О шрамах и доверии

Ирка прислонилась лбом к холодному стеклу. Её мысли путались. Из зеркала над раковиной на неё смотрела красивая, раскрасневшаяся девушка с лихорадочно блестящими глазами и приоткрытым ртом. Девушка тяжело дышала и выглядела одновременно счастливой, смущённой и... окрылённой. Ирка несколько секунд разглядывала своё отражение, а потом торопливо принялась скидывать с себя одежду. Душ. Ей срочно нужен был душ. Всё произошло слишком стремительно. В один момент они просто дурачились, валялись на диване и целовались, а потом Матвей неожиданно оказался сверху, его губы коснулись её шеи — и сквозь Ирку словно пропустили ток. Ей вдруг стало слишком много всего — его близости, его запаха, ощущения его мягких горячих губ... И её захлестнуло волной нового чувства, обжигающего, волнующего, того, что, конечно, приходило и раньше, но никогда с такой отчётливостью. Ирке захотелось избавиться от показавшейся вдруг ненужной одежды, почувствовать его руки на своей коже, раствориться в нём и его любви... И она сбежала — как последняя трусиха — в ванную. Потому что ну что ей ещё оставалось делать? Ирка торопливо задёрнула шторки ванной, прячась от очевидного ответа. Дать своим чувствам волю. Забравшись под горячий душ, Ирка вспоминала всё, что было у них с Матвеем прежде. Строго говоря, технически они уже — Ирка некоторое время поискала подходящий эвфемизм — у них уже была близость. Но легче от этого не становилось: Ирка нервничала не меньше, чем в первый раз. Ведь сейчас ситуация была принципиально другая. Сейчас у Ирки были ноги. Вообще иногда Ирке казалось, что она предпочла бы забыть то, что было раньше. Как она долгие месяцы не могла привыкнуть к своему новому положению, как плакала, ненавидя свои безжизненные ноги, как бессильно смотрела на кривляющихся за окном комиссионеров. И как Матвей был с ней всё время, успокаивая её после кошмаров, долго гладя и прижимая к себе, когда ей было плохо, и не обижаясь, когда она прогоняла его. Матвей не просто не бросил её, но сделался единственным, что удерживало её на плаву. Ирка боялась представить, как бы она поступила, не будь его рядом. Такого надёжного, верного, сильного, окружившего её заботой и старавшегося несмотря ни на что сделать её счастливой. Так неужели она не могла дать ему то единственное, что ещё было в её власти? Особенно учитывая, что Матвей всё равно делал для неё гораздо больше. И она предложила попробовать. Она помнила удивление Матвея (ещё бы, после стольких месяцев и лет, когда она, будучи валькирией, отвергала его ухаживания и старалась не допускать даже объятий), сменившееся надеждой и радостью. Помнила, как Матвей закружил её на руках — а ей всё было неловко, потому что слетевший плед обнажил её тощие бледные ноги. Помнила, как они неоднократно пытались начать — и всё равно процесс так или иначе срывался, когда она в последний момент передумывала, её накрывала истерика, и она плакала и кричала, что она бесполезный урод. Потом ей, конечно, становилось за это стыдно. И всё же ещё больший стыд она испытывала за свои сомнения. Из-за того, как она из-за каких-то глупых страхов всё никак не могла переступить эту черту, хотя и понимала прекрасно, что поводов бояться нет. Ну о чём ей было переживать? О том, что Матвей, увидев её такой, бросит её? С тем же успехом он мог бросить её и в первый же день, когда она вернулась на коляску. Так ведь нет, он остался и заботился о ней. Любил. Знавшая о её метаниях Гелата осторожно спрашивала, не принуждает ли её Матвей к чему-нибудь, много раз повторяя, что Ирка