What do you mean I shouldn’t wait for help?!

Ветер трепал его волосы, играя с прядями, словно насмехаясь над смятением в душе. Хёнджин сидел на краю крыши общежития, ноги безвольно свисали над пропастью. Город внизу мерцал огнями, но для него всё вокруг казалось серым и безжизненным. Ёнми… одно её имя вызывало приступ тошноты. Её слова, как яд, разъедали его изнутри. Ссора с друзьями, где каждый высказал всё, что накопилось за годы, оставила зияющую рану в сердце. И этот вечно обиженный Ли, чьи упреки звучали особенно болезненно сегодня. А вот комитет по его отчислению стал последней каплей. Хёнджин чувствовал себя загнанным в угол, сломленным и опустошенным. Мысль о том, чтобы просто исчезнуть, казалась соблазнительной. Ему хотелось, чтобы кто-то подтолкнул его, избавив от необходимости принимать решение. Но внезапно раздался звонок телефона. Мелодия вырвала его из оцепенения. Так и не записанный номер телефон. Хёнджин колебался, но всё же ответил. Этот звонок, возможно, станет началом чего-то нового, или же просто отсрочит неизбежное падение в бездну. Но сейчас это был шанс. Шанс начать всё сначала. Но начнем пожалуй по порядку.

***

Удар об стену отрезвил Хвана, вернув его из мира рассеянных мыслей обратно в реальность институтского коридора. Ёнми, с пылающим гневом в глазах, стояла перед ним, словно разъяренный маленький тигр. Её слова, полные яда и угроз, сыпались, как искры из костра. Хван не мог сдержать усмешку, наблюдая за её яростной тирадой. Контраст между её ростом и напором был настолько комичным, что ему потребовалось усилие, чтобы не рассмеяться в голос. Пощечина прилетела неожиданно, обжигая щеку. Вместе с ней прозвучало оскорбление, которое в далёком детстве вызывало бы у Хвана прилив ярости. Но сейчас, глядя на Ёнми, он почувствовал лишь легкое раздражение. Её ревность и отчаянные попытки защитить Чанбина казались ему наивными и даже трогательными, учитывая, что его друг никак в ней не заинтересован. "Сын шлюхи," – прозвучало как эхо в коридоре, Хван резко помрачнел, желваки заходили на его скулах и он сразу оттолкнул ее, наконец заходя в тренажерный зал. Хёнджин, словно величественная лань, не обращая ни на кого внимания, подплыл к Чанбину со спины. Резким движением развернув его к себе и отрывая от партии в пинг-понг, он впился в его губы поцелуем, игнорируя вспыхнувшую боль в груди. Его глаза оставались открытыми, прожигая взглядом Ёнми, застывшую в дверях. Она отчаянно пыталась сдержать подступающие слезы, но рыдания вырвались наружу, и предательские дорожки потекли по ее щекам. Кулаки Ёнми сжались до побелевших костяшек. Хёнджин оторвался от губ Чанбина и, нежно заглядывая ему в глаза, обвил его руками. С наигранной невинностью в голосе он произнес: «Ой, Ёнми, а ты чего здесь?» Девушка развернулась на пятках и бросилась прочь, задыхаясь от боли и унижения. Следом за ней, словно испуганные птицы, вылетели ее подруги, оставив Хёнджина в тишине, наслаждающегося своей победой. В его глазах мелькнул триумф, быстро сменившийся холодной пустотой от действий друга, что резко оттолкнул его от себя. —Ты совсем с ума сошел, блять?! Люди не твои игрушки, которыми можно вертеть, как тебе думается. Им тоже бывает больно от твоих действий, но одно дело, когда ты просто защищаешься и бьешь например, а другое, когда ты целенаправленно причиняешь эмоциональную боль. —Но… – пытается сказать хоть слово, но его перебивает все тот же Чанбин, не обращая внимания на остальных людей в зале. Это заставляет парня поежиться. —Повзрослей уже, Хван Хёнджин, а пока не подходи ко мне. Ты мне теперь противен… Противен. Противен… Про-ти-вен. Это слово бьет по ушам, он хочет ухватиться за руку парня, но тот резко отходит и перестает смотреть на него. Хёнджин обернулся на Чана, в надежде увидеть в его глазах хоть искру понимания, но тот лишь огорченно покачал головой и прошел мимо. Сердце Хёнджина сжалось от боли. Вокруг тут же поднялся шепот, но он, обычно остро реагирующий на любой косой взгляд, на этот