рак. — Что?! — Ага, — Аарон причудливо пожимает плечами, и в этом жесте столько небрежности, будто речь идёт о чём-то совершенно обыденном. — Официальное заявление для СМИ: «Семья просит не спекулировать на теме здоровья. Диагностика продолжается». Я полагал, ты в курсе событий. Я смотрю на него во все глаза, пытаясь понять, шутит он или говорит серьёзно.  — Не понимаю… — Ну а что тут понимать? — выдыхает Аарон, откладывая книгу на колени и наконец поднимая на меня взгляд. — Ты, если не забыла, всё ещё невеста сына окружного прокурора, который баллотируется в сенаторы штата. Выбор был особо не велик, а придумывать что-то нужно было. Первый месяц было легче, их штаб подбирал похожих девушек, пару отдалённых фотографий поддельной тебя и Эйдена где-то у ресторана поздним вечером, и это вполне походило на правду. А потом уже, когда твоё отшельничество затянулось и такие схемы начали вызывать подозрения, пришлось врать о твоей внезапно появившейся болезни. Ну, вернее, о подозрении на онкологию. Ты, если что, проходила обследование и реабилитацию в Англии и вот теперь наконец вернулась домой. Здоровая и счастливая. Я снова чувствую себя той самой Сарадой, которая три месяца назад тонула в этой лжи и притворстве. — Об этом уже сообщили в одной из утренних новостных программ сегодня, — продолжает Аарон, и в его карих глазах мелькает усмешка. — Знала бы, какая ты теперь героиня в глазах общественности, особенно онкобольных. Рейтинги Эйдена старшего взлетели до небес, представляю, как он счастлив. На первых выборах трагическая смерть жены, на вторых невеста его сына и её «тяжёлый путь исцеления». А ещё говорят, мужчины правят миром. Что ж, к Ланкастерам это точно не относится. Я сижу, едва ли не разинув рот, и просто пытаюсь осознать всё происходящее. Мне кажется, что словосочетание «я не понимаю» скоро станет моим вторым именем, потому что всё, что происходит в последние сутки, я абсолютно не понимаю.  Даже не знаю, чему удивляться сильнее: новости о раке, этой чудовищной лжи, которую Ланкастеры используют в своих целях, или тому, с какой доброжелательностью Аарон ведёт со мной диалог. С тех пор, как нам исполнилось по шестнадцать, он только и делал, что посылал меня куда подальше или молчал, сверля спину ненавидящим взглядом. А сейчас сидит в плетёном кресле с книгой в руках и рассказывает мне о политических интригах Ланкастеров, словно мы с ним старые друзья, обсуждающие последние сплетни. И только теперь до меня доходит весь ужас ситуации. Я совершенно забыла о том, что я всё ещё чёртова невеста Ланкастера. Забыла об этом начисто, стёрла из памяти. Словно этого периода с помолвкой, предвыборной компании, бесконечными ужинами и прочим притворством никогда не существовало. Но они существовали. И теперь эта реальность возвращается, накрывает с головой, затягивает в водоворот, из которого, кажется, нет выхода. Почему отец ничего не сказал мне об этом вчера? Хотя, о чём я думаю. Майкл не стал бы говорить мне ничего в таком состоянии. Я едва стояла на ногах, рыдала, истерила, теряла сознание. Конечно, он отложил этот разговор. И теперь я догадываюсь, что, отец, наверное, провёл некоторую работу над ошибками. Понял, что жёсткость и давление только отталкивают меня, и теперь будет действовать иначе, мягче, хитрее. Он ведь всегда умел добиваться своего, просто методы меняет. Теперь всё становится на свои места. Предельно ясно, почему отец был так спокоен насчёт моего исчезновения, почему не поднимал шум, не искал меня с полицией и вертолётами. У него была легенда, план прикрытия, который работал на него и на Ланкастеров одновременно. Из-за политических игр отец просто не мог поднять всех на уши. Иначе, без малейшего сомнения, он давно бы меня выловил, и всё моё триумфальное исчезновение сжалось бы, в лучшем случае, до пяти дней.  Чёрт, мне действительно стоило быть хотя бы немного в курсе событий. Смотреть новости, читать газеты, следить за тем, что происходит в мире, от которого я так старательно пряталась. Даже когда мы были с Хитом, я могла бы попросить его выяснить что-то, включить телевизор, зайти в интернет. Но я не просила. У меня была только одна проблема, одна боль, один человек, занимающий все мысли без остатка. А теперь этот человек предал меня, и я осталась здесь, в этом доме, с этими людьми, с этой ложью, о которой даже не думала три месяца. И всё это наваливается разом, давит, душит, не даёт вздохнуть. С другой стороны, может, Хит и правда ничего не знал об этой истории. Ланкастеры не такие уж известные деятели, чтобы новости о них разлетались по всем каналам. Да, у них была целая пиар-кампания весной, когда они раздували историю моих отношений с Эй-Джеем и связи наших семей. Но Рокфорд далеко от Чикаго, и Хит, похоже, особо не заморачивается на новости о закулисных играх политического общества. У него свои заботы. Когда я снова прокручиваю всё это, перед глазами начинает складываться единая картина. Если они следовали той же стратегии, что и весной, то тема с моим внезапным и долгим отъездом действительно могла быть на слуху. А потом, когда отъезд затянулся, им нужно было объяснение. И они придумали это… Рак. Самое страшное, что только можно представить. Это заболевание беспощадно, оно отнимает жизни, разрушает семьи и оставляет в душах глубокую печаль, которая не проходит годами. Как они могли? Как посмели играть с этим, использовать подобное в своих грязных предвыборных играх? Ведь есть люди, которые действительно борются с этой болезнью, теряют близких, каждый день молятся об исцелении. А Ланкастеры просто взяли и превратили это в инструмент для повышения рейтингов. И теперь они будут пожинать плоды. То, что должно было им навредить, вызвать вопросы и подозрения, они перевернули так, что сейчас это играет им на руку. Люди, столкнувшиеся с раком в своих семьях, те, кто не смог спасти своих родных, те, кто прошёл через этот ад, будут смотреть на Ланкастеров с сочувствием. Они увидят путь чудесного исцеления, историю надежды, и это сделает их более лояльными к Эйдену старшему. Они будут усердно голосовать за него, потому что он, как им кажется, понимает их боль. Я сижу и пытаюсь разобраться во всём этом, но голова идёт кругом. Слишком много информации, куча всего навалилось разом. Ещё вчера утром у меня была только одна проблема: Хит. Я думала только о нём, о том, почему он так поступил, как мог меня предать, что я сделала не так. Вся моя боль и мысли были сосредоточены на нём одном. А я снова здесь. В своей прежней жизни, от которой бежала в марте, полной обмана, интриг и борьбы за власть. Всё это возвращается, догоняет, накрывает. Только теперь стало ещё хуже, чем было. Потому что тогда у меня была надежда на спасение, на побег, на новую жизнь с Хитом. А теперь надежды нет. Есть только пустота и этот кошмар, в котором я должна как-то существовать. — Рак, — шепчу я, и в этом слове столько горечи, что язык обжигает. — Значит, теперь я девушка, победившая рак. Героиня… Пример для подражания, — смеюсь, но звук выходит глухим, надтреснутым. — А ведь я действительно чувствую себя больной, Аарон. Только болезнь моя называется по-другому, и лечения от неё нет. Внутри всё холодеет, но слёз нет. Похоже, они закончились. Или просто притаились, ждут своего часа. — Ну а ты? Что произошло? Ты же всегда ненавидел меня, смотрел как на грязь под подошвой. Я пропустила что-то ещё? Пауза. — Или это тоже часть какого-то плана? Отец попросил тебя быть со мной помягче, чтобы я не сбежала снова? — досадная усмешка трогает мои губы. — Что ж, не волнуйтесь. Поддаться мне больше некому. Был один человек, да и он на меня наплевал. О нет…сначала воспользовался, подарил веру, влюбил, сделал счастливой, а потом просто выкинул. Насрал мне в душу, понимаешь? Да хотя всё равно. Плевать. Можешь даже не пытаться понимать. Но знай: ничего для меня теперь не важно. Ни твоя