ничего ему не должна, и что доступ к её телу — не валюта для расплаты за элементарную человеческую порядочность. Для Ирки такие разговоры были оскорбительными. Почему кто-то вообще мог думать, что у него есть право в чём-то подозревать Матвея? И почему её считают ведомой дурочкой, не знающей, что такое самоуважение? Если бы они только знали, что всё было совершенно не так. Что как раз Матвей повторял ей, что это не главное, успокаивал и гладил по волосам, когда она плакала. Порой Ирке казалось, что было бы лучше, если бы он продолжал гнуть свою линию, не видя препятствий, как в начале их знакомства. Сейчас от его благородства ей было ещё более неловко. Они всё же сумели попробовать кое-что. Сначала это были осторожные попытки доставить друг другу удовольствие через одежду, потом без неё, потом оральные ласки... А потом они всё же сумели дойти до конца. Не последнюю роль в её решимости сыграла Бабаня, навестившая их в тот день с привычным термосом под мышкой и неизбежным ворохом чудо-средств. Да, к тому времени Ирка привыкла глотать пилюли и микстуры и сцеплять зубы, когда бабушка принималась с восторгом вещать об их пользе. Но когда Бабаня, хлопая честными круглыми глазами, предложила записать её к очередному Махмет Махметычу, который обещал "полноценную жизнь" после его посещения... У Ирки сорвало голову. И в тот же вечер, то ли с досады, то ли с желания доказать себе, что её жизнь и так полноценная, а может, просто устав от этой неопределённости, Ирка решилась. И потом... Ей и самой хотелось этого. Хотелось узнать, каково это, самой испытать всё то, о чём говорилось в эротических романах в мягких обложках. Хотелось Матвея, такого красивого, насмешливого, галантного, с его головокружительными поцелуями и ловкими пальцами — и в то же время такого верного и любящего. И они дошли до конца. Матвей говорил ей, что она самая красивая, целовал, нежно утирал её слёзы, выступившие на миг от боли при входе... И всё равно Ирка не смогла расслабиться, чувствуя себя словно в полусне, будто всё это происходило не с ней. Хотя физически это было приятно... очень. Теперь у неё были ноги, пусть она им и не совсем доверяла. И хотя они пугали её этой стремительной резкостью очертаний, и разум иногда омрачало осознание чего-то неправильного, порой Ирку затапливала радость. Радость лёгкости, движения, свободы... Возможности быть с Матвеем и не переживать ни о чём. Подумав о Матвее, Ирка улыбнулась и осторожно посмотрела на себя в зеркало. Отражение было настолько возмутительно сияющим и счастливым, что Ирка сначала не поверила. А потом расслабилась и засмеялась. Не позволяя себе думать о плохом, Ирка быстро вымылась и оделась. Косметики у неё никогда не водилось, равно как и какого-нибудь особенно шикарного белья (с какой стати она бы стала покупать что-то эротическое?), главное, что нашёлся комплект одного цвета — и на том спасибо. Ирка ещё раз прокрутилась перед зеркалом — и остановилась. Она совсем забыла. Шрамы. Два длинных извилистых рубца, таких осязаемых, бледно-розовых, протянувшихся через всю поясницу. Следы от косы Мамзелькиной, чьего касания прежде не доводилось пережить ни одному человеку. Два неизбежных напоминания о её прошлом, которого не могут исправить никакие ноги. Ирка провела пальцами по шрамам. Это было глупо, она знала это. Матвей любил её на коляске, ненакрашенной, уставшей, полуживой, заплаканной, и уж точно бы не отвернулся от неё из-за пары шрамов. Но всё равно её лоб прорезали морщинки, когда она, обернувшись через плечо к зеркалу, рассматривала длинные рубцы. Уж