раз словно оглох. Его мир сузился до спин уходящих друзей, и он не мог даже пошевелиться, чтобы остановить их, выкрикнуть хоть слово в свое оправдание. Лишь бы его услышали, услышали сейчас, когда он так отчаянно этого жаждал. Время словно застыло, превратившись в тягучую патоку, обволакивающую его сознание. Он ощущал себя парализованным, пригвожденным к месту невидимыми цепями стыда и отчаяния. В горле пересохло, а в груди образовалась зияющая пустота, словно кто-то вырвал из него оставшийся кусок сердца. Он пытался вдохнуть, но воздух казался густым и тяжелым, словно свинец. В глазах защипало, и он почувствовал, как подступают слезы. Нельзя. Он не позволит себе расплакаться здесь, перед всеми. Он должен сохранить остатки достоинства, хотя бы для себя самого. Каждый шаг уходящих людей отдавался болезненным эхом в его голове, напоминая о том, что он потерял. Он не понимал, что произошло. Как одно слово, одно неверное действие могло разрушить все, что было между ними? Неужели их дружба была настолько хрупкой, что не выдержала этого испытания? Хёнджин почувствовал себя одиноким и потерянным в этом огромном мире. Но он был готов бороться за свою дружбу, потому что она значила для него больше, чем что-либо другое. Шепотки стихли, и он понял, что остался один в зале. В груди что-то надломилось, и он позволил себе всхлипнуть, оседая на пол. Внезапно чьи-то сильные руки подхватили его и прижали к себе. Знакомый запах гниловатой земли безошибочно указал на Минхо. Хёнджин уткнулся в его плечо, не в силах сдержать слезы, но лишь на секунду позволил себе слабость, а потом отпихнул парня. —Отвали от меня чёрт возьми! Чего пристал, исчезни от меня, как и вчера! – кричит он и бьет парня напротив, а тот просто стоит какое-то время, а потом больно хватает за кисти рук и рывком прижимает к себе. —Тебя даже друзья бросили, а ты думаешь, что правда интересен мне? – серьёзным тоном произносит Ли и кривит губы в оскале. – Я всё это время игрался с тобой, Хёнджин. Просто хотел развлечься с тобой и бросить, а истинность наша – это просто выдумка. Такой несуразный омега по типу тебя никому не нужен будет, ты всегда будешь один. —Да мне плевать. Думаешь заденешь меня? – зеркалит выражение лица парня и сам напирает на него следом. —А разве нет? Даже если и так, тебя природа и так достаточно задела, создав таким бракованным. Ты же тощий, одни кожа да кости, а альфам нравиться помясистее, когда есть за что поддержать. А лицо, ты же не красишься даже, все мешки твои и синяки от драк видно, про волосы я вообще молчу, тебе только птиц не хватает, чтобы было гнездо оправданно на голове. Ты даже на омегу не смахиваешь. —А ты на альфу! —Ты уродлив и мерзок мне, всегда был мерзок. А вот Ёнми хороша, я мог взять ее в разных позах и не раз, но хотел сначала отыметь тебя, грубо и с оттяжкой. Но теперь меня ничего не останавливает, так ведь? – и бровь издевательстве поднимает, пока рукой ползет от талии Хвана к кромке штанов. Омега только хотел ответить этому подонку, как по громкоговорителю раздается: «Выпусник Хван Хёнджин просим вас подойти в аудиторию номер триста двенадцать после окончания пар. Состоится комитет о вашей успеваемости и нахождения в списке на отчисление.» —Блядство! – шипит Хван и бросает гневный взгляд на парня. – Иди отлижи ей, может перестанет быть такой стервой. —Хорошая идея, так и сделаю сейчас. Какую там аудиторию назвали, хочу чтобы пока тебя отчисляли, ты чувствовал запах упущенного удовольствия? – и прежде чем едко рассмеяться, он толкает Хвана, позволяя тому упасть и задеть локтём стол для пинг-понга. – Было весело смотреть, как ты бегаешь от меня, но мне это надоело. Ты не достоин меня, обычная шлюха. Минхо небрежно пошарил в кармане своих брюк, извлекая на свет смятый фантик от конфеты и несколько обрывков бумаги. Его взгляд скользнул по Хёнджину, распластанному на полу в какой-то болезненной позе. Без тени колебания, Минхо бросил этот мусор в сторону парня, словно тот был обычной урной. «Всё никак не