притворная дружба, ни планы отца, ни Ланкастеры, ни весь этот… — Я не пытаюсь никого из себя строить, — твёрдо прерывает Аарон. — Три месяца большой срок. И я тебя удивлю, но время способно менять людей, заставлять делать выводы, осознавать ошибки, а особенно своё отношение к другим. — И что же ты понял? — раздражённо язвлю я, хотя совсем не хочу этого делать. Каждое слово даётся с трудом, раздирая горло. — Какая разница? — Аарон поднимается с кресла, а затем повторяет мои же слова, возвращая их мне, как бумеранг: — Тебе ведь ничего теперь не важно, Сарада. Так какой смысл объясняться перед тобой? — Прости… — шёпотом выдавливаю я, и это превращается в плач, разламывая меня на части. — Я не хотела быть грубой, — всхлипываю, закрыв лицо ладонями, прячась от его взгляда, от самой себя, от всего мира. — Прости, Аарон, прости… Мне просто очень тяжело… очень, очень… Конечно, мне всё это важно… — Сарада? — голос отца врывается в зимний сад, разрезая тишину, наполненную только моими рыданиями. Я отнимаю лицо от рук и вижу, как он проходит ближе, быстро, почти бегом, а затем садится рядом, прямо на край софы. — Что такое? Почему ты плачешь? Майкл прижимает меня к себе, и я легко поддаюсь этому жесту, зарываясь лицом в его грудь. Продолжаю плакать, не в силах остановиться, и краем глаза замечаю, как Аарон возвращается обратно в кресло. Они с отцом переглядываются, обмениваясь взглядами, полными какого-то тайного знания. — Ну всё, тише, — отец гладит меня по спине, медленно, размеренно, будто пытается убаюкать. — Всё хорошо… Даже если не сейчас, то обязательно будет. Я обещаю… — Не обещай! — сквозь вой приглушенно восклицаю я, дёргаясь в его руках. — Ничего не обещай… Ничего и никогда не обещай мне… ничего не обещай, ничего и никогда не обещай… Никогда… ничего… Слова вырываются наружу неконтролируемым потоком, и вместе с ними приходят воспоминания. Хит. Его голос. Его обещания. Я вспоминаю всё, что он говорил мне, и осознаю: обещания ничего не значат, это просто набор пустых букв, которые смешиваются с воздухом и не имеют никакого веса. «У меня был ровно один шанс встретить того самого человека. И я его не упустил». «Без тебя всё вокруг становится бессмысленным». «Свет маяка в темноте, якорь, который держит корабль во время шторма, момент, который хочется запомнить, но боишься забыть». «Не могу представить утро, в котором тебя нет. Не могу дышать, зная, что ты где-то там, без меня». «Я слишком слаб, чтобы отпустить тебя». «Дай мне шанс, и я всё исправлю». «Жить без тебя не могу». А когда я кричала ему, что буду с ним несмотря ни на что, Хит взял с меня клятву. Приложил мою ладонь к сердцу и потребовал: «Клянёшься, что эта штука внутри будет биться здесь, в моём доме, в моей постели, даже когда тебе захочется сбежать? Клянёшься, что даже если я сорвусь, даже если стану тем самым ублюдком снова, ты не примешь это за чистую монету и напомнишь мне всё, что ты только что сказала? Потому что я запомнил каждое слово. И если это ложь… она убьёт меня». И я поклялась. Я сдерживала эту грёбаную клятву всеми силами, каждой клеткой своего тела. А он просто предал меня. Врал. Обманывал. Водил за нос. Хит перечеркнул всё, уничтожил то, что мы с таким трудом выстраивали вместе. А я ведь верила ему… Верила, как последняя наивная, глупая, тупая дура. За что? За что? За что?За что? За что? Плач наконец сходит на нет, оставляя после себя только опустошение. Слёзы остаются, они продолжают тихо скатываться по щекам, но всхлипы прекратились, и я могу дышать, хотя каждое дыхание даётся через весомую силу. — Это правда, да? — хрипло спрашиваю я, отстраняясь от груди отца. — Всё, что рассказал Аарон. Про болезнь и всё остальное. Они снова переглядываются, и в этом взгляде столько всего, что мне становится не по себе. — Пожалуйста, отец… — устало прошу я. — Скажи уже всё как есть. Майкл потирает лицо руками, и я вижу, как он морально выдохся. Затем, подавшись вперёд, он упирает локти в колени, сцепляет ладони в замок и тяжело произносит: — Всё именно так. Да… конечно, да. Аарон не стал бы мне врать, и всё же так хотелось верить, что мне послышалось или он просто решил меня разыграть. Но нет. Я только судорожно выдыхаю, быстро вытираю щёки от новых слёз. Хочется закричать, устроить скандал, яростно донести до него, что всё это неправильно. Что так нельзя поступать, играть на чувствах людей, пользоваться их доверием в корыстных целях. И что это изменит? Мы только разругаемся ещё больше, и это, к сожалению, ничего не изменит. Поэтому всё, что я спрашиваю дальше, это лишь: — Что теперь? — Теперь… — еле слышно повторяет отец, выравнивая спину. — Теперь мы должны закончить начатое. Я сглатываю, переводя взгляд на Аарона. Он лишь отводит глаза, и тогда я всем телом разворачиваюсь к Майклу, глядя прямо ему в лицо, пытаясь найти в нём хоть каплю сомнения: — Отец, — начинаю я, чувствуя, как внутри всё холодеет, — только не говори, что мы с Эй-Джеем… — Да. — Нет, прошу… — Сарада, так нужно, — резко обрывает Майкл, и его голос не терпит возражений. — Но сейчас всё по-другому, положение изменилось. Мы всё ускорим. Вашу свадьбу нужно сыграть до конца месяца, дальше ждём ноября, и как только Ланкастер одержит победу, с этим всем будет покончено. Ты разведёшься с младшим и вернёшься домой. Не захочешь домой, я отправлю тебя куда пожелаешь, в любую точку мира. Не нравится? Тогда продолжишь работу психологом, закончишь практику. Я открою тебе самый лучший кабинет. Всё что угодно, всё, на что покажешь пальцем. Ты говоришь не обещай, так я не обещаю. Я клянусь тебе, Сарада. Клянусь Богом, клянусь всем, что мне дорого в этой жизни. Но тебе нужно немного потерпеть, а потом… — Немного? — отшатываюсь я. — Это целых полгода, отец! Я не хочу… Ни Эй-Джея, ни этот брак, ни… — и меня вдруг осеняет, новая мысль пронзает сознание, как молния. — Подожди… ты ведь всё это устроил изначально из-за безопасности? Говорил, что существует опасность извне. Враг, который может навредить нам всем. Дядя Кросман, все эти ужасные нападения… — Всё закончилось, — перебивает он мой поток. — Что?.. — я смотрю на Аарона, ища подтверждения, опровержения, чего угодно. — Как это понимать? — Так и есть, — кивает он, и в его глазах я вижу ту же уверенность, что и у отца. — Отец? — снова поворачиваюсь к нему, тянусь к локтю, вцепляюсь пальцами. — Это правда? — Правда. Проблема решена, наш враг повержен. — То есть… Вы его… — Он мёртв, — встревает Аарон, и его голос звучит ровно, без тени эмоций. — Тот, кто так безжалостно лишил жизни моего отца, кто напал на тебя, кто пустил пулю в Атилу. Всё это дело рук одного ублюдка. И поверь, он был убит в тысячу раз хуже. И не только он. Все те люди, кто был хоть как-то причастен ко всем этим событиям. Убили каждого, даже тех, кто потенциально мог бы в будущем отомстить нам. Это действительно в прошлом, Сарада. Мы свободны, больше никому ничего не угрожает. — Кто он? — только и спрашиваю я, хотя в голове крутятся десятки вопросов, сотни, тысячи. — Я расскажу, но какой в этом смысл? — спрашивает Майкл. — Ты никого из них не знаешь. Старое дело, вы ещё детьми были. Аарон верно говорит, всё в прошлом, Сарада. Сейчас перед нами есть настоящее и будущее. Лучшее будущее, которое у нас когда-либо могло быть. — И для этого нужен мой брак с Эй-Джеем?  — Да, — кивает отец, и в этом движении нет ни капли сомнения. — Но какой теперь в этом смысл, отец? Если изначально всё было из-за безопасности, то сейчас… — Сейчас это исключительно внутрисемейная договорённость, — объясняет он. — Дело Де’Лоренте и Ланкастеров. — Ты хотел сказать Майкла и Эйдена старшего? — не сдерживаюсь от смешка, который вырывается помимо моей воли. — И на чём же вы сошлись? Мне правда очень интересно. Хотя нет, погоди… я, кажется, догадываюсь. Только не говори, что он поможет тебе сгребать больше денег? Или ещё лучше, легально поставлять Элан через какие-нибудь подпольные аптеки? — Сарада… — Нет, мне действительно интересно, отец. Я жертвую полугодом своей жизни, а ты не считаешь, что я заслуживаю знать правду? Хотя бы этой малости? — Что тебе даст эта информация? — Майкл резко хватает меня за запястья, и я вздрагиваю от неожиданности и силы этого жеста. — Да, дело касается бизнеса, финансов, заработка. Достаточно объяснил? — Не удивлена, — фыркаю я, закатывая глаза. Внутри всё дрожит. — Не драматизируй! — тон его повышается, но отец тут же берёт себя в руки. — Тебя не на пытки отправляют. Ничего сверхъестественного не требуется. Неужели так сложно немного подыграть? Это настолько непосильная задача? Всего лишь полгода, Сарада, и всё закончится. — Просто подыграть?! — отчаянно восклицаю я. — Но, отец, это не так легко, как тебе кажется! Я не могу, понимаешь? Не хочу… — Не хочешь, — Майкл смотрит на меня в упор, и в его карих глазах столько преобладания, что мне становится трудно выдержать его напор. — Но можешь, чёрт возьми. Ты всё сможешь, Сарада, и я в этом ни на секунду не сомневаюсь. Ты не имеешь права быть слабой, когда дело касается семьи. Никто из нас не имеет. Ты часть этой фамилии? — Ну пап… — едва ли не всхлипываю я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. Тогда он нежно обхватывает моё лицо ладонями, приближаясь чуть ближе. — Послушай меня, Сарада, —  начинает он мягко, почти бархатно, и этот контраст с прежней жёсткостью дезориентирует меня окончательно. — Вся эта история лишь временный отрезок. То, что нас ждёт в ближайшие полгода, никак не связано с реальной жизнью. От тебя требуется играть, а нам подстраиваться. Поверь, Ланкастеры тоже всё это прекрасно понимают. А это значит, что младший не будет требовать от тебя ровным счётом ничего. Не посмеет. А даже если заикнётся, я не позволю ему. Ваш брак исключительно фиктивная документальность, которую нужно поддерживать на публике. Максимум улыбки на камеру, подержаться за руки, изредка несколько поцелуев. Ты не будешь с ним жить, мы сделаем для вас разные апартаменты в одном доме. Делить кровать, соответственно, тоже не придётся. Но в остальном, я уверен, ты справишься. Ты ведь уже проходила это в марте, помнишь? И справлялась просто великолепно. А сейчас, зная, что это прекратится через шесть месяцев, всё должно даваться тебе ещё проще. Просто помни об этой мысли и не забывай её. Всё это временно. Временно, Сарада, слышишь? Ты понимаешь меня? — А если нет? — шепчу я, накрыв своими руками его ладони, перенимая их тепло и силу. — Вдруг что-то опять изменится? Ты не можешь быть уверен. — Могу, — властно говорит он, и его пальцы напрягаются, сжимая мои скулы чуть сильнее. — Сегодня он одержит победу на выборах, завтра ты подписываешь бумаги о разводе. Именно так всё и будет, клянусь тебе. Ты мне веришь? — Не знаю, — признаюсь я. Бессильные слёзы снова заполняют глаза. — Я уже ничего не знаю, отец… Только вчера утром… — голос надламывается, — всё было так чудесно, и вот сейчас… Всё с ног на голову перевернулось… Мне очень тяжело… — Сарада… — шепчет Майкл, прижимая меня к себе, и в этом жесте столько силы и одновременно нежности, что я на мгновение забываю, где нахожусь. — Я прекрасно понимаю, что творится у тебя сейчас внутри. Тебе больно, обидно, невыносимо сложно. Но ты должна помнить, кто ты, чья ты дочь, какой семье принадлежишь. Виктор… он причина твоих слёз? Твой источник страданий? Разве такой жалкий ублюдок достоин этого всего? Отец берёт меня за плечи, немного отстраняя от объятий, смотрит прямо в лицо, стирает слёзы большими пальцами, и говорит: — И я знаю, как тебе помочь в этой боли. Есть только один путь. А теперь подумай. Разве ты не хочешь заставить его жалеть, мучиться, сгорать от ревности и невозможности что-либо изменить? Вот он, твой шанс, Сарада. Сыграй в любовь с младшим, покажи всему миру, насколько ты счастлива, как рада быть его женой и связать с ним всю свою жизнь. Только представь лицо Виктора, когда по новостным каналам будут показывать свадьбу года, самую дорогую, пышную и яркую церемонию за существование всего грёбаного штата. Вот твоя месть, Сарада. Твоя вендетта. Ты готова её осуществить? 

***

Был полдень, когда бабушка пришла в комнату, чтобы позвать меня к обеду. Я увидела в её глазах столько желания, чтобы я спустилась, села за стол вместе со всеми, стала частью этой нормальной семейной жизни, к которой бабушка так стремилась. И вот я, обняв её и осыпав поцелуями с таким количеством благодарностей и нежности, что это уже почти выглядело как сцена из мелодрамы, мягко отказалась. На самом деле я действительно не хотела есть. У меня не было аппетита со вчерашнего дня, совершенно никакого желания перекусить даже что-то лёгкое. Желудок сжимался при одной только мысли о еде, и я знала, что если попробую проглотить хоть кусочек, меня вывернет наизнанку прямо за столом, при всех. Но была и другая причина, о которой я не сказала бабушке. Мне всё ещё было немного неловко спускаться в столовую, где собирались все. Где теперь, когда «тот самый враг» устранён, отец, Аарон, дядя Калум будут появляться гораздо чаще, чем в последние месяцы перед моим побегом. Я не была готова их обществу, к этим взглядам и разговорам, в которых каждый будет пытаться найти нужные слова, а я буду чувствовать себя экспонатом в музее. К счастью, я успела увидеться с дядей Калумом, когда возвращалась из зимнего сада. Мы пересеклись с ним прямо в холле, и я даже не успела ничего сказать, как он заключил меня в такие крепкие объятия, что я на мгновение потеряла способность дышать. Мы немного поговорили, вернее, говорил в основном он, и, признаться, я очень сильно расслабилась, когда дядя начал шутить. Калум всегда умел шутить так, что невозможно было удержаться от смеха, и где-то в середине нашего разговора я уже хохотала как ненормальная, забыв на несколько минут обо всём на свете. Мне очень нравилось, что все в этом доме избегали разговоров о том, где я была и что со мной происходило все эти три месяца. Опять же, я уверена, что это по поручению отца, и я была невероятно благодарна ему за это. За то, что он дал мне пространство, за то, что не давил, за то, что позволил просто быть в окружении семьи, не требуя объяснений и отчётов. Но теперь, оставшись одна в своей комнате, я снова и снова возвращалась к словам отца. К тому, что наша семья больше не в опасности, что враг мёртв, всё закончилось. И чем больше я думала об этом, тем сильнее меня мучил один вопрос, который не давал покоя. Почему мне не сказал об этом Хит? Ведь все эти месяцы за особняком, всей территорией и моей семьёй следили его люди. Они должны были докладывать Хиту обо всём, что происходит. И если бы ситуация действительно изменилась, опасность миновала, разве они бы не сообщили? Разве Хит не понял бы, что теперь всё по-другому? Я пыталась найти логику в этом, но чем больше думала, тем сильнее запутывалась. Я не знаю, как всё это устроено. Совсем не разбираюсь в подобных делах. Может быть, его люди докладывали, но он просто не придал этому значения? Или, возможно, ничего и не менялось, и враг был мёртв уже давно, просто они не могли этого подтвердить? Или, что ещё хуже, вероятно, Хит знал, но не сказал мне, потому что… потому что ему было всё равно? Потому что я была для него всего лишь развлечением, и ему не было дела до моей семьи, до моих страхов, до моей боли? Чёрт. Я снова хожу по кругу, пытаюсь найти ответы там, где их нет. И всё же это так странно. Тот самый человек, который стоял за убийством дяди Кросмана, за всеми нападениями, за тем кошмаром, который преследовал нашу семью столько времени, просто мёртв. Убит. Стёрт с лица земли. И теперь, наверное, всё должно стать как раньше. Мы должны продолжать жить, радоваться, чувствовать себя в безопасности. Но ничего не становится как раньше. Ничего. Господи, это так невыносимо. Столько