Чудовище и Роза

      Тяга к жизни - это то, что дано живым существам от рождения. Благодаря ей мы способны ценить свое существование. Можем сделать все, что угодно, чтобы в опасной ситуации попытаться выжить.       Но чем тогда является то опустошение внутри, когда мысли все чаще приводят нас к тому, что неплохо было бы поскорее уже завершить свое существование, освободить душу от осточертевшего тела, которое только и делает, что страдает? Тогда нам становится все равно на все. На болезни, раны, даже на моменты, когда мы можем испустить дух. В смерти была свобода, а в жизни только боль.       Феликс уже давно не ощущал этой тяги. Он жил, коротал дни в ожидании конца. Заснуть один раз и погрузиться в вечный сон. Разве подобное не стало бы его освобождением? Раз и навсегда. От чего же теперь все стало другим? Ощущение пустоты стало сходить на нет. Однако понять причину всецело Феликс не мог. Или попросту не желал. Ведь ответ сходился на одном человеке. После слез, которые он выплакал, внутри стало пусто, но лишь на время. Следом пустота начала заполняться. Но его это пугало. Он не желал доверяться человеку вновь. Не хотел привязаться, а после страдать куда сильнее прежнего.       С сезоном дождей прошла и пора, когда они с Хенджином проводили время вместе. Феликс вновь стал уходить, и, казалось, все было так же, как раньше. Но теперь странник куда явственней ощущал его отсутствие, все сильнее ждал возвращения. Но чем больше этого желал Хенджин, тем дальше от него был Феликс.       И тяжелее всего переносить холод от другого человека, когда до этого вы уже поделились друг с другом своим теплом. Юноше более не снились кошмары. Похоже, в тот день, когда он поделился своей историей, что-то поменялось, и уже раз и навсегда. Он отсиживался в библиотеке, где они проводили время вместе, в художественной мастерской, исписывая холсты, которые всегда сходились только на Феликсе. Каждая его картина отражала того, кто стал центром всех его мыслей.       Хенджин сидел на табурете за холстом, провел последний изгиб на картине, который завершал прядь его волос, заплетенную в небольшой жгут. Его пальцы коснулись плеча, которое даже так виделось ему совершенно хрупким. Не видясь более в дневную пору, он был убежден, что Феликс вновь перестал хорошо питаться, о чем ранее беспокоился Хенджин, не покидая кухню, принося ему еду или чай. Только бы его тело начало набирать силу, не было таким слабым и способным сломаться.       Так Хенджин завел иную привычку. Он знал, что Феликс возвратится после заката солнца. Едва оно начинало клониться к горизонту, странник спускался на первый этаж и проходил на кухню, чтобы свежую горячую еду оставить для хозяина у камина, где тот отсиживался по приходу, а после уходил в свои владения в библиотеке. Феликс не говорил ему ни слова, но тарелки всегда оставались пусты. Это успокаивало, и позволяло улыбке расцвести на лице Хенджина. Улыбка от успокоения, от мысли о том, что юноша принимал эту заботу.       И пусть беседы их прервали свой ход, тонкая нить связи между ними все еще явственно ощущалась. Ведь не нужно безостановочное общение, чтобы ее видеть, чувствовать и сознавать, что важность двух людей в жизни друг друга все еще была, словно исчезни один из них, другой тут же растворится в воздухе. Возможно, эти суждения были несколько поспешными со стороны Хенджина, но именно так он и видел то, что происходило. Быть может, именно из-за этой связи Феликс и отдалился от него. Вернее, очень старался отдалиться.         