мог мусорку найти, а она так близко была всегда», – произнес Минхо с издевкой, в которой сквозило равнодушие. Он развернулся и, не проронив больше ни слова, вышел из комнаты, оставив Хёнджина в одиночестве, окутанном тишиной. Хёнджин лежал неподвижно, взгляд устремлен в потолок. Ярость, которая обычно бурлила в нем при малейшем намеке на неуважение, на этот раз словно растворилась в какой-то болезненной тоске. Вместо гнева поднялись воспоминания, давно похороненные под слоем цинизма и показной самоуверенности. В памяти всплыли лица людей, которые когда-то говорили ему жестокие слова, отталкивали, бросали одного в темной пустоте. Говорили, что он повторит судьбу матери, что его ждет та же пропасть, что он будет окружен лишь альфами, готовыми платить за его тело. Слова, которые когда-то причиняли невыносимую боль, сейчас звучали как эхо далекого прошлого. Он словно снова стал тем маленьким, испуганным мальчиком, которому некуда бежать от собственных страхов. И злость на Минхо, на его жестокость, казалась теперь лишь незначительной искрой в океане отчаяния. Слезы не текли, но глаза предательски защипало. Хёнджин отвернулся к стене, пытаясь спрятаться от собственных воспоминаний, от болезненного осознания того, что, несмотря на все его старания, он так и не смог стать тем, кем хотел. Сильным, независимым, неуязвимым. Он был лишь бледной тенью, скопищем страхов и комплексов, умело скрытых за маской безразличия. Звук закрывающейся двери эхом отдавался в голове, напоминая о его одиночестве. О том, как легко его бросают, как быстро забывают и заменяют. И дело было не в Минхо, не в его словах. Дело было в самом Хёнджине, в его неумении строить отношения, в страхе открыться и показать свою истинную сущность. Он всегда прятался за стеной цинизма, боясь, что, увидев его настоящего, его снова отвергнут. Он с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как слабость сковывает его движения. Подошел к зеркалу и взглянул на свое отражение. Взгляд был пуст, в нем не было ни злости, ни обиды. Лишь усталость и разочарование. Разочарование в самом себе. Медленно провел рукой по волосам, пытаясь придать себе хоть какой-то вид. Нужно было собраться. Нельзя позволить себе сломаться. Нужно доказать, прежде всего самому себе, что он сильнее, чем все эти воспоминания, чем все эти страхи. Хёнджин сделал глубокий вдох и, выпрямившись, направился к двери. Нужно было что-то менять. Начать с себя. И, возможно, когда-нибудь, он сможет найти того, кто увидит в нем не объект, а человека. Того, кто сможет полюбить его настоящего, со всеми его недостатками и страхами, даже если ему это и ненужно. Но для этого нужно было сначала научиться любить себя. Хёнджин вышел из зала, стараясь не смотреть по сторонам. В коридоре было достаточно тихо, а значит пары уже начались и все у кого нет окна сидят в аудиториях. Он решил, что перед комитетом ему нужно перевести дух, а поэтому он решил уйти из института, не видя смысла торчать тут час, а потом еще целую пару, которая ему уже явно не понадобиться. Забрав все вещи из своего шкафчика, он поправил лямку рюкзака и покинул стены уже бывшего института. Закурив, он в последний раз обернулся и направился в сторону общежития. Он не хотел поступать сюда изначально, вообще никуда не хотел, но потом затянулся и даже не пожалел о своем выборе. Мысли начали вновь заполнять его голову, прокручивая все воспоминания словно пленку перематывают в начало его рождения. Туда где его жизнь изначально была обречена на провал, он ведь и не должен был появиться на свет, если бы не отец когда-то так сильно желавший ребенка. Мозг Хёнджина начал воспроизводить воспоминания, медленно и тягуче. Институт казался ему спасением, возможностью вырваться из замкнутого круга ужасающей жизни. Но теперь, когда все позади, он понимает, что убежать от себя невозможно. Прошлое всегда настигнет, словно тень, неотступно следуя по пятам. И сейчас, Хёнджин чувствует лишь тяжесть воспоминаний, давящих на плечи непосильным грузом.

