Чудовище и Роза

      Паника обуревает каждого человека, даже если тот кажется безмятежным и спокойным. Когда находится точка, столь ощутимо имеющая вес в жизни, любой из нас испытает то неприятное чувство, от которого хотелось бы убежать. Хенджин знал, что беспокойство его беспочвенно, ведь Феликс ни раз покидал пределы дворца, однако после прошедшего дня и явного бессилия в теле юноши, страх перекрывал здравый рассудок.       Он знал дорогу, по которой ступал тогда в лесу, поэтому на сей раз шаги его были уверенней, а о монстрах юноша не думал вовсе, поскольку запах Феликса с плаща, да и сам Хенджин, что пропитался им за две ночи, проведенные в его постели, должны были отпугнуть их.       Лес едва просыпался, в воздухе повис запах сырости, и ноги Хенджина промокли, ступая по траве, на которой еще не успела высохнуть роса. Знакомое старое дерево, за которым он прятался в прошлый раз, стало прекрасным ориентиром, и он замедлил шаг, чтобы быть несколько тише. Он прислонился к его стволу, затаив дыхание.       Хенджин глядел на него, сложившего крылья за спиной юношу, что сидел, склонив голову над умирающей розой. Каждый день он прозябал над ней, будто страшась того, что придя однажды вновь, не увидит на цветке более ни одного алого лепестка. И казалось, что вместе с ней угасал и он сам. С каждым прошедшим днем попросту начинал увядать, словно растворяясь, исчезая из этого мира.       Картина перед его глазами устрашала и манила одновременно, когда существо, которого боялись все вокруг, изо дня в день стерегло один несчастный цветок.       - Охотник из тебя вовсе никудышный, - промолвил Феликс, и юноша вздрогнул. Его поймали, и более не было толку прятаться.       - Давно знал, что я наблюдаю за тобой? - вопросил Хенджин, подошедший ближе к нему. Однако Феликс даже не шелохнулся, лишь взглянул на него, приглашая сесть рядом.       - В прошлый раз обратил внимание, однако думал, для чего тебе это. Да так с ответом не сошелся, - поделился он.       - Что это? - Парень кивнул на розу.       - Это причина того, почему я еще жив, но и отражение моей скорой погибели, - печально улыбнулся Феликс. - Она цветет уже пятый год. Когда будет ровно пять лет со дня, как она распустилась, роза зачахнет. И заберет с собой мою истерзанную душу. Вскоре мы вместе покинем этот свет, и люди смогут зажить спокойно.       От того сколь непринужденно, даже умиротворенно с неким благоговением он делился своей судьбой, Хенджину становилось не по себе. Разве тот, кому отведен столь короткий срок, может так говорить?       - Со дня, как ты спас меня от верной смерти, меня гложет одна лишь мысль, - молвил он. - Почему же среди людей тебя считают самым страшным монстром?       Феликс умолк на некоторое время, будто раздумывая стоит ли говорить то, что послужило бы разом ответом на все вопросы Хенджина. Казалось, что теперь у него просто не было выбора, хотя продолжай он молчать, точно знал, что странник не стал бы давить и пытаться добиться своего силой. Но смысла утаивать все уже не было. Все равно время движется вперед и неумолимо приближает то, чего он столь долго ждал. И тогда Феликс все же сделал выбор, раскрыв двери в ту тьму его внутреннего мира, куда никогда не должна была ступить нога ни одного человека. Более никогда.       - Люди сложны и просты в равной степени, как бы то ни звучало, - улыбнулся Феликс, перебирая в пальцах прядь светлых волос. - Я поделюсь с тобой историей одного человека. Ты чужестранец, а вблизи здесь эту историю знают все. Он родился в прекрасной семье, рос с двумя сестрами и чудесными родителями. Говаривали, что он родился в ночь полнолуния и тут же был освещен светом луны. Поэтому его кожа была подобна изящному фарфору. А на другой день солнце озарило его лик, рассыпав по коже веснушки. Так он стал считаться дитем луны и солнца. Он рос, краса его становилась только ярче, а люди кругом с упованием глядели. Да только за ней усмотреть ничего более не могли. Он старался совершать благие поступки, однако похвалу всегда получал за шелковые золотые волосы, нежную кожу, да точеные черты лица.       Однажды дочь герцога из земель неподалеку услыхала о красивом юноше, что жил в крестьянской семье, и пожелала выйти за него замуж. Юноша отказал ей, и озлобленная его ответом девушка пожелала мщения. Она попросила старую колдунью ей помочь. На утро он почувствовал боль, которая прожигала его спину, будто к ней прикладывали раскаленные угли. Из его спины стали расти крылья. Сначала они были маленькими и прекрасно скрывались за одеждой, но со временем спрятать их становилось все более сложным испытанием.       