***

      Странник сидел на своей постели с книгой в руках. Не так давно он заметил ее поверх стопки книг, которые лежали рядом с постелью юноши. Когда та вернулась на полку и знаменовала то, что хозяин закончил ее читать, Хенджин не стал медлить и в тот же день взял ее к себе, чтобы прочитать. Книги и правда удивительны. Из того, какие из них читает человек, можно вынести немало суждений о том, каков он был на самом деле.       Так, например, большую часть времени Феликс читал книги, что были написаны путешественниками. В тех они рассказывали о том, где бывали. В ярких красках описывали пейзажи. Делились тем, с какими людьми они повстречались в странствиях, и как человек отличается в своем поведении в зависимости от того, где он вырос, в каких традициях и с каким мировоззрением.       Однако на сей раз книга в корне отличалась от того, что привык видеть Хенджин. Открывая историю в старенькой изношенной обложке, он не ожидал, что последняя прочитанная Феликсом книга окажется обыкновенным любовным романом. Хотя назвать его таковым тоже было ошибкой. Трагедия. Так будет сказано вернее. Обреченная на трагический финал история любви, когда как бы того ни желал читатель, все равно итог будет плачевным, а коль привяжешься к персонажам, так и самому можно пустить слезу.       - «Звезда сияет ярче всего перед тем, как погаснуть навсегда», - прочитал вслух Хенджин, поддевая страницу пальцем и глядя в окно. Солнце неторопливо готовилось идти к горизонту. Скоро вернется Феликс, а эта фраза все продолжала назойливо кружиться в голове.       И все же странник отложил книгу на время на столик рядом со своей кроватью и, по привычному пути, спустился на кухню. Горячая еда поможет отогреться вечно мерзнущему юноше. Насчет худобы его тела Хенджин не был уверен, поскольку Феликс не столь охотен до бесед в последние дни. Однако сил прибавить еда могла. Этого было достаточно.       Едва двери дворца закрылись за возвратившимся Феликсом, юноша как раз закончил с готовкой и оставил поднос с едой возле разожженного камина. Хозяин прошел в гостиную залу, застав его в это самое мгновение. Он стянул с головы капюшон и прошел ближе, неторопливым шагом, словно с опаской.       - Не переживай. Я закончил к твоему приходу, так что не успел уйти к себе. Оставляю тебя одного, - покорно молвил Хенджин, шагнув уже к выходу к лестнице, как его остановила ладонь Феликса, схватившая юношу за предплечье.       - Посиди сегодня со мной. Все хорошо, - попросил он и шагнул к камину, усаживаясь на ковер и глядя на горячую еду. – Сегодня овощное рагу.       - Да, я заметил, что оно тебе нравится. В прошлый раз в горшочке оказалось меньше, чем я оставлял, - с улыбкой отвечал ему Хенджин, усаживаясь позади на диван, дабы позволить Феликсу стянуть маску с лица. – Ешь, пока горячее. В лесу после дождей влага может послужить грядущей хвори.       - Полагаю, это блюдо попросту удается тебе лучше всего. – Парень взял тарелку в одну руку, а в другую – ложку. А собеседник не сумел сдержать улыбки.       - Мне показалось? Ты сейчас пошутил? – в неверии вопросил Хенджин. Феликс был охотен до весьма необыкновенных бесед, где о шутках и смехе речи не шло никогда. Он любил рассуждать о бытие, о мыслях, что преследовали его. Но в подобном тоне никогда. Однако, как и полагал юноша, ответа на вопрос он так и не получил. – Я думал, что более стал тебе не интересен. В последние дни ты не был охоч до разговоров.       И вновь молчание, только стук ложки о края тарелки. Ясно, об этом говорить он также не желал. Феликс же был убежден, что обсуждения то не стоит. Его переживания и страхи, наверняка, разнились с тем, какое умозаключение мог вынести из всего Хенджин. Отдалиться было наиболее верным из всех решений. Чем дальше и холоднее станут они друг другу, тем легче будет мгновение расставания. Они сумеют дальше идти согласно своей судьбе. И Феликс знал, что итог его судьбы печальнее во много раз, и тем старался он облегчить боль, которую, быть может, испытал бы в будущем Хенджин.       