я — ненависть баджи

      Жизнь для меня совершенно ничего не значит. Что я есть, что меня нет — никто и не вспомнит. Только Баджи. Только он будет ликовать над моей смертью, будет вспоминать лохматого слабохарактерного ублюдка, для которого нет смысла в жизни. Который настолько привык к унижениям, что на почве взаимной ненависти перестал прятать свои порезы перед Кейске, привык получать в лицо кулаком, слышать насмешки над его страданиями.       Баджи ненавидел меня всем сердцем. Пыткой было делить с ним одну квартиру, но я не мог возразить. Но мог сбежать. Ночью под ливнем иду в одних пижамных штанах по безлюдной улице, холод пробирает до костей, торчащих из под моей кожи, кровь стекает вниз по недавно изрезанной руке. Обычно я всегда режу себя перед выходом особенно сильно, надеясь упасть где-то в мусорном переулке и сдохнуть там от потери крови, но у Баджи вечно другие планы. Он обязательно почует, что меня нет, поэтому ринется бежать за мной. Не торопясь оденется по-человечески, а не как я полуголым, пойдет за мной следом. Я никогда не меняю своего маршрута, просто иду вперед. Мне так все равно, найдет он меня или нет, действительно ли я умру или все-таки выживу, будет он меня бить или в коем-то веке спокойно дотащит за волосы до дома.       Даже сейчас я, волочась по лужам и едва стоя на больных ногах, шатаюсь с туманом в голове, и слышу сзади себя шаги. Уже знаю, что это Баджи. Даже не оборачиваюсь, иду себе вперед, пока в глазах уже начинает темнеть. Кейске никогда не окликает меня, он просто подходит сзади, хватает меня за волосы и швыряет в стену. Всегда мы обнаруживаем друг друга на одном и том же месте — в зассаном переулке прямо перед все еще оживленной улицей. Пусть Баджи избивает меня сколько душе угодно, я просто хочу, чтобы мои страдания наконец закончились. Может он мне в этом даже поможет, потому что сегодня бьет особенно сильно. Мою голову уже несколько раз приложили к бетонной стене, множество пинков в живот — молюсь, чтобы сломанное ребро проткнуло мое легкое. Бьет в лицо, а я смотрю ему в глаза бесчувственно. В глазах Баджи застыли слезы.       Я много чего о Кейске не знаю, и не волнует меня в нем что-то особо, но было бы хорошо знать, почему в каждый мой побег из дома, избивая меня он плачет. Стирает слезы с лица рукавом и грубо держит меня за запястье, тащит едва находящееся в сознании тело за собой. Дома он швыряет меня у порога и уходит спать, даже не думая позаботиться о том, чтобы я не ушел снова. Даже дверь заперев ключи кидает прямо у моего лица, как бы намекая на то, чтобы я ее отпер и валил куда подальше. Но что-то внутри всегда говорит мне остаться, еще несколько ночей прострадать.       И я страдаю дальше. Если сбегаю днем — точнее пытаюсь, потому что никогда не получается — то Баджи ловит меня прямо у порога. Я по дому обычно ползаю на четвереньках — Баджи много бил по ногам, больно и нет сил вставать полностью. Поэтому легко заметить, что шарканье по полу прекратилось и заменилось на возню с дверным замком. Кейске тут же прискочит и с прыжка зарядит мне ногой по башке, потащит по полу за волосы обратно на футон, оставит меня там и уйдет.       Я никогда не выхожу из дома за чем-то, кроме побега. Обычно мой день проходит так: я просыпаюсь в совершенно случайное время суток, ползу на кухню и чаще всего нахожу Баджи там. Он смотрит на меня с отвращением — конечно, я весь измазан в застывшей крови, смотрю как полоумный, что ему только и остается, что пинком меня выгнать. Когда мы с ним сядем за котацу, я буду смотреть как он ест — Баджи никогда не готовит для меня. Сам я не умею, поэтому раз в пару дней перебиваюсь хлебом, если повезет.       Как-то так я и живу. Страдаю. Страдаю от бессонницы, страдаю от ненависти к себе, страдаю от ненависти к Баджи, страдаю от усталости чувствовать. То чувств слишком много, то в душе штиль.       Сегодня я снова ничего не ел. Мы с Кейске сидели за котацу, я молча ждал, когда он доест, чтобы можно было уползти обратно под одеяло. Ковыряю ногтем свежие порезы на запястье.       — Перестань, — говорит Баджи, не поднимая на меня взгляда. Я продолжаю сдирать запекшуюся кровь с ранок, он резко хватает меня за руку. — Чье внимание ты, блять, пытаешься привлечь?       Я смотрю на него тупо. Никогда раньше не думал о том, что делаю это ради внимания. Я уже потерял суть, зачем продолжаю себя калечить. Потому что тяжело? Может быть. Может и сам Баджи тому причина, а я просто не хочу этого признавать. Может наши с ним отношения и правда неоднозначны и вряд ли мы любовники, но почему-то я к нему так привязан, что продолжаю терпеть его издевательства. Он крепко сжимает мое тонкое запястье до хруста. Кровь капнула на стол.       — Сука! Что с тобой вообще не так?! — Баджи злится и спешит стереть капельку крови салфеткой. Он не любит, когда я пачкаю все вокруг своими кровоточащими порезами. Никто не любит. Никто в этом мире никогда не полюбил бы меня, никто никогда не хотел бы со мной возиться, но Кейске… Кейске меня ненавидел. Ненавидел ли я его в ответ? Сложно сказать, потому что своих чувств я совсем не понимаю.       Хотел бы я знать, что со мной не так. Хотел бы знать, в чем провинился, чтобы получать такое отношение ко мне. Хотел бы знать, где облажался и когда пошел по кривой дорожке. Но Баджи ответ точно знает. Только вот спросить его себе же хуже, ответом будут несколько ударов в лицо, какие уж там разъяснения, зачем он продолжает меня бить.       — Что? Хули ты смотришь на меня, придурок? — хмурясь спрашивает Кейске. Я просто застыл взглядом на его лице, разглядываю. Но не смотрю долго, совсем скоро с хрустом моей шеи моя же голова оказывается впечатана в стол.       Скажи, Баджи, почему это все еще происходит? Скажи, Баджи, за что мы друг друга ненавидим?       — Съебал немедленно, не то еще получишь, — бурчит Кейске и снова берет в руки палочки.       Я уползаю в другую комнату и прячусь в одеяле футона. Не плачу, не трясусь, я просто спрятался. Хочу абстрагироваться от всего мира, хочу побыть один. Хочется жить нормальной жизнью. Хочется жить весной. Больше всего хочется жить с Баджи в хороших отношениях. Не терпеть избиения каждый день, хотелось бы хоть день пожить счастливой жизнью с ним вдвоем. Наверное, это просто глупые мечты.       Уже нет сил, чтобы снова доползти до кухни за ножом, не хочется попадаться Кейске на глаза снова. Он не будет рад. Забавно, что он никогда не называет меня по имени. То я для него идиот, то полудурок, то тварь — кто угодно, но не Ханемия Казутора.       Забавно.