всего наваливается одновременно, что я перестаю что-либо осознавать. Суть теряется, чувства смешиваются, и я уже не понимаю, где боль от предательства Хита, где страх перед будущим с Эй-Джеем, где горечь от лжи Ланкастеров, а где та самая, старая, въевшаяся в каждую клетку боль от потери Кросмана. Дяди больше нет. И это та причина, из-за которой всё уже никогда не будет как прежде. Потому что его не вернуть. Кросман никогда больше не войдёт в эту дверь, не улыбнётся своей особенной улыбкой, не скажет какую-нибудь глупость, от которой все засмеются. Потому что Хизер никогда больше не увидит своего папу. Стоит мне вспомнить про Кросмана, как глаза наливаются слезами, а сердце начинает колотиться так быстро, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Я вспоминаю слова Хизер, сказанные мне сегодня утром. О том, что папа скоро вернётся. Она говорила это с такой детской уверенностью, что у меня внутри всё перевернулось. Эта маленькая девочка живёт с проклятой верой, с этой надеждой увидеть папу снова. И этого никогда не произойдёт. Никогда, чёрт возьми! Как объяснить ребёнку, что папа не вернётся? Как сказать эти слова, которые разобьют её маленькое сердечко на тысячи осколков? Как смотреть в её глаза и врать, что всё будет хорошо, когда ничего хорошего уже никогда не будет? И теперь, когда всё позади, это должно дать нам возможность жить дальше, не оглядываясь, не боясь, не вздрагивая от каждого шороха. Это должно стать точкой, с которой начинается новая глава. Но эта боль внутри, вся эта огромная, глубокая трещина, которая прошла через каждого из нас, она больше никогда не зарастёт. Её ничем не склеить, не замазать, не присыпать песком забвения. Она будет ныть всё время, будет пульсировать в такт сердцу, будет напоминать о себе в самые неожиданные моменты. Когда кто-то скажет знакомую фразу, когда заиграет любимая песня, когда запахнет его одеколоном или когда Хизер в очередной раз спросит, когда же папа вернётся. Потому что Кросман никогда и никем не будет забыт. Он останется с нами навсегда. В наших воспоминаниях, в наших разговорах, в наших снах. В той пустоте, которую никто не сможет заполнить. И это, наверное, самое страшное. Не смерть сама по себе, а то, что после неё остаётся. Эта бесконечная, бескрайняя пустота, которая разрастается в сердце и никогда не исчезает. — Мисс? Виновато доносится сквозь приоткрытую дверь, и я поднимаю взгляд от подушки, в которую уткнулась лицом. Мэри стоит на пороге, переминаясь с ноги на ногу. В её позе столько неуверенности и боязни потревожить, что у меня внутри что-то сжимается. Я киваю, позволяя ей войти, и она осторожно приоткрывает дверь шире, ступая в комнату. — Добрый день, мисс, — топчась на месте, продолжает она. На губах появляется неловкая улыбка, которая трогает уголки губ и тут же исчезает. — Добрый, Мэри, — киваю я, стараясь, чтобы голос звучал мягко — Я очень рада видеть вас дома, целой и невредимой, — она делает маленький шаг вперёд. В глазах женщины облегчение. — Вас очень не хватало, мисс. В её руках небольшой поднос, накрытый льняной салфеткой, и я сразу понимаю, что Мэри послала бабушка. От подноса исходит тёплый, аппетитный запах куриного бульона и свежего хлеба, и на мгновение мне даже кажется, что я могла бы попробовать. — Спасибо. Это для дедушки? — Да, — кивает Мэри, и её лицо светлеет от того, что разговор переходит в нейтральное русло. — Мне донести сразу до его спальни? Или вам удобнее самой? — Я сама, ты не утруждайся, — быстро говорю я, ловко принимая поднос из её рук. Уже обхожу Мэри, чтобы выйти из комнаты, когда её голос останавливает меня, врезается в спину дрожащим звуком: — Мне очень жаль, мисс, что всё вышло именно так… Не держите на меня зла. Я не хотела вас подставлять… Правда. Я замираю, тяжесть подноса вдавливается в ладони. Слышу, как она продолжает, и каждое слово растекается по комнате невидимой волной. — Но после микроинсульта, полученного мистером Де’Лоренте, всё ещё больше усугубилось. А на вашу бабушку и вовсе смотреть было невозможно. Она была сама не своя… Все были, мисс. Мы думали, это конец… — Мэри замолкает, но собирается с силами и продолжает: — Поэтому моё сердце не выдержало. Я пошла на это, жертвуя вашим доверием, но поверьте, не специально, не со зла, не с плохими побуждениями… Всё, чего я хотела, это помочь хоть чем-то. И я подумала, если расскажу вашему отцу… Я медленно поворачиваюсь к ней. Перехватываю поднос, перенося весь его вес на одну руку, и поднимаю взгляд на Мэри. В её круглых, больших глазах, всегда таких ясных и добрых, сейчас стоят слёзы. Они собираются на ресницах, дрожат, готовые упасть в любую секунду. И глядя на неё, я понимаю, что не могу, просто не имею права злиться на этого человека. — Всё в порядке, Мэри, — спокойно говорю я. Делаю шаг к ней и свободной ладонью накрываю её пальцы. — Я не обижаюсь и уж тем более не злюсь. Да, мне больно. Очень сильно больно… — Я чувствую, как внутри поднимается знакомая волна, но давлю её, не позволяя выплеснуться наружу. — Но не ты причина этой боли, а другой человек. Тот, кто предал меня. И возможно, если бы не ты, я никогда бы об этом не узнала. — О чём вы говорите? — растерянно шепчет Мэри. Она не понимает. Не может понять, потому что не знает всей истории. Я смотрю на неё и вижу перед собой не просто женщину, которая невольно, сама того не желая, подарил мне три месяца жизни, о которых я не могла даже мечтать. И пусть всё закончилось самым страшным образом, оставив после себя только раздирающую боль… они были. — О том, что я умею любить, — признаюсь я, и эти слова выходят такими простыми и такими огромными одновременно. — Я никогда не влюблялась по-настоящему. Никогда не сходила с ума от человека. А благодаря тебе я прожила три месяца, в которых было всё. Восторг, страх, ревность, боль, счастье, ненависть… любовь. Это были лучшие и худшие месяцы моей жизни. И я бы всё равно их выбрала. Мэри смотрит на меня широко открытыми глазами, и я вижу, как по её щеке скатывается одна слезинка, за ней другая. — Я не могу на тебя злиться за это, — заканчиваю я, и в моём голосе нет ни капли сомнения. — Не могу. Потому что ты дала мне возможность почувствовать себя живой. Я сжимаю её пальцы ещё раз и отпускаю, чувствуя, как на душе становится чуть легче. Будто эти слова, сказанные вслух, сняли с меня часть той тяжести, что давила на плечи весь этот день. — Я пойду к дедушке, — улыбаюсь я, возвращая поднос в обе руки. — Спасибо тебе, Мэри. За всё. Выхожу, оставляя её стоять в тишине с мокрыми щеками и светом в глазах, который зажгли мои слова. Коридор кажется коротким, и чем ближе я к комнате дедушки, тем спокойнее становится внутри. Нет больше той тревоги, которая комком застревала в груди, и это хорошо, потому что сейчас перед ним я точно не собиралась плакать. Даже если бы слёзы вдруг захотели прорваться наружу, я должна была их сдержать, задушить в зародыше, не дать им ни единого шанса. Атила не должен видеть меня слабой, не должен волноваться ещё и за меня в своём состоянии. Несколько раз тихо стучу, приоткрываю дверь и захожу внутрь. Первое, что поражает меня, это то, насколько комната изменилась. Отец не преувеличивал: она действительно больше напоминала больничную палату, чем королевскую спальню, которую я помнила с детства. Кровать была приподнята в изголовье, белоснежные простыни выглажены до хруста, и на тумбочке выстроилась целая аптечная батарея. Пузырьки с лекарствами разных размеров и цветов, баночки с кремами и мазями, стакан воды с трубочкой, таблетки с расписанием по дням недели, аккуратно разложенные в специальном контейнере. Рядом лежал тонометр с ровно свернутым манжетом, готовый к использованию в любой момент. В комнате царил приглушённый полумрак, несмотря на то, что за окном сияло яркое полуденное солнце. Плотные шторы с одной стороны были задёрнуты, смягчая свет, делая