Люди прознали об этом, стали страшиться. Его некогда добродушные глаза цвета свежей травы им почудились ужасающими, горящими змеиной хитростью, прожигающими. В конце концов, он скрылся в темном лесу, дабы недуг не коснулся его семьи. Он без сил бежал, куда глаза глядели, а за ним только и поспевали люди, желавшие убить уродца. Тогда за его спиной появилось огромное чудовище, которое разогнало желавших мщения крестьян. Юноша испугался его, упал на землю, умоляя о пощаде. Под его рукой выросла роза, а монстр вовсе не желал его убивать. Тогда перед ним очутилась та самая колдунья. "С этих пор одно лишь твое присутствие в мире будет рождать на свет монстров в этом лесу. Через пять лет, когда роза испустит свой дух, ты погибнешь вместе с ней". Его самого прозвали чудовищем, и юноша скрылся в заброшенном замке, который годами ранее пережил набег разбойников, да стал ждать, когда же придет срок, отведенный ему колдуньей.       Хенджин слушал и не смел его прерывать, все более поражаясь тому, что же довелось пережить несчастному существу, ставшему ненавистным всеми. Тем, кого желали убить более всего на свете. Он протянул руку, коснулся маски на его лице, на мгновение задержавшись, словно выжидал, как поступит Феликс. Тот только чуть вздрогнул, но не отстранился и рук его не убрал. Ладони юноши сжались крепче, он зажмурил глаза, набираясь смелости. Хенджин провел путь к его затылку, задел пальцами завязки и медленно развязал их, стягивая маску с юноши.       Дыхание в его груди задержалось и не смело двинуться, а в сердце что-то больно кольнуло. Странник осторожно, будто страшась причинить боль, коснулся подушечками пальцев синяков, что глубоко залегли под глазами, бледных щек, усеянных веснушками, острых скул, которые только больше подчеркивали худобу и хрупкость тела. Ресницы Феликса дрогнули перед тем, как веки все же распахнулись, и он с опаской глядел на Хенджина. Лицо его было все так же красиво, но отчетливо в его чертах юноша видел, как погас свет, который, наверняка, когда-то ярко сиял в Феликсе. Глаза пусты, более не верившие ни во что светлое в этом мире. Таков лик человека, потерявшего сам смысл жизни?       - Прошу, не смотри на меня, - взмолился юноша, отводя взгляд и натягивая сильнее капюшон своего плаща.       - В твоем лице я не вижу самого главного, - продолжал странник, не пытаясь его остановить действиями. Лишь словами.       - Красоты? Света кожи без синяков? Ясности взора в жутких глазах? - с усмешкой предполагал Феликс.       - Счастья и воли к жизни, - возразил Хенджин, ловя его удивлённый взгляд на себе. - Твои волосы, подобно солнцу, сияют золотом. Кожа белоснежная, веснушки, как звезды на небе в безоблачную ночь. Да есть ли смысл в этом всем, коль радость самой жизни покинула тебя?       Феликс чувствовал, как неприятный ком подобрался к горлу - вестник шествующих за ним слез. Он опустил взгляд на свои руки, дабы Хенджин не сумел увидеть его в подобном свете. Без маски на лице ему казалось, что он как на ладони. Все его чувства, эмоции, даже мысли.       Ладони Феликса же вовсе не дарили ему умиротворение, а лишний раз своим холодом и слабостью напоминали о том, как короток отведенный ему срок. Тогда их коснулся Хенджин, сжимая крепче, обжигая своим жаром.       - Силы покидают меня. Я знаю, что скоро придет мой час, - с улыбкой молвил Феликс, хотя в глазах его все также стояли слезы.       - Это все так несправедливо, - не сдержал свой гнев Хенджин, и юноша все же взглянул на него. По его щеке скользнула слеза. Предательница проложила путь по бледной коже и затерялась где-то на шее.       - Жизнь несправедлива. Будь это сказка, колдунья была бы доброй, а я плохим по своей сути изначально. И все это было бы моим уроком. Однако это не урок и не сказка. Это наказание, проклятие. Ничто иное, – продолжал он тихо говорить, перебирая пальцы странника в своей руке. – Настоящая жизнь куда более жестокая. Когда-то, в те годы, когда я жил с семьей, мне нравилось убегать в книжную лавку. Денег на то, чтобы купить все то, что мне так хотелось, не было. Но дядюшка хорошо знал меня, позволял брать их почитать, а после возвращать ему. Тогда мне нравились истории про сказочные приключения и любовные истории со счастливыми концами. Теперь же... Мой удел трагедии. Лишь в них показывают то, сколь несправедливой бывает наша жизнь. И лишь в этом теперь я вижу истину...       Хенджин желал унять его боль, сделать что угодно, что было ему по силам, дабы улыбка, которая касалась его лица, была счастливой, светлой, отражала легкость. Но в ней сейчас он видел только тяжесть того бремени, что досталось Феликсу. И пусть его назовут глупцом и умалишенным, едва узнают, что в то мгновение, когда он увидел истинное лицо юноши, узнал то, что тот нес за собой, лишь больше пожелал никогда не отпускать его руку, держать ее столь крепко, чтобы та более никогда не охладела. Отдать все свое тепло – звучит