flashback

Маленький Хёнджин забился в угол своей комнаты, закрывая рот маленькой ладошкой, лишь бы никто не услышал его всхлипов и его не обнаружили. Он пытался жмурить глаза до цветных пятен, но из-за мерзких звуков глаза приоткрывались сами, и сквозь пелену слёз он видел свою маму. Когда-то красивую и счастливую, а сейчас измученную и вновь не трезвую. Она лежала на полу, пока какой-то непонятный дяденька, которого он раньше не видел, бил её по лицу, из-за чего она стонала от боли. Хёнджин не понимал, что происходит. В его маленьком мире мама всегда была его защитой, его крепостью. А сейчас она лежала беспомощная, и этот чужой дядька причинял ей боль. Маленькое сердце разрывалось от страха и непонимания. Ему хотелось выскочить и защитить её, но страх парализовал его. Вот только Хёнджин узнает, что стоны были от удовольствия и наркотиков в ее крови, лишь только когда повзрослеет. Тогда, много лет спустя, обрывки воспоминаний сложатся в кошмарную картину, и он поймёт, что происходило в той комнате на самом деле. Но сейчас, в этот момент, он был просто маленьким мальчиком, напуганным и потерянным в мире взрослых, где царили жестокость и насилие. Дни тянулись, как в кошмарном сне. Дяденьки приходили снова и снова, не разу не повторяясь и каждый раз Хёнджин прятался в своём углу, стараясь не дышать. Мама перестала улыбаться и почти не разговаривала с ним и отцом, что не понимал происходящего с его женой. Её глаза, когда-то полные тепла и любви, стали тусклыми и безжизненными. Он пытался обнять её, но она отталкивала его, бормоча что-то невнятное каждый раз. Хёнджин чувствовал, как мир вокруг него рушится, оставляя его одного в пучине страха и одиночества, ведь его каждый раз находили по завершению надругательства над его мамой и каждый раз наказывали молчать и били для усвоения слов. Папе на вопросы он не отвечал, лишь тихо молвя, что упал то с велосипеда, то с качели или вообще его случайно толкнули ребята постарше. Однажды один дяденька ушёл, хлопнув дверью так сильно, что задребезжали стекла. Хёнджин, набравшись смелости, подполз к маме. Она лежала неподвижно, раскинув руки. Он тронул её за плечо, но она не отреагировала. "Мамочка?" – тихо позвал он, но в ответ была лишь тишина. Он заплакал сильнее, прижавшись к её холодному телу, и впервые в жизни почувствовал, что такое настоящая потеря. Он просидел с трупом матери до позднего вечера, пока не вернулся его отец, что тогда в шоке замер по среди комнаты и в последний раз крепко прижав к себе обнял своего его и назвал сыном. Когда приехала скорая и полиция, Хёнджин снова забился в угл, обхватив колени руками. Он не понимал, что происходит, но чувствовал, что что-то ужасное случилось. Тогда началась черная полоса его жизни, жизнь четырехлетнего Хёнджина разбилась на осколки, и каждый осколок хранил в себе боль и страх того кошмарного времени. Он долгое время мечтал о том, чтобы однажды всё это закончилось, и он снова обрёл свой дом, свою маму. Но с каждым днём эта надежда угасала, оставляя лишь пустоту и холод в его маленьком сердце. Он выживал, день за днём, храня в себе воспоминания о том кошмаре, который навсегда изменил его жизнь. После похорон начался сущий ад. Он не долго видел в глазах отца печаль и отчаяние, но всю оставшуюся жизнь читал в них его вину в случившемся. Он старался быть хорошим, не шуметь, не капризничать, лишь бы не расстраивать его, но это не помогало. Он чувствовал себя невидимкой, обузой в его жизни, особенно после быстрого появления в их доме новой женщины с ребёнком, что был не сильно младше него. Ночи были самыми страшными. Ему снилась мама, ее улыбка, ее голос, а потом – его комната в которой