его щадящим для уставших глаз. Дедушка сидел в большом мягком кресле, стоящем в углу между длинным книжным шкафом и окном. Его любимое место, где Атила всегда любил читать и размышлять. Рядом с ним расположился деревянный круглый столик на высокой изящной ножке, и на нём лежали какие-то документы, ручка, очки. И я нисколько не удивилась, увидев это. Даже в таком состоянии он всё равно умудрялся работать, вникать в семейные дела, оставаться тем самым Атилой Де’Лоренте, который держал в руках нити огромного бизнеса. Эта несгибаемость всегда восхищала меня. — Дедушка, — еле слышно произношу я. Он поднимает голову, и я вижу, как ему требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать на мне взгляд. Эти мгновения ожидания тянутся бесконечно, и сердце моё сжимается от боли за него. Но потом Атила узнаёт меня, и на его лице появляется улыбка. Чуть кривоватая, потому что левая сторона лица пострадала, но это почти незаметно из-за его густой бороды, которая скрывает асимметрию, делая её едва различимой. Борода такая же ухоженная, как и всегда, седая, с русыми прожилками, придающая ему вид мудрого старого викинга. Волосы, ставшие чуть длиннее за это время, всё так же аккуратно уложены назад, открывая высокий лоб. Но я замечаю сразу, что бросается в глаза несмотря на всю его стать, это то, как он похудел. Дедушка всегда был мощным мужчиной с крепким телосложением, настоящей скалой, на которую можно опереться. А сейчас… Килограмм пять, не меньше, ушли без следа, и это видно по тому, как сидит на нём домашняя рубашка. Глаза впали. Цвет лица стал каким-то другим, более тонким, что ли. Не больным, нет, но прозрачным, будто сквозь кожу просвечивает что-то очень ранимое, что всегда было скрыто под толщей его силы. Я подхожу ближе, собираясь и пряча в себе всё лишнее. Хочу, чтобы Атила видел только радость встречи, а не ту бурю, что бушует у меня внутри. — Сарада, девочка моя… Он собирается встать, и я вижу, сколько усилий стоит ему это простое движение. Быстро ставлю поднос с едой на кровать и подхожу к нему, чтобы опередить, чтобы избавить от лишнего переутомления. — Я уже здесь, — говорю с улыбкой, которая рождается сама собой, стоит мне только увидеть его лицо. Наклоняюсь, обнимаю за плечи, чувствуя под руками знакомую мощь, которая никуда не делась, несмотря на болезнь. Целую в щеку, колючую от бороды, и опускаюсь на корточки рядом с креслом, чтобы быть на одном уровне. Атила берёт мои руки в свои. Его ладони большие, тёплые, чуть сухие. Тёмно-серые глаза по-прежнему проницательны, и, глядя на меня в упор, он прячет в уголках губ ту самую, привычную иронию. И на едва уловимую долю секунды это выражение, этот прищур и тень насмешки болезненно напоминают мне Хита. Так коротко и мимолётно, что я сразу же убеждаю себя, что мне показалось. — Выходит, я должен благодарить этот грёбаный микроинсульт за то, что он вернул мне внучку? Я тихо смеюсь, потому что это так в его духе: встречать даже такие вещи с сарказмом, не позволяя себе раскисать и заставляя других улыбаться. Потом скептически изгибаю брови, входя в его игру. — Ах, вот так значит… теперь уже просто внучка? — притворно задумываюсь, постукивая пальцем по подбородку. — Помнится, когда-то я была самой любимой… — Была, — соглашается он, и в его тоне появляется та особая серьёзность, за которой я всегда чувствую игру, но сейчас, возможно, не только её. — До того как слиняла. — Но я ведь вернулась, дедушка. Смотри, я здесь, рядом с тобой. Так может, пересмотришь своё решение? — Даже не знаю, — он делает вид, что раздумывает, хмурит брови, но глаза выдают его. — Посмотрим на твоё поведение сначала, там и решим. — Я заслужила, — шепчу я и, поднеся его ладонь к губам, чмокаю её.  — Однако могу сказать точно: у такого прекрасного дедушки, как ты, нет никого лучше меня. Атила улыбается, и эта улыбка, хоть и чуть кривоватая из-за болезни, освещает всё его лицо. Он наклоняется и целует меня в макушку, и я зажмуриваюсь на секунду, впитывая этот момент, пытаясь запомнить его навсегда. — Ладно, — весело заявляет он, откидываясь в кресло. — Я уже пересмотрел своё решение. Любимая. Самая любимая внучка. Как может быть иначе? Я смеюсь и снова обнимаю его, прижимаясь щекой к плечу. Но тишина не может длиться вечно. Я поднимаю голову и осторожно начинаю: — Как это произошло, дедушка? Атила продолжает гладить меня по голове, и его движения такие же размеренные, как всегда. Я чувствую подушечками пальцев его руки, как он перебирает мои волосы. — Да ничего особенного не произошло, деточка, — буднично начинает он. — Обычный вечер. Мы ужинали, я хотел что-то сказать… и вдруг понял, что язык меня не слушается. Слова вроде в голове есть, а наружу не выходят. Дедушка усмехается с лёгкой досадой, проводит рукой по бороде, и я вижу, как ему всё ещё непривычно говорить об этом. — Потом рука онемела. Ненадолго. Я даже подумал, судорога, просто пересидел. А через минуту всё уже поплыло… Врачи потом сказали, сосуд. С возрастом они уже, конечно, не такие, как были в молодости. — А сейчас как себя чувствуешь? — спрашиваю я, хотя вижу, что лучше, но мне нужно услышать это от него. — Сейчас лучше, милая. Голова ясная, уже соображает. Рука почти пришла в себя. Слабость есть, но это ерунда. Атила делает короткую паузу, переводит дыхание, и я замечаю, как он бережёт силы, даже когда просто говорит. — Врачи сказали, отделался легко. Повезло... Сосуд дал сбой, давление прыгнуло. Возраст напомнил о себе, вот и всё. Ничего героического. Он кивает в сторону тумбочки, где аккуратно разложены лекарства, целая аптека, как я уже заметила. — Назначили таблетки. Давление теперь под контролем. Холестерин тоже. Сказали, если буду соблюдать режим, ещё долго вам всем надоем. Уголок его губ поднимается, не прежняя широкая улыбка, но такая тёплая, что у меня от сердца отлегает. — Не переживай, — дедушка сжимает мои пальцы. — Я никуда не собираюсь. Просто теперь буду беречься чуть больше. Я вижу, как меняется его взгляд, становится более пристальным, изучающим. — Ты давай-ка лучше посвяти меня в свою увлекательную поездку… — он подозрительно щурится, — в Рокфорд? Верно? Внутри всё сжимается. Я напрягаюсь, но стараюсь не подавать вида, лишь киваю. Только недавно радовалась, что никто не задаёт вопросов, и вот дедушка. В своём репертуаре, прямо в лоб, без обиняков. Это его особая черта: не ходить вокруг да около, сразу переходить к сути. А я, признаться, так надеялась на отсрочку. Думала, что Атила из-за болезни будет мягче, решит ждать, пока я сама захочу рассказать. — Ну и что там интересного? — Интересного? — нервно повторяю я, чувствуя, как голос дрожит. Почему его вопросы звучат так подозрительно? Как будто дедушка точно что-то знает, но играет, хочет проверить меня. Или я уже просто ищу подвох там, где его нет? Но эти глаза, эти тёмно-серые пронизывающие глаза, ужасно похожие на чьи-то другие, смотрят на меня сейчас так, словно им действительно известно всё, что со мной творилось последние месяцы. Такое ощущение, что Атила считывает мои мысли, видит каждую ложь, любую недомолвку. — Неплохо, — пытаюсь уйти от вопроса, а затем легко улыбаюсь. — Но дома лучше. Рядом с тобой, со всеми вами. Разве есть что-то роднее семьи? И вообще, — я киваю на поднос, оставленный на кровати, — твоя еда уже стынет. — Я тебя не о семье спрашиваю, Сарада, — дедушка спокоен, но твёрд, и в его словах появляются железные нотки, которые не оставляют мне путей к отступлению. Я уже собираюсь подняться, но Атила останавливает меня взглядом. — Я хочу знать, что ты делала в Рокфорде все эти три месяца. И особенно важно, с кем их провела. — Разве отец тебе ничего не рассказывал? — иду ва-банк, понимая, что ответ дедушки в любом случае поставит меня в положение, где наши версии могут не сойтись. Но я рискую, цепляясь за маленькую крупицу надежды. — Хочу услышать это от тебя. Ну