не потому ли она так не любила эти шрамы, что они были куда большим, чем внешним дефектом? Ирка опёрлась о стену. Воспоминания нахлынули на неё, яркие, даже преувеличенно отчётливые, повторяющиеся и переплетающиеся, и отдающиеся гулом в голове. Резкий визг тормозов, женский крик и вспышка белого света. Её маленькая комнатка с жёлтенькими обоями и выдышанным спёртым воздухом. Насмешки детей во дворе, вытянутые в её сторону пальцы, крики "инвалидка" и избегающе-жалеющие (а порой и откровенно презрительные) взгляды взрослых. Вступившийся за неё Мефодий, узкоплечий, задиристый и совсем не похожий на того Мефодия, который будет драться на мечах с Ареем. Их дружба, её робкое, зарождающееся, романтически-глупое чувство, обернувшееся болью, когда Мефодий стал отдаляться от неё. И, наконец, глухое отчаяние, охватившее её, когда она, уже успев привыкнуть к дарованным предшествующей валькирией ногам, снова очнулась калекой. Теперь же шрамы оставались красноречивым напоминанием обо всём этом. И в тот момент, когда Ирка была уже готова отчаяться, раздался стук в дверь. — Эй! Ты скоро? Всё в порядке? — послышался обеспокоенный голос Матвея. Ирка глубоко вздохнула и почувствовала, как невидимая рука, прежде словно сжимавшая её горло, отпустила её. Её наполнила лёгкость. Матвей любит её, она любит его — а остальное не важно. — Сейчас-сейчас! — крикнула Ирка и схватила зубную щётку. *** Когда она вернулась, Матвей сидел за столом и писал в дневнике. Ирка подождала, пока его мысль иссякнет и он уставится в окно, словно пытаясь углядеть там вдохновение. Не дав этому случиться, Ирка подошла и молча развернула его офисное кресло к себе. Матвей удивлённо начал что-то говорить, и Ирка, боясь утратить решимость, наклонилась к нему и поцеловала. Первые секунды Матвей ещё пытался договорить, но почти сразу притянул её к себе, и Ирка потеряла способность внятно размышлять. Все её ощущения сосредоточились там, где её губы встречались с жадными губами Матвея, целовавшего её так, словно в ней заключался весь его мир. Ирка промычала, чувствуя, как её колени начали слабеть. Матвей встал, давая ей возможность опереться на себя. Его одуряюще нежные губы коснулись её шеи. — Ты хочешь?.. — Да, — выдохнула Ирка. Его ладонь скользнула на её талию. — Ты точно готова? — Да. В следующий миг он подхватил её на руки. Диван, разумеется, не был разложен; Матвей тихо чертыхнулся, прежде чем аккуратно опустить на него Ирку. Она не успела опомниться, как их губы снова соединились в жарком, пьяняще нежном поцелуе. Её пальцы сами собой запутались в его волосах, и Матвей усмехнулся ей в губы. Его горячее дыхание скользнуло по её скуле, когда он, лизнув щёку ближе к уху, прикусил левую мочку. Ирке почувствовала, как по её телу пробежала сладкая волна удовольствия. — Ммм, — только и смогла промычать она. Матвей остановился. — Хочешь ещё? — серьёзно спросил он. Она промолчала. — Так хочешь или нет? — Да, — краснея, рявкнула она. Матвей кротко улыбнулся и, чмокнув в нос, переместился на другую сторону. Его губы щекотно прихватили её правую мочку. — Я знал, что уши тебе нравятся, — мурлыкнул он. — Иди ты, — выдохнула Ирка и, приподнявшись, поцеловала его, запустив руки под его футболку и пробежавшись пальцами по напряжённому животу. Матвей застонал, и Ирка показалось, будто внутри неё что-то сжалось. Уже смелее она ухватила пальцами край его футболки и потянула вверх. Помогая ей, Матвей вскинул руки, и вскоре его тело предстало перед её глазами. Взгляд Ирки поневоле притянули его мышцы, не рельефно-надутые, как у качков, а слегка проступающие, так гармонично выглядящие на его стройном гибком теле... — ...