он продолжал жить, ее неподвижное тело, холод. Он просыпался в холодном поту, кричал, но отец лишь кричал на него и запирал на замок, дабы не мог прибежать к ним в комнату и улечься между ними. Никто не мог унять его боль, никто не мог развеять его страхи. Он был один на один со своим горем, не считая маленького Чонина, который не боялся его, не уходил от него, а наоборот приходил сам и обнимал своими крошечными руками. Шли годы. Хёнджин рос, учился в школе, но рана в его сердце не заживала. Он сторонился людей первое время, избегал шумных компаний еще в детском саду, предпочитая одиночество. Он какое-то время еще жил в своем мире, в мире воспоминаний, где мама была жива, а папа еще любил их. Он рисовал ее портреты, писал ей письма, которые никогда не отправлял. Потому что став старше возненавидел ее, возненавидел сильнее чем отца, что всю оставшуюся жизнь унижал его, избивал и называл отродьем шлюхы, повторяя из раза в раз, что лучше бы мать сделала аборт, как и мечтала. Время шло, и ненависть Хёнджина к матери росла пропорционально его любви к Чонину. Чонин был его якорем, его светом в темном царстве отцовской злобы. Он видел в младшем брате отражение той чистоты и невинности, которую отняла у него смерть матери. Он поклялся защищать Чонина от всего зла в этом мире, даже если это означало жертвовать собой. Первые друзья появились в его жизни правда неожиданно. Чанбин, улыбчивый и неугомонный, словно солнце, пробивался сквозь его броню, а Бан Чан, с острым умом и колким юмором, заставлял его смеяться, чего Хёнджин не делал все детские годы. Они были назойливыми, да, но в их навязчивости было что-то теплое, родное, что-то напоминающее о доме, которого у него никогда не было. Он все еще рисовал, но теперь не только портреты матери. Он рисовал Чонина, залитого солнечным светом, смеющегося Со, задумчивого Чана. Он писал стихи, полные тоски и надежды, боли и исцеления. Он находил утешение в творчестве, в возможности выразить то, что не мог сказать словами, но молчал о своей страсти к этому. Молчал также, как и о том, что Чонин не кровный брат. Отец продолжал издеваться, но Хёнджин больше не позволял ему сломить себя. Он вырос, окреп, и стал готов дать отпор. Он защищал Чонина, защищал себя и своих друзей. Он больше не был одинок. У него была семья, настоящая. Семья, которую он сам выбрал. И однажды, глядя на спящего Чонина, Хёнджин понял, что рана в его сердце не зажила, но она больше не кровоточит. Она стала шрамом, напоминанием о прошлом, но не определяющим его будущее. Он был жив, он любил, и он был готов бороться за свое счастье. Последним воспоминанием Хвана стал момент его ухода из дома или же его выгоном, когда отец поведовал всю правду о матери. Разговор, который разделил его жизнь на "до" и "после". Правда которая обрушилась на Хвана подобно лавине. Та где мать вовсе и никогда не любила его. Единственной её любовью были наркотики и алкоголь. Она не отказалась от них даже во время беременности, хотя отец пытался лечить ее, находил лучшие клиники куда ложил ее и верил в каждую ее ложь, что ей лучше и она завязала ради их счастья. Правда о том, как она сама продавала себя, лишь бы добыть очередную дозу или деньги на нее, спала с врачом, чтобы тот прокапывал ее лишь бы он не узнал, что она вновь подсела на эту дрянь. Хван слушал тогда, как в тумане, не в силах поверить своим ушам. Отец говорил, а Хван видел перед глазами совсем другую картину. Образ матери, что не была такой какой ее описывал сейчас отец, рассыпался на мелкие осколки, оставляя лишь зияющую пустоту. Он помнил ее тихие колыбельные, теплые объятия, сказки на ночь. Неужели все это было ложью? Неужели