конечно. Дура. И на что я надеялась? Дедушка всегда был таким, он никогда не довольствовался чужими словами, всегда хотел услышать всё лично, составить собственное мнение. Ладно, не время паниковать. Просто расскажу ему всё то, о чём мы говорили вчера с отцом. Это единственное верное решение сейчас. Надо просто придерживаться легенды, не сбиваться, не путаться. — Мне помог человек… мужчина, — начинаю я несмело, стараясь избегать его взгляда, смотреть куда-то в сторону, на книги за его спиной. — Его зовут Виктор. Он… мы были в отношениях. Так вот, когда всё резко изменилось, вся эта история с Ланкастерами и прочим, Виктор предложил мне помочь сбежать, и я согласилась. Вот и всё, дедушка. — Но привёз тебя не он. — Не он, — еле слышно подтверждаю я, поджимая губы. Мне физически трудно произносить имя, которое сейчас для меня значит так много и так больно одновременно. — Хит, — произносим мы одновременно, резко встречаясь глазами. — Да. Внутри всё переворачивается от того, как его имя звучит в устах дедушки. — Он друг этого самого Виктора? Снова киваю, не доверяя голосу. — И как же так вышло? — дедушка наклоняет голову, и в его глазах появляется пытливость, от которой невозможно ничего скрыть. — Это ведь довольно странно. Сбежать тебе, как ты говоришь, помогает один, возвращает другой. Как будто что-то не сходится. — Что именно? — осторожно уточняю я. Сердце начинает биться быстрее. — Какая-то из версий. Твоя, либо Майка. Кому мне верить, Сарада? — Почему же не сходится? — продолжаю врать я, и слова даются с каждым разом всё тяжелее. — Всё было именно так, дедушка. Мы приехали вместе с Хитом. У Виктора были дела в городе. Потом, спустя время, он позвонил Хиту и попросил меня привезти. А потом оказалось, что это всё было спланировано. Я была уверена, что мы едем к Виктору и уже оттуда вернёмся в Рокфорд. Однако вместо этого мы направились к мосту. И в тот же момент с другой стороны появился отец. — Но ведь Хит был твоим клиентом, верно?  — Да, — быстро киваю я, радуясь, что хотя бы на этот вопрос могу ответить честно. — Был. Записывался на сеансы несколько раз. — И как же вышло, что именно он оказался другом Виктора? — Атила смотрит прямо, слишком внимательно. Я понимаю, куда он клонит. Дедушка пытается понять связь между этими двумя мужчинами и мной. И, кажется, его особенно интересует Хит, хотя он прямо об этом не говорит. Почему? Что он знает? Или просто подозревает? — Это всё случайно вышло, дедушка, — начинаю я, лихорадочно соображая, как выстроить правдоподобную историю. — Когда Хит записывался ко мне на сеанс, звонил не он сам, а его друг. Точнее… Хит попросил его сделать это за него. Этим другом оказался Виктор… Поэтому номер был его, а не Хита. Наверное, так ему просто удобнее. Атила слушает внимательно, не перебивая, и я продолжаю, стараясь, чтобы голос звучал естественно: — А потом мне нужно было перенести вторую запись. Я перепутала график, и оказалось, что у меня на это время уже другой клиент назначен. Я позвонила по тому номеру, который был в заявке, чтобы предложить другие даты. И ответил мне Виктор. Я удивилась сначала, думала, ошиблась номером, но он объяснил, что это его телефон, а Хит просто просил его записать. Так мы и познакомились. — И после этого Виктор сам к тебе записался? — уточняет дедушка, на его губах играет усмешка. — Как клиент? — Нет, — качаю головой, чувствуя, как от этого простого вопроса внутри всё холодеет. — Мы просто начали общаться. Созваниваться, переписываться. А потом Виктор предложил встретиться. И как-то всё закрутилось. — А Хит? — Атила смотрит на меня в упор. — Он продолжал ходить на сеансы? — Нет, — отвечаю я, и это правда, хотя горькая. — После того… первого раза он приходил ещё на несколько сеансов и всё. Позже мы пару раз пересекались, когда я была у Виктора, но не больше. Дедушка задумчиво кивает, поглаживая бороду. Я вижу, что он обдумывает услышанное, складывает кусочки мозаики, и мне становится не по себе. Слишком много несостыковок, которые он может заметить. — Значит, Хит просто оказался другом твоего парня, который помог тебе вернуться, — подводит он итог. — А Виктор, выходит, просто испугался и послал друга вместо себя? — Выходит так, — шепчу я, опуская глаза. — Получается, Хит живёт в Рокфорде? — Ну… не совсем... То есть иногда в Чикаго, иногда в Рокфорде. А что? — Майк сказал, что в Чикаго ты приехала вместе с Виктором, затем он отвёз тебя до Хита и велел ждать его там. Сейчас же ты говоришь, что приехала из Рокфорда вместе с Хитом, а Виктор уже был в городе в этот момент. Я замираю Попалась. Идиотка, какая же я идиотка! Дедушка смотрит на меня своими изучающими глазами, и я понимаю, что он видит всё: мою растерянность, мой страх, мою ложь. Он всегда видел. Просто раньше мне нечего было скрывать. — Нет! — слишком резко говорю я, пытаясь собрать разбегающиеся мысли в кучу. — Я не то имела в виду, дедушка. Мы приехали вместе с Виктором. Именно так и было. Просто… — я провожу рукой по лбу, на котором выступила испарина, — просто у меня в голове всё смешалось. Эти три месяца… столько всего случилось, а вчерашний день вообще выбил меня из колеи окончательно. Я смотрю на него, стараясь, чтобы взгляд был максимально искренним, убедительным. Внутри всё дрожит, но я заставляю себя говорить ровно. — Виктор довёз меня до дома Хита, велев находиться там, пока он закончит дела. Я прождала несколько часов, а потом появился Хит и объяснил, что Виктор попросил отвезти меня к нему. Я думала, мы едем к Виктору. А они… — я сглатываю ком, который снова подступает к горлу, — они спланировали всё заранее. Отец сказал, что договорился с Виктором. Тот просто… отдал меня, как ненужную вещь. Голос всё же срывается, и я позволяю себе эту слабость, потому что она сейчас работает на меня. — Прости, — шепчу я, отводя взгляд. — У меня голова затуманена. Столько всего навалилось за последние сутки, что я уже не соображаю, что говорю. Этот разговор с отцом, потом новости про Ланкастеров, про болезнь, про то, что мне снова придётся… — я осекаюсь, не договорив. — Я просто очень устала, дедушка. Очень. На глазах выступают слёзы, и не сдерживаю их. Пусть Атила видит, что я разбита, как мне больно. Что я не вру, а просто запуталась в деталях из-за стресса. Потому что если он продолжит копать, если спросит ещё хоть что-то, я не выдержу. Расколюсь, или запутаюсь ещё сильнее. Он молчит несколько долгих секунд. Я не вижу его лица, потому что смотрю в пол, но чувствую его взгляд на своей макушке. Атила всегда умел видеть правду. — Сарада, — наконец произносит он, — Ты врёшь мне? Я смотрю в его глаза и понимаю, что от ответа зависит всё. Если я скажу «да», предам Хита окончательно. Если скажу «нет», продолжу врать самому родному человеку, который всегда был для меня опорой. Но выбора нет. Я не могу рассказать правду. Не здесь. Не сейчас. Не ему. — Нет, — твёрдо говорю я. — Я не вру тебе, дедушка. Просто… — я всхлипываю, — просто мне очень больно. И очень страшно. Я действительно перестала понимать, где правда, а где ложь. Потому что все вокруг только и делают, что врут мне. Все. Кроме тебя. Я тянусь к его руке, сжимаю её, чувствуя тепло, которое всегда давало мне силы. — Ты единственный, кто никогда меня не обманывал. Пожалуйста, не думай, что я способна на такое с тобой. Я просто… я запуталась, дедушка. Очень сильно запуталась. Атила задерживает на мне взгляд, вздыхает с усталой тяжестью и притягивает ближе, обнимая одной рукой. — Ну всё, — успокаивает он, гладя меня по спине. — Хватит плакать. Верю я тебе, верю… Просто старый стал, мнительный. Везде подвох ищу. Я утыкаюсь носом в его плечо и позволяю себе расслабиться. Хоть на секунду выдохнуть, на мгновение перестать врать и притворяться. С ним так легко было всегда. И так больно сейчас, потому что знаю: я только что солгала ему, смотря прямо в глаза. И дедушка поверил.