Теперь ты, — шепнул Матвей, ловко стягивая её майку. Там, где его прохладные пальцы касались её кожи, по её телу пробегали мурашки. На ней остался только лифчик, и Матвей, нетерпеливо проурчав что-то, склонился к ложбинке между её грудей. Один поцелуй, другой, третий... — Матвей! Раздень меня! — запротестовала Ирка, чувствуя, как это жалкое тряпичное недоразумение мешает ей получать полное удовольствие. — Как скажешь, — покладисто согласился Матвей. Ирка приподнялась, и, скользнув за её спину, Матвей со второй попытки расстегнул ей лифчик. Тот отлетел куда-то в сторону, но Ирка сразу же об этом забыла. Теперь, когда между ними (по крайней мере, сверху) не осталось никаких преград, атмосфера в комнате словно бы сгустилась. Ирке казалось, что сам воздух наэлектризовался от желания. Сознание близости Матвея, тяжесть его тела, ощущение его голой кожи на своей сводили Ирку с ума. Ей хотелось большего. Их губы снова встретились. Его язык скользнул ей в рот. Обычно Ирка не любила французские поцелуи, считая их слишком мокрыми и пошлыми, но сейчас не было ничего более естественного, чем ответить. Рука Матвея тем временем легла на её грудь и несильно сжала. Ирка застонала в его губы. Его любознательная ладонь переместилась к другой груди и обхватила её, образовав подобие чашечки. Ирке подумалось, что их тела, должно быть, изначально были созданы друг для друга. Ещё один поцелуй, на этот раз короткий, обжёг ей губы. Она хотела было возмутиться, почему так мало, но губы Матвея уже спускались по её шее, и её возмущение обратилось в пшик. Ирка с шумом втянула воздух, когда его язык влажно провёл по её ключицам. Пара быстрых, нежных поцелуев здесь и там — а затем Матвей на секунду приподнялся и замер, обозревая её. Ирка занервничала, на миг ей захотелось прикрыться, вдруг без одежды она выглядит плоской... А потом Матвей жадно припал к её груди, принявшись осыпать её лёгкими, торопливыми поцелуями. Ирке показалось, будто где-то под рёбрами у неё расцветает радостное пламя. И всё это благодаря ему — Матвею. — Ты такая красивая, — шепнул он. А затем наклонился и аккуратно, едва касаясь, обвёл языком её правый сосок. С такой же дразнящей осторожностью обхватил его губами, потянул... — Ммм, — застонала Ирка, чувствуя, как низ живота наливается сладким, пульсирующим желанием. Она отчётливо ощущала, как твёрдый член Матвея упирался ей в бедро, и она выгнулась, изнывая, пытаясь незаметно потереться о него. Матвей тем временем положил руку на её другую грудь, теребя сосок пальцами. Ирка издала что-то похожее на всхлип, и Матвей поменял сторону. Теперь его пальцы перекатывали её левый сосок, а губы ласкали правый. "Это просто не может быть настолько приятно", — думала Ирка. В этот момент она как никогда понимала всех тех, кто теряет голову от страсти. И всё же её слегка пугало, что она, такая хорошая, домашняя, правильная девочка, может получать столько удовольствия. Она никогда не считала секс чем-то важным, думая лишь о высокой и чистой любви. Мысль, что она может испытывать не только любовь, но и страсть, — или, точнее, что сама любовь может быть не только бестелесной, но и очень даже физической, Ирку пугала. Спасало лишь то, что сам Матвей был столь же возбуждён. Видеть грозного для всех некромага настолько поглощённым ею было... приятно. Ирке подумалось, что, попроси она в этот момент у Матвея полцарства, он откуда-нибудь их непременно добудет. Ей захотелось над ним поиздеваться. — Матвей? — Ммм? — он