он жил в выдуманном мире, сотканном из иллюзий? С каждой новой фразой отца, сердце Хвана сжималось от боли и разочарования. Он чувствовал себя преданным, обманутым, брошенным. Его мир, казавшийся таким светлым и безоблачным, в одночасье погрузился во тьму. В голове пульсировала лишь одна мысль: "Как такое возможно?". Отец закончил свой рассказ, и в комнате повисла тягостная тишина. Хван не мог произнести ни слова. Его переполняли гнев, обида, непонимание. Он смотрел на отца, словно видел его впервые. В глазах отца плескалась ненависть, в них же читалась и решимость. Тогда все искаженные воспоминания превратились в картину в которой проявился второй слой красок: плывущий взгляд матери, ее трясущиеся руки, заплетающийся язык и отвращение к нему. "Проваливай и больше не возвращайся," – произнес отец вырывая из открытия правды и вынося смертный приговор. Хван не стал спорить. Он понимал, что оставаться здесь больше не имеет смысла. Тогда он впервые и услышал, что тоже станет патаскухой, что будет, как и его мать. Правда должна была сломить его, уничтожить, но вместо этого в душе Хвана зародилось что-то новое. Гнев? Обида? Нет, скорее, странная, обжигающая решимость. Он не позволит прошлому определить его будущее. Он вырвется из этого порочного круга. Он станет лучше. Ради себя. Вот только похоже что-то пошло не так. Не так, как он считал.

end flashbacks

Хёнджин полурассеянно слушал голос по ту сторону телефона, внимая словам мужчины. Сегодня клиентус привезли, но для того, чтобы он дал нужный эффект в совместимости с другими травами, ему нужно остаться в темном месте на неделю. И наговаривать о том, кого вы хотите от себя отвязать. Хёнджин хотел было уже спросить, когда он может его забрать, но словно прочитав его мысли, на том конце провода раздалось, что его нельзя хранить там, где могут быть слышны разговоры, ибо тогда он объединит все вместе и может произойти печальный исход. Сердце Хёнджина екнуло. Где же он найдет такое место? Комната отпадала сразу – там если и нет никого помимо него, то стены достаточно тонкие для этого. Везти в дом Чонина и отца, тоже не вариант, там всегда есть разговоры, да и видеться с мужчиной, что отрёкся от него он не желал. Больше его некуда было девать, но вновь раздался голос аджосси, что сказал, про подвальчик в магазине с хорошей шумоизоляцией. Хёнджин облегченно выдохнул. Подвальчик в магазине – идеальное место. Тихо, темно, и практически никогда не используется. Он поблагодарил мужчину за информацию и, договорившись о времени, когда сможет зайти, завершил вызов. Теперь оставалось только дождаться назначенного часа и надеяться, что всё пройдёт гладко. Все оставшееся время до возвращения в институт, Хёнджин провел в каком-то странном оцепенении. Мысли то и дело возвращались к тому, кого он пытался от себя отвязать. Тяжелый груз вины почему-то давил на плечи, напоминая о прошлом, от которого он так отчаянно пытался убежать. Но как бы он ни старался, воспоминания преследовали его, словно тени, не давая покоя. Время прошло достаточно быстро и вот он развернулся, ставя ноги на твердую поверхность крыши и поднимаясь, отряхнув штаны, он достал свой телефон и не глядя выключил его. Идти обратно в институт ему не хотелось, тем более он и так знал, что уже не является студентом, а выслушивать то какой он ужасный и как весь педсостав рад, что он наконец-то свалит и останется не образованным омегой. Они говорили это каждый раз, когда его вызывали в деканат. За раздумьями он не заметил как остановился у ворот, оглядев еще пустой двор, он прикурил сигарету рассматривая здание и его территорию, вспоминая моменты. Дым от сигареты, смешиваясь с