***

За окном стояла глубокая ночь, когда я лежала на кровати, уставившись в потолок и перебирая в памяти сегодняшний разговор с отцом. За этим белым, ровным потолком скрывалось небо, будущее, вся моя жизнь, которая сейчас была разорванной на две половины, и ни одна из них не сулила ничего хорошего. Любила ли я Хита? Этот вопрос даже не требовал ответа, потому что ответ жил в каждом ударе сердца, которое продолжало биться для него вопреки всему. Безусловно. Бесконечно. Безоговорочно. Хотела ли я причинить ему ответную боль? Этот вопрос тоже имел только один ответ, и он обжигал меня изнутри. Ещё как. С такой силой и яростью, что мне становилось страшно от самой себя. Вчера я была абсолютно уверена в его лжи. В тех словах, которые Хит выплюнул мне в лицо на мосту, в той ледяной усмешке и равнодушии, с которым он говорил о нашем времени вместе. «Неплохо поразвлекались», «ты мне больше не интересна», «если бы ты только мог представить, насколько сильно мне на тебя наплевать, ты бы, вероятно, заплакала». Сказанное им врезалось в память раскалённой сталью, и я верила им. Потому что они звучали слишком убедительно, его глаза оставались пустыми, Хит смотрел на меня как на чужую. Но сейчас, когда прошло достаточно времени, чтобы первый шок утих, во мне зародились сомнения. Они появились ещё днём, робкие и неуверенные, а сейчас, в этой ночной тишине, приобрели более чёткие очертания, выстроились в стройные ряды, с которыми невозможно было спорить. Я не могла найти ни одной весомой причины для того, чтобы он вернул меня отцу. Ни одной. Хит хотел меня, желал меня, он буквально не мог без меня дышать, существовать, просыпаться по утрам. И если бы это было сказано один раз, в каком-то пьяном бреду, под воздействием эмоций или алкоголя, я бы поняла. Но нет. Он твердил об этом постоянно, каждый день, каждую ночь. «Мне мало тебя, мало, мало, мало…». Эти слова стали частью меня самой. Не способен человек так убедительно врать. Так долго и уверенно? Не способен смотреть в глаза и говорить о невозможности жить без тебя, если в душе у него пустота. Не способен ночами прижимать к себе и шептать, что жить без меня не хочет, если я для него всего лишь развлечение. Так не бывает. Просто не может быть, потому что человеческая психика устроена иначе, ложь всегда оставляет след, она просачивается наружу в мелких деталях, в случайных взглядах, в неосторожных словах. А у Хита не было ничего. Только чистая правда. Значит, если нет причины, известной мне, есть что-то другое. Что-то, чего я не знаю, не понимаю, либо не вижу. И это что-то связано только с ним, напрямую лично с Хитом. Снова его проклятые демоны, его серые тени, его прошлое, которое он носит в себе, как неизлечимую болезнь. Тревога сжирает его изнутри, сводит с ума, и от этого мне становится невыносимо больно. Я особенно боюсь за Хита сейчас, когда мы находимся так далеко друг от друга. Вдруг ему снова плохо? Вдруг паническая атака накроет его волной, от которой невозможно спастись? Хит ведь не сможет себя контролировать, он останется совсем один в этой борьбе, и рядом не будет никого, кто мог бы помочь. Даже Виктор не поможет, потому что в их дружбе теперь разлад, и в этом только моя вина. Хит, мой бедный Хит… Совсем один там, где-то очень далеко, погрязший в своём больном прошлом, которое не даёт дышать, мешает существовать. И я ничего не могу сделать, что-либо изменить, только лежать здесь и представлять, как ему сейчас плохо. Я пролила слёзы весь день, и вот когда они появляются снова, даже не обращаю на них внимания. Они текут сами, привычно, почти незаметно, становясь частью моей новой реальности. Вот уже вторая ночь без него, и я всё меньше понимаю, как жить дальше. Моя любовь к нему настолько огромна, что это сложно представить даже в мыслях, она заполняет меня всю, не оставляя места ни для чего другого. Но есть ещё и злость. Она бурлит глубоко внутри, закипает каждый раз, стоит мне вспомнить вчерашнюю сцену на мосту. Прошли всего сутки, а ощущение, что пролетела целая вечность. И эта вечность стала самым жестоким наказанием, потому что она заставляет меня ненавидеть себя за то, что я так и не смогла возненавидеть Хита. А я очень хочу его ненавидеть. Больше всего на свете хочу. Но бороться с этим чувством у меня тоже нет сил. План отца, связанный с фиктивным браком, конечно же, обсуждению и возражению не подлежал. Я это поняла сразу, как только он заговорил. Мысленно отметила, что Майкл сменил подход, и, признаться, это действует. Возможно, он действительно пересмотрел свои многочисленные ошибки, совершённые в прошлом, и начал исправляться, учиться новым способам взаимодействия. Однако что я могу сказать точно, так это то, что суть этого подхода значительно влияет на моё восприятие. И да, мы снова возвращаемся к тому, что все решения отца беспрекословны, он просто виртуозно делает вид, что у меня есть выбор, хотя по сути его никогда не было. Хит довольно часто использовал похожий метод, и это работало безотказно. Этот факт я наконец приняла. Но сейчас весь план отца выглядел особенно заманчивым. Не потому что я хотела замуж за Эй-Джея, боже упаси, а потому что в этом плане открывались возможности, о которых я раньше даже не думала. Принять его мне в любом случае придётся, это решено и подписано не мной, а вот какие выгодные бонусы я могу из него извлечь для себя, это уже намного важнее. И первое, и самое главное, это Хит. А именно его ревность, его сожаление, его невозможность что-либо изменить. Мне мучительно тяжело принимать это решение, но вероятность того, что я увижу Хита когда-нибудь снова, равна такому мизерному уровню, что мне предстоит очень долго с этим смиряться. А вот возможность того, что он увидит меня, скажем, на каком-нибудь канале, в новостях, на светских мероприятиях… вот здесь шансы уже гораздо выше. И ради того, чтобы он когда-нибудь умолял меня вернуться, я готова пойти на всё. Да, я точно знаю, что заходя каждый раз в свою комнату, сворачиваясь калачиком на кровати, не в силах уснуть до самого утра, стоя под ледяными струями душа, я буду плакать, изводить себя воспоминаниями, страдать от невыносимой боли разлуки. Но выходя отсюда и стоя перед камерами, я не заставлю никого усомниться в своей любви к Эй-Джею. И в первую очередь Хита. Пусть смотрит. Пусть видит. Пусть задыхается от ревности и сожаления. Моя игра только начинается.

***

Сон настиг меня только тогда, когда за окном уже забрезжили первые солнечные лучи, робко пробиваясь сквозь плотные шторы. Но даже эта короткая передышка не сулила ничего хорошего. Я закрыла глаза, как мне показалось, всего на минуту, а открыла их оттого, что в комнату осторожно вошла Мэри и своим мягким, вкрадчивым голосом позвала меня к завтраку. Я пробурчала в ответ что-то неразборчивое, отдалённо напоминающее «да-да, иду», и, едва за ней закрылась дверь, снова провалилась в спасительную темноту. В следующий раз меня выдернула из объятий Морфея бабушка, которая собственноручно принесла поднос с едой и поставила его на тумбочку. Пришлось подняться, принять вертикальное положение и даже изобразить активную деятельность: я взяла вилку, поковыряла омлет, сделала глоток кофе и понимающе закивала на все её наставления о том, как важно питаться вовремя. Но стоило двери закрыться за её спиной, как меня всё же хватило на один подвиг: я дотащилась до окна и задёрнула эти предательские шторы, которые всё утро безжалостно слепили меня солнцем. А уже потом, выполнив этот стратегически важный манёвр, я снова плюхнулась на подушку, даже не потрудившись отодвинуть поднос подальше. В третий раз меня поднял уже отец, и после его появления о сне можно было забыть окончательно и бесповоротно. Майкл вошёл решительно, присел на край матраса и сходу огорошил меня новостью, которую он сам назвал «игра в счастливых объявляется открытой». Сегодня вечером в особняке состоится ужин, на который приглашены сами Ланкастеры в полном составе, приближённые из предвыборного штаба Эйдена старшего и, конечно же, камеры. Вернее, одно подкупное издание, которое завтра утром опубликует статью, призванную растрогать общественность до глубины души. — Там будет всё, — спокойно перечислял отец, загибая пальцы. — Ценность семейных связей, твоя невероятная стойкость, история о том, как в столь молодом возрасте ты столкнулась с тяжёлым недугом и вышла из этой схватки победительницей. Ах да… чуть не забыл, надо как-то объяснить твоё трёхмесячное отсутствие. Так что, поздравляю, у тебя была менингиома. Я даже приподнялась на локтях, пытаясь осмыслить