посмотрел на неё затуманенными глазами. — Открой окошко, мне жарко, — кротко попросила она. Матвей щелчком пальцев выполнил её просьбу. Его губы рассыпали дюжину щекотных поцелуев на её рёбрах. Ирке захотелось заскулить от удовольствия, но она сдержалась. — Нет, пожалуй, закрой, там звуки, они меня отвле... — Нахалка, — прервал её он, приподнявшись, заткнул ей рот поцелуем, и любые посторонние мысли вылетели у неё из головы. Его губы были везде, с жадностью исследуя её тело. Матвей спустился ниже, прочертив дорожку поцелуев на её животе. Ирка даже не заметила, как он снял с неё шорты. Просто внезапно ощутила, что его ладонь поглаживает её по бедру — и её колени сами собой разъехались в стороны. А затем его ловкие пальцы стянули с неё трусы, Матвей приник к ней губами — и её тело словно пронзила молния удовольствия такого яркого и концентрированного, которое Ирка вообще не считала возможным. Его губы, язык и пальцы творили с ней что-то невообразимое, целуя, вылизывая, поглаживая и прикусывая. Ирка запрокинула голову, ощущая, как низ живота сводит от желания. А потом Матвей осторожно вставил в неё один палец — и Ирка непроизвольно выгнулась. Она услышала, как Матвей хмыкнул, и тотчас почувствовала, как он ввёл второй, основанием ладони надавливая на клитор. Это было уже слишком. — Матвей, — хрипло шепнула она, — пожалуйста. Она услышала шорох ткани, скорее угадывая, чем видя, как Матвей снял штаны и трусы. Затем он наклонился к ней и поцеловал, и в его глазах играли насмешливые искорки. — Ты даже не представляешь, какая ты красивая, — шепнул он, ведя большим пальцем по её щеке. А затем он плавно вошёл в неё. Ирка коротко выдохнула, боль была не такой сильной, как в первый раз, но всё же ощутимой. Матвей замер, не двигаясь вперёд и давая ей привыкнуть. Его губы мазнули по её, скользнули по шее, нежно коснулись ключиц. Затем Матвей снова толкнулся в неё, и Ирка сжала пальцами его плечо. — Ещё больно? — обеспокоенно спросил он. — Уже почти нет, — выдохнула она. — Я просто вспомнила тот раз, и... Она почувствовала, как Матвей вышел, и на миг её накрыла паника, что он предложит остановиться. Словно ощутив её волнение, Матвей успокаивающе провёл рукой по бедру. — Мы можем попробовать что-нибудь новое, — шепнул он, наклонившись, и его мягкие губы коснулись её щеки. — Чтобы тебя ничего не смущало. — Его рука поднырнула под её бедро и дразняще сжалась на ягодице, — У меня есть идея. — Давай, — выдохнула Ирка. Его ловкие пальцы каким-то образом успели оказаться между её ног, и теперь беззастенчиво ласкали её, заставляя желать большего. — Тогда перевернись на живот, — скомандовал Матвей, и Ирка уже готова была подчиниться, как внезапная мысль заставила её похолодеть. В её сознании всплыло зеркало. Шрамы. Беспощадно заметные шрамы. — Я не могу, — шепнула она. — У меня просто... Я... У меня там шрамы. Она почувствовала, как пальцы Матвея на секунду остановились, а потом продолжили свои поглаживания. — Ты думаешь, я никогда не видел шрамов? — спросил он, и Ирка чутко уловила в его голосе улыбку. Ей захотелось поцеловать его, и она это сделала, чувствуя, как от его губ по её телу заструилось тепло. А ещё ей безумно захотелось снова ощутить его внутри себя. — Это другое... Я боюсь. Вместо ответа Матвей снова поцеловал её. Затем наклонился к её уху, щекоча его горячим дыханием. — Не бойся, — шепнул он, почти касаясь губами её кожи и посылая по ней волну мурашек. — Я с тобой. Я люблю тебя. И Ирка решилась. Пружины дивана протестующе скрипнули, когда она перевернулась на живот, однако