прохладой, создавал призрачную завесу перед глазами. Каждый вдох, казалось, уносил с собой частичку его, растворяясь в сером небе. Вот он, этот рассадник знаний и разочарований. Сколько бессонных ночей, проведенных за учебниками, сколько споров и открытий произошло в этих стенах. И сколько же несправедливости и презрения он здесь встретил. Он помнил, как впервые переступил порог этого места, полный надежд и каких-то амбиций. Как верил в свои силы и мечтал изменить мир. Но система оказалась сильнее, она перемолола его, выплюнула, оставив лишь горький привкус поражения. В памяти всплывали лица преподавателей, их надменные взгляды и язвительные слова. Он чувствовал, как внутри поднимается волна гнева, но сдерживал ее. Зачем тратить энергию на тех, кто не стоит и секунды его внимания? Он затянулся еще раз, глубоко и жадно, словно пытаясь впитать в себя последние крохи воспоминаний, связанных с этим местом. Затем выбросил окурок, растоптав его ботинком. "Больше никаких сигарет здесь," – пронеслось в голове, а затем он переступил забор и поплелся внутрь здания. На коже скапливалось липкое ощущение слежки, словно из каждого окна на него пялились и ждали когда он разобьется и не поднимется больше на ноги. Когда под ним разольётся кровавая лужа в перемешку с солеными слезами отчаянья, они ждали, когда он ослабнет. Зайдя внутрь ощущение никуда не делось до самой аудитории в которую он вошел без стука, где уже собрались преподаватели и декан, что странно следил за его движениями до самой парты, что стояла по центру аудитории. Хван со скучающим видом откинулся на спинку стула, устремив взгляд в потолок. Его сознание отгородилось от происходящего, словно за толстой стеной. Он лишь желал скорейшего завершения этой тягомотины, но нарастающее возмущение преподавателей по поводу его поведения и успеваемости говорило об обратном – все затянется надолго. Неосознанно он начал принюхиваться, всплыли в памяти слова чертового Минхо. И действительно, в аудитории витал его запах, терпкий и знакомый, смешиваясь с легким ароматом духов Ёнми. Ошибиться было невозможно – они были здесь. В голове начали всплывать картины, нарисованные воображением, вызывая неприятный холодок в груди. Чем они занимались в этом месте? Резкое сердцебиение заставило его вздрогнуть. Он почувствовал, как кровь прилила к щекам, а ладони вспотели. Неужели ревность, это мерзкое, унизительное чувство, наконец-то добралось и до него? Хван всегда считал себя выше этого, не способным на такие низменные эмоции. Но сейчас, в этой проклятой аудитории, в окружении запахов предательства и равнодушия, он понимал, что его самообладание трещит по швам. Резко встряхнув головой, Хван скользнул взглядом по лицам преподавателей напротив. Они словно не замечали его, поглощенные собственной критикой, высказывая колкие замечания в его адрес. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем, запертым в клетке из безразличия и презрения. Его взгляд, словно магнит, снова метнулся к двери. Каждый шорох, каждый звук заставлял его вздрагивать в ожидании. Он представлял, как Минхо, самодовольно ухмыляясь, обнимает Ёнми, как их губы сливаются в поцелуе. Эти картины жгли его изнутри, отравляя все вокруг. Он сжал кулаки до побелевших костяшек, пытаясь унять дрожь. Преподаватели резко замолчали, глядя на декана, что хлопнул по столу руками, требуя их замолчать. Мужчина в возрасте прокашлился и направил свой взгляд на Хёнджина, словно пытаясь в нём найти какой-то ответ на только ему известные вопросы. —Студент Хван Хёнджин, встаньте пожалуйста. – тот нехотя поднялся на ноги, отодвигая с противным скрипом стул под собой. – Выслушав своих коллег и ваших