Однако дух его явно был слишком слаб. Он уже успел привязаться к этому человеку. Хоть и не хотел признаваться в этом самому себе, но это было именно так. Несколько дней разлуки, хоть и были они под одной крышей, дались ему слишком тяжело. Он настолько слаб, что хотелось плакать, но, кажется, рядом с Хенджином Феликс уже исчерпал все свои запасы слез.       - Ты снова рисовал сегодня? Стоит ждать портрета на моем ложе? – вопросил он вдруг, прерывая тишину, заполняемую только треском от огня.       Это тоже стало некоей традицией. Раз уж на всех картинах юноши всегда был изображен только один человек, так разве не было правильным отдавать те ему? Феликс стал привыкать ко всему тому, что делал Хенджин, и, конечно, против вовсе не был. Хотя тоска и грусть все так же проходили красной нитью через все его работы, как бы художник ни старался изобразить иное.       - Сегодня нет. Я увлекся книгой и не успел ее закончить. Займусь этим завтра, - отвечал ему Хенджин.       - С какой поры ты увлекся чтением?       - Знаешь, в народе говорят, что двое людей, которые проводят время вместе, перенимают повадки друг друга, - сказал юноша, упершись в свои колени, наблюдая, как свет огня играл на белоснежной рубахе и таких знакомых волосах. – Особенно если они в добрых отношениях.       - Не припомню, чтобы перенял у тебя привычки, - возразил ему тихим голосом Феликс, будто сам в то не верил.       - При мне ты все же стараешься держать себя в руках, лишь порой срываясь. Быть может, в том причина? – предположил Хенджин. – Ты подстроился под меня. Стал чаще есть, больше говорить. Это греет мне душу. И пусть ты скрытен, я знаю, что не ненавистен тебе. А это уже изменившиеся повадки.       - Это не то, что зависит от моей воли, верно? – задал он вопрос в пустоту, словно не посылал его кому-либо, да и ответа не ждал. «Это» привычки, действия, эмоции? Что же скрывалось под таким незамысловатым словом?       На самом деле, таких загадочных слов без ответа Хенджин насчитал довольно много. Он знал, что никогда не получит ответ, что они значили, но каждый раз не мог не замечать их. Феликс будто разговаривал с невидимым для взора собеседником, порой забывая о существовании юноши рядом. Свой мир, который воссоздался за годы, прожитые в отдалении от людей, в полном одиночестве.       И Хенджин знал, что любопытство к добру привести не сумеет, однако ответы на вопросы он мог получить только своими силами. Те, которые могли всплыть наружу только из головы Феликса, связанные с его чувствами и мыслями, разумеется, увидеть он был не способен. Тогда же возникла иная мысль, которая не давала ему спать в ту ночь, даже глаз сомкнуть на несколько минут.       Едва небо стало светлеть, выгоняя с бескрайнего полотна звезды, что становились все бледнее, исчезая постепенно, он шагнул к окну и, присев на подоконник, стал вглядываться в утреннюю картину. Минуты встречи дня и ночи обладали невероятной бурей чувств, от чего-то заставляя сердце в груди трепетать, будто в ожидании необыкновенного, что принесет за собой следом новый день, но то еще впереди. А пока солнце и луна тихонько вели короткую беседу меж собой. Беседу на языке, который недосягаем для людского слуха и понимания.       Заручившись одной лишь надеждой на то, что не встретится с монстром по пути, что его собьет со следа запах Феликса, которым пропитался плащ, накинутый на плечи странника, Хенджин ступил во мрак утреннего леса. Лишь оранжевые лучи рассветного солнца пробивались сквозь густую листву, заросли и ветки. Птицы бодро распевали свои мелодии, приветствуя новый день.       