Ирке было не до этого. Что-то новое, куда более интимное, чем все их предыдущие ласки, происходило сейчас между ней и Матвеем. Она чувствовала, как его руки убирали волосы с её шеи и как он трепетно прижался к ней губами. Как на её плечи легла россыпь поцелуев. Как его губы спустились по позвоночнику. Как его пальцы осторожно, едва касаясь, обвели её шрамы. Как он бережно прильнул к ним губами. И то нежное, всепоглощающее, жаркое чувство внутри неё достигло максимума. — Матвей! — умоляюще позвала она. И, к счастью, он понял. Повинуясь его рукам, Ирка встала на четвереньки, согнув колени и опустившись грудью на покрывало. Его ладони легли на её бёдра, притягивая её к нему ближе. А затем Матвей вошёл в неё — и Ирка выгнулась от удовольствия. — Нравится? — невинно спросил Матвей, наклоняясь к ней. — Более чем, — выдохнула Ирка. А затем Матвей продолжил двигаться, входя в неё снова и снова. Ирка сжала пальцы на простыни, отдаваясь этому новому чувству заполненности, стремясь лишь выгнуться ещё сильнее, так, чтобы ему было ещё удобнее вбиваться, так, чтобы слышать шлепки, с которыми сталкивались их разгорячённые тела. Ей казалось, она пылает изнутри, и только Матвей удерживает её в сознании. Всё вокруг уходило в туман, становясь забытым, ненужным, неважным; оставались лишь её еле слышные мольбы не прекращать, его руки, неизвестно как скользнувшие под её тело и ласкающие грудь, и его такие необходимые движения внутри неё. Удовольствие несло её вперёд, и Ирка лишь изредка выныривала в реальность, фиксируя её какими-то вспышками. Вот чуткие пальцы Матвея сместились к её клитору, непонятным образом находя нужный ритм. Вот его губы коснулись того самого чувствительного места между лопаток, посылая дрожь по всему телу. Вот его пальцы сжались на ягодицах, почти до боли, но так правильно и так хорошо... Где-то на периферии сознания Ирка слышала хриплый шёпот Матвея, предупреждавший её, что он уже близко, и её разум затопляла незнакомая прежде, дикая, жаркая нежность. Всё её мысли и ощущения фокусировались там, где он вбивался в неё всё быстрее и быстрее, где их тела сливались воедино, где внизу живота наливалось жаркое, пульсирующее удовольствие. Размеренный ритм сменился рваным и сбитым, его пальцы на миг сжались ещё сильнее, Матвей издал глухой стон, изливаясь в неë — и тугая пружина в еë животе распрямилась. Мир вокруг раскололся на тысячи частиц, и по её телу пробежала сладкая волна удовольствия. Её колени ослабели, и Ирка упала на кровать, ловя каждую искру рассыпающегося по телу наслаждение. Она ощущала, как Матвей растянулся рядом, притягивая её к себе. — Я тебя люблю, — шепнул он, и Ирка почувствовала, как её губы расплылись в улыбке. — И я тебя. Она повернула голову к нему; Матвей внимательно разглядывал её. Ей захотелось прикрыться, и она потянулась за покрывалом, но Матвей, опередив, склонился над её поясницей и прошёлся губами по шрамам. — Ты самая красивая в мире женщина, — промурлыкал он, выпрямляясь, чтобы заключить её в объятия. — Ясно? Ирка прижалась к нему, чувствуя, как его надёжные сильные руки тотчас обхватили её. — Ясно. Её охватило усыпляющее блаженство, но Ирке нужно было ещё кое-что выяснить. — Матвей? — окликнула она. — Ммм? — отозвался он слегка неразборчиво, оторвавшись от осыпания поцелуями её макушки. — Давай будем считать, что это наш первый раз? Она услышала, как Матвей хмыкнул. Затем его пальцы приподняли её подбородок. Их губы снова встретились. — Главное, чтобы не последний. И Ирка, уткнувшись носом в его плечо, знала — далеко не последний.