***

      Нравится ли мне то, что происходит? Баджи приказал мне приподнять задницу и спустил с меня штаны, оставив в одних трусах. Слышу, как сам он возится со своим ремнем. Сам Кейске вернулся домой совсем недавно, пока я не вылезал из кровати, а теперь вот вжимает мою голову в футон, спускает нижнее белье и я чувствую внутренней поверхностью бедра его стояк. Между моих бедер всовывает свой член. Так выражается любовь? Он меня все-таки любит?       Противно ли мне от того, что он толкается не спеша, замазывая мои ляжки естественной смазкой? Я не знаю. Я привык. У нас это называется сексом — когда Баджи толкается мне между ног, а у меня даже не стоит. Чувство странное и не сказать, что мне приятно, но просто нужно потерпеть.       — Баджи–… — хочу возразить я тихо, думая, что так мы вышли с ним в доверие.       — Завали ебало и жди, когда я кончу, — в подушку моим лицом ударяет, и я сразу затыкаюсь. Не то чтобы я против, но и не то чтобы я хочу того, что происходит. Это просто… помощь Кейске?       Слушаю его сбивчивое дыхание, чувствую руку, скользящую по моей спине, по выпирающему позвоночнику, вторую ладонь ощущаю на своем изрезанном бедре. Как только пальцы Баджи касаются огромного зажившего шрама, он одергивает руку.       — Фу, блять, ты мерзкий, — выдыхает Кейске и убирает обе руки с моего тела, чтобы снять с пальцев резинку и завязать черные волосы в хвост.       Хочу извиниться перед ним за то, что зажившие порезы на моих бедрах такие большие, что выглядят так, будто я пытался отрезать себе всю ногу. Может, отчасти оно так и было.       Прости, Баджи, что я не могу сделать тебе приятно сам, а тебе из-за этого приходится брать меня силой. Я ненавижу себя, а еще больше ненавижу тебя. Потому что ты моральный урод, не способный в эмпатию. Ты думаешь только о себе и вспоминаешь обо мне только тогда, когда я пытаюсь сбежать, когда режу себя снова, когда косячу или когда ты хочешь избить меня. И еще имеешь наглость называть меня «своим». Тебя совершенно не смущает то, что я из-за тебя не могу подняться на ноги без боли, что шрамов на мне все больше, что под челкой я прячу синяк вокруг глаза. И ты называешь это любовью, говоришь, что мы любовники, мы партнеры.       Я думаю и проклинаю Баджи, пока его член скользит между моих бедер. Я ненавижу Кейске. Зачем он поступает так? Хочу сбежать. Пока Баджи пытается получить удовольствие, я планирую план следующего побега. Нужно побороть свой страх, свою депрессию, перетерпеть боль в ногах и убежать. Главное в другую сторону, не как мои обычные попытки побега. Нужно в сторону метро, одеться поприличнее, денег у Кейске спиздить и уехать куда подальше. Я этого не выношу.       — Блять, ты еще плакать вздумал? — он тянет меня за волосы грубо. — Рыдай сколько угодно, тварь, ты на жалость не надавишь.       Я только сейчас заметил, что действительно плачу, руки трясутся, а по свежей ране на щеке текут слезы, заставляя ее больно щипать. Как бы то ни было, Баджи не останавливался. Ему от меня нужна сейчас только разрядка. Хотел бы я знать, в чем провинился, чтобы заслужить такое отношение к себе.       Кейске снова вдавливает мою голову в подушку и ускоряет толчки бедрами. Я просто терплю и жду, когда он закончит и оставит меня одного. После того, как он уйдет, я даже не знаю что сделаю первым — порежу себя или попытаюсь почти заново научиться быстро ходить, найду одежду на завтра. Дома я обычно хожу в одних штанах, на показ выставляя все свои порезы, насечки и шрамы по всему торсу, обеим рукам и шее.       На одной руке у меня есть огромный протяжный шрам вдоль всего предплечья. Это я послушно пытался вскрыться после того, как Баджи приказал мне это сделать. Только потом он не похвалил меня, а раздал мне пиздов и швырнул мне в лицо бинты со словами, чтобы я решил свою проблему сам. Тогда я забинтовал себя всего, каждый порез, но увидев меня, похожего на мумию, Кейске рассмеялся и я снова получил много ударов. А потом все эти бинты, кроме вскрытой руки, Баджи с меня сорвал и оставил полуголого рыдать над забинтованным предплечьем.       Чувствую, каким напряженным стал Кейске, как его толчки стали резче, а вскоре и вовсе он кончил прямо на мой футон. Как мерзко. Эту ночь я просплю на диване, пожалуй.       Ты мразь, Баджи, и я ненавижу тебя. И боюсь.       