одногруппников, а также еще нескольких студентов, я принял решение. – Хёнджин кивал головой , не слушая его, но следующие слова заставили его вскинуть в удивление взгляд. – Вас отстраняют от занятий на десять учебных дней, на пары вы приходите только для зачетов и сдачи материалов. Считайте это небольшим подарком для вас, от меня. Вы свободны, всю информацию вам вышлют на почту. —Спасибо вам, до свидания. – кланяясь говорит парень, считая что ему это просто показалось всё. Хван вышел в коридор института как раз в тот момент, когда закончились пары. Лавина студентов, освобожденных от оков знаний, хлынула из аудиторий, наполняя пространство гулом голосов и смехом. Хван поморщился. Он не испытывал ни малейшего желания сливаться с этой шумной толпой, быть объектом их любопытствующих взглядов. Хмыкнув, он резко развернулся, избегая столкновения с людским потоком. Вместо того чтобы пробиваться сквозь толпу, Хван спустился по запасной лестнице, предпочитая тишину и уединение. На улице он вызвал такси, назвав адрес того волшебного магазинчика. Там его ждал аджосси, и, что более важно, клиантус – тот самый редкий цветок, необходимый для ритуала избавления от метки. Даже если Ли говорил правду, если истинность его метки была лишь иллюзией между ними, Хван не мог позволить себе риск. Он был намерен избавиться от нее, от всех проблем, которые она за собой влекла. И от настоящей, истинной метки тоже, если таковая существовала у кого-то еще помимо него самого. Слишком многое стояло на кону, чтобы полагаться на слова подонка. Такси мчалось по улицам Сеула, пронзая плотный городской трафик. Хван смотрел в окно, наблюдая за мелькающими пейзажами, но мысли его были далеко. Он перебирал в голове слова Ли, анализируя каждое его движение, каждое выражение лица. Не мог поверить, что тот так легко обвел его вокруг пальца. Волшебный магазинчик встретил Хвана каким-то привычным запахом сушеных и свежих трав и благовоний. Аджосси приветливо улыбнулся, жестом приглашая его пройти вглубь лавки и спуститься за ним вниз. Клиантус ждал его, стоя в темном углу, словно драгоценность, спрятанная от посторонних глаз. Его лепестки переливались всеми оттенками красного, словно в них горел внутренний огонь. Хван почувствовал легкое головокружение, когда приблизился к цветку, будто его магия уже начала действовать. Он обменял деньги на клиантус, стараясь не смотреть в глаза аджосси. Чувствовал себя вором, укравшим чужое сокровище. Но пути назад не было. Ритуал должен быть проведен. Он зажал цветок в руке, ощущая легкий жар, исходящий от него. Хёнджин тщательно обдумывал слова, которые скажет ему. Он зажег одиночную свечу и начал нашептывать только им двоим слышимые слова. Сердце бешено колотилось в груди, но он продолжал, твердо намеренный довести начатое до конца. Он чувствовал, как ненависть окутывает всё его тело. Боль была такой невыносимой, но Хван терпел, зная, что на кону стоит его будущее. Когда все закончилось, Хван рухнул на пол, обессиленный. Он чувствовал себя опустошенным, словно из него выкачали всю энергию. Но в то же время, он чувствовал облегчение. Дедушка услышав шум, зашел внутрь и помог ему подняться протягивая бутылку с комбучей. —Ваша первая и последняя встреча будет очень болезненными, выкачивающая очень много сил и эмоций. Но знайте, вы всегда можете передумать, ведь заговорив его есть шанс отступить, а вот сварив и выпив готовый отвар нет. Будьте уверены, что не пожалеете. —Я уверен, да и мой истинный… точнее человек, который сказал, что мой истинный, не хочет быть связан со мной. —А вы с ним? —Я? – пораженно уточнил парень смотря на цветок, что словно стал немного темнее. – Я не знаю…