Страх перед возможной встречей с недругом затмевался любопытством и искренним желанием понять того, кто вдруг стал центром его мира. Быть может, это время, которое заставило Хенджина остаться наедине с единственным человеком в этом месте. Возможно, нечто совершенное иное. Однако юноша сомневался, что даже сработай этот трюк с плащом и запахом Феликса, он решится теперь уйти. Хенджин сможет сделать это в любое другое время, а сейчас, пока у него еще есть возможность, шанс побыть с ним дольше, он знал, что будет соглашаться на это каждый раз.       Поиски Феликса оказались не столь долгими, как он думал. На это был целый день, поскольку он возвращался вместе с закатом, а то и после него. Но солнце еще не было высоко в небе, когда странник увидел знакомые черты крылатого юноши, который сложил крылья, опустившись на землю.       Он сидел там, опустив голову, уперев руки в твердую землю. Свои хрупкие и холодные руки, которые не так давно столь охотно еще позволяли греть себя горячим большим ладоням Хенджина. Тот мог лишь представить сейчас, как мелкие камни оставляют следы на бледной коже. И только с трудом сведя с него взор, странник заметил алое пятно, над которым он нависал. Пышная, красивая роза, которая полностью распустилась, будто одаривая этот мир в последний раз своей красотой.       «Звезда сияет ярче всего перед тем, как погаснуть навсегда»       Цветы хрупки и беспомощны в начале своего пути. Они набираются сил, растут только для одного момента в своей недолгой жизни. Момента, когда из бутона на этот свет выглянут лепестки. Сначала робко, будто поглядывая на мир, страшась его. Затем смелее покидая свой кокон. Но с той поры их время невероятно коротко. Полностью распустившийся цветок красив, но хрупок, что едва ты прикоснешься к лепесткам, те готовы осыпаться.       - Прошу. – Голос, что дрогнул на этом слове, привлек вновь внимание Хенджина. Феликс говорил негромко, но было слышно, что слова давались ему с трудом. – Дай мне больше времени. Я впервые в жизни прошу о нем. Впервые в жизни мне не хочется, чтобы оно так скоро шло. Уходило безвозвратно, издевательски насмехаясь надо мной.       Странник затаил дыхание. Кажется, то чувство, которое Феликс вкладывал в свои слова, он лицезрел у юноши впервые. Он видел безразличие, грусть и боль, заинтересованность, увлеченность. Но то отчаяние, которое послышалось Хенджину, никогда прежде. Он молил несчастный цветок, будто тот мог слышать, дать то, чего желал человек, который обращался к нему.       - Я никогда прежде не просил ни о чем. Мне было все равно, - продолжал этот странный разговор Феликс. – Но не теперь. Я… Не знаю, что переменилось. Только хочу иметь больше минут, дней, недель или, быть может, месяцев.       Но отчаяние не увенчалось успехом. Только мучительная тишина, которая давила, словно тяжелый груз. Будто издеваясь над горем и мольбами человека, цветок печально сбросил на землю один из своих лепестков. Тот плавно опустился на землю, откуда следом Феликс взял его в свои пальцы, бережно уложил в свои ладони, сложенные вместе и чуть поджал их, горюя по утрате.       - Жестокости твоей нет предела. Как и было всегда, - проговорил юноша над лепестком и умолк.       Хенджин не знал, что должен был сказать или почувствовать в этот момент. Какая-то непонятная горечь стянула ему грудь. Он не понимал в полной мере, что видел перед собой, но взирать на Феликса в подобном виде было очень больно. Странник едва сдержал в себе порыв ринуться к нему, обнять крепко, как раньше, но юноша мог не оценить подобный порыв любопытства в момент, который явно должен был принадлежать только ему одному.       Преодолев самого себя, он натянул капюшон на голову и ступил прочь. Сухая ветка хрустнула под его ногой, но Хенджин не обратил на нее внимания. Он увидел то, что хотел, но не до конца понимал, что именно. Зато чувства обмануть было невозможно. Они твердили только о том, что Хенджин взирал на главную боль в жизни юноши.       Феликсу показалось, что он услышал странный треск и обратил свой взгляд туда, откуда он исходил. Однако никого рядом не оказалось. Только ветер, который проник в лес через кроны деревьев и встревожил траву и сухую листву.