***

      Проснулся я совсем рано утром, когда Кейске еще спал. Повезло. Перед сном я спрятал свое тело в широком бомбере и пижамных штанах — побоялся надевать что-то еще, особенно когда так больно. С самого начала попытался встать сразу на ноги, пришлось затыкать руками себе рот, чтобы не закричать. Каждый шаг отдавался ужасной болью, я кусал свою руку, лишь бы заткнуть свои вскрики. Я сбегал из дома в последний раз довольно давно, поэтому совсем отвык стоять на двух ногах. Спасибо, Баджи, что подбил мне лодыжки.       Опираясь на стену, я тащу свое тело к входной двери. Я не ел давно, поэтому находился в каком-то полуобморочном состоянии, перед глазами словно летали белые яркие мошки, весь обзор то накрывало черной пеленой, то затмевало туманом. Я бездумно схватил с полки у двери несколько купюр и мелочи, сунул в карман, ключ находил уже на ощупь — в глазах снова потемнело. Провозившись с замком, я наконец отпираю дверь и в квартиру залетает ледяной ветер.       Я совсем теряю рассудок, когда уже бегу по улице, снова в дождь, по лужам босиком, молясь, что Баджи не станет за мной следовать. С самого начала начинает казаться, что за мной кто-то бежит следом, что мое имя выкрикивают сзади. Я закрываю уши руками и через адскую боль бегу, едва удерживая равновесие на своих тонких ногах.       Мне так все равно, что обо мне могут подумать люди. Мне похеру на все, я просто хочу, чтобы мои страдания наконец закончились. Никогда я не чувствовал такую ясность ума, никогда раньше не дрожали так сильно мои руки, никогда в жизни я так не боялся.       Я замедляюсь только чтобы спуститься в метро. План такой: сейчас я еду в самый отдаленный район, а после сажусь на еще один поезд и уезжаю нахер из Токио. Баджи запугал меня настолько, что я, считай, без денег, босой и едва одетый уезжаю из родного города.       — Сука, Казутора! — слышу я знакомый голос и меня передергивает.       Вижу знакомую черную макушку. Руки затряслись, я выронил на пол несколько монет, которые сжимал в ладони.       Двери закрываются за секунду до того, как Баджи успевает почти дотянуться до меня.       Я истерично улыбаюсь.       Махаю ему ладонью в качестве прощания.       — Пока, Кейске!       Спасибо, что испортил мою ебаную жизнь.