услышанное. Менингиома. Звучит как ругательство, но на самом деле это всего лишь опухоль мозговых оболочек, которая в девяноста процентах случаев оказывается доброкачественной. По легенде, у меня её обнаружили случайно, когда я проходила плановое обследование, и, поскольку образование росло и могло дать осложнения, было принято решение об экстренной операции. Разумеется, всё прошло успешно, гистология подтвердила добрый характер опухоли, и теперь я, здоровая и счастливая, возвращаюсь к нормальной жизни. — И конечно же, — добавил отец с лёгкой усмешкой, — объявление о свадьбе. Всё это обязательно закрепят фотографией на обложке. Так что готовь улыбку, завтра ты звезда. Я слушала его и понимала, что с историей про рак мне будет даже проще, чем с остальным. Во-первых, Эй-Джей и его отец кровно заинтересованы в том, чтобы легенда работала без сбоев, так что в расхождениях можно не сомневаться. Они будут прикрывать меня так же рьяно, как и свои политические амбиции. А во-вторых, вся эта медицинская часть настолько детально продумана, что запутаться и ляпнуть что-то лишнее практически невозможно. Менингиома, операция, гистология, реабилитация звучит убедительно даже для меня, а уж для обывателей и подавно. Но когда дело коснулось моего побега, я почувствовала, как горло сжимается от тревоги. Однако отец и здесь меня удивил. Оказалось, он не сообщал Ланкастерам ни о Викторе, ни о Рокфорде. Побег, конечно, никто не отменял, но роль моего «парня» в этой истории сыграла девушка. Старая подруга, о которой никто даже не подумал бы. Всё это время я жила у неё в уединённом доме где-то под Спрингфилдом, вдали от города, камер и чужих глаз, в тишине, которая стала единственным спасением. И самое замечательное во всей этой истории… имя подруги я могу выбрать сама. Отец произнёс это с таким видом, точно делает мне королевский подарок, и я едва сдержала ироничную усмешку. Как невероятно щедро с его стороны, доверить мне самой придумать имя человеку, которого никогда не существовало. Я уже представила, как назову её, скажем, Эшли.. Или Викторией. Лучше Викторией, звучит благородно и мстительно одновременно. В честь человека, кого особенно приятно вспоминать исключительно с ядом на языке. Фантазия разыгралась так бодро, что я даже на секунду пожалела, что имя Хит не склоняется в женском роде. Вот была бы ирония судьбы. Хотя, зная его характер, он бы всё равно решил, что это комплимент. В конце концов, эта легенда мне нравилась гораздо больше, чем все остальные. Хотя бы потому, что не придётся фильтровать каждое слово, боясь ненароком сболтнуть лишнего о том, что происходило со мной последние три месяца.  — Джиллиан, — предложила я, глядя в потолок. — Мою подругу зовут Джиллиан. Она живёт за городом, у неё большой дом и две собаки. Мы дружим ещё со школы, и она готова подтвердить всё, что угодно, если её как следует попросить. Отец кивнул, явно довольный моей сообразительностью. — Вот и отлично. Значит, вечером ты полна сил, улыбчива и счастлива. Идёт? Я вздохнула и кивнула. Идёт. Куда ж я денусь. «Моя игра только начинается», — мысленно напомнила я себе, и если для этого нужно улыбаться в ненавистные камеры, стоя рядом с Эй-Джеем, я буду улыбаться. Ради того, чтобы однажды Хит увидел эти фотографии и захлебнулся собственной ревностью. Ради этого я готова на всё. Я посвятила водным процедурам больше времени, чем обычно, пыталась смыть с себя не только следы бессонной ночи, но и всю ту боль, что скопилась во мне за последние дни. Тёплые струи приятно обволакивали, расслабляла мышцы, но мысли по прежнему оставались напряжёнными. Выйдя из душа, я нанесла на лицо охлаждающую тканевую маску в тщетной надежде, что она хоть немного снимет отёчность с опухших от слёз век и скул. Пока маска делала свою работу, я занялась волосами: тщательно высушила их феном, а затем принялась выпрямлять каждую прядь, добиваясь идеальной гладкости, чтобы они блестели и переливались при свете. Когда с волосами было покончено, я отправилась выбирать одежду. За время моего отсутствия гардеробная не изменилась, и я уже подумывала сообщить отцу, что мне совершенно нечего надеть, или на худой конец отправиться к Николь, поскольку наши размеры примерно совпадают. Но тут взгляд упал на вешалку, и нужный образ сам возник в голове. Выбор пал на длинные белые брюки-палаццо, струящиеся и лёгкие, создающие эффект воздушности. К ним я подобрала чёрный маечный топ с V-образным вырезом спереди, на тонких бретельках. Строго, элегантно и в то же время с намёком на ту самую внутреннюю собранность, которую мне сейчас так необходимо было продемонстрировать. К Николь всё же пришлось обратиться за обувью. Она встретила меня с удивительным радушием, открыла свою гардеробную и жестом феи-крёстной обвела полки с туфлями: «Выбирай что угодно, не стесняйся». Я остановилась на чёрных лаковых лодочках на высоком каблуке-шпильке. Классика, которая никогда не подводит. Николь даже улыбнулась, когда я примерила их, и отметила, что они идеально подходят к образу. Макияж потребовал особого мастерства. Я сделала акцент на глаза, чтобы максимально скрыть красноту, которая никак не хотела проходить. Дымчатые тени, мягко растушёванные по краям, чёткая подводка и несколько слоёв туши придали взгляду особую выразительность. Губы я покрыла плотным слоем нюдового блеска, стараясь скрыть рубец, который, хоть и был совсем маленьким, всё же напоминал о себе при каждом взгляде в зеркало. По крайней мере для чужого внимания он стал практически незаметен. Переодевшись и добавив последний акцент в виде тонкого изящного ремешка на талии, я оглядела себя в зеркало. Образ получился идеальным, продуманным до мелочей, элегантным, утончённым. Но чего-то не хватало. Какой-то последней детали, финального штриха. Рука машинально потянулась к полке, где обычно стояли мои духи, но тут же мозг включил реальность, напоминая, что флакон остался там, в Рокфорде. Вместе с духами в памяти всплыло и ожерелье, которое Хит подарил мне в один из тех дней, когда мы ещё были счастливы. Оно осталось там же, на прикроватной тумбе. Я отчётливо помню, как сняла его перед душем, по привычке, не придав этому никакого значения, и больше к нему так и не вернулась. Меня внезапно накрыло грустью. Ну почему именно в тот день я не вспомнила о нём? Как могла забыть? Почему не застегнула ожерелье на шее, не взяла с собой… Не оставила себе хоть что-то?! Его отсутствие на шее вдруг стало мучительно ощутимым, словно с меня сняли часть меня самой, оставив ноющую пустоту. — Ладно, всё, успокойся, — приказала я своему отражению в зеркале ванной. — Не время плакать, Сарада. Это просто вечер, просто ужин, просто игра… Ты обязательно справишься. У тебя всё получится.  Стук в дверь прервал мою мантру самоуспокоения, и я вышла из ванной, где меня уже ждал отец. Он стоял у окна, глядя на вечерний сад, и при моём появлении обернулся. — Всё хорошо? — мягко спросил он, положив руку мне на локоть. В этом жесте было столько отеческой заботы, что на мгновение мне захотелось разреветься у него на плече. — Готова? «Ничего не хорошо, но я готова», хотелось мне ответить. Вместо этого я просто кивнула, и на его лице появилась короткая, одобрительная улыбка. — Умница, — бросил он, а затем потянулся к карману брюк. — А теперь… то, ради чего мы все здесь собрались. Я подняла руку, и отец ловко надел на мой безымянный палец кольцо. Тонкое белое золото, крупный бриллиант чистейшей воды, огранённый так искусно, что при малейшем движении камень вспыхивал сотнями искр. Я совсем забыла, какой оно красоты, это помолвочное кольцо, которое когда-то казалось мне символом клетки, а теперь превратилось в орудие моей мести. — Все уже внизу? — спросила я, рассматривая, как бриллиант играет гранями. — Только приехали, я пока не выходил. Решил спуститься вместе с тобой, — ответил отец, и я почувствовала в его словах что-то новое, какую-то тихую гордость, смешанную с сожалением. — Спасибо, — прошептала я, и Майкл тут же притянул меня к себе, заключая в крепкие объятия. На несколько бесконечно ценных секунд я позволила себе расслабиться, уткнувшись носом в его грудь. Я чувствовала исходящую от отца силу, ту самую, которая всегда делала его несгибаемым, и меня радовало, что он не спешит выпускать меня из рук. Стоя так, я буквально ощущала, как невидимыми волнами его уверенность перетекает в меня, наполняя до последнего нерва, зажигая внутри тот самый стержень, который поможет мне выдержать этот вечер. Отец отстранился первым, заглянул мне в глаза и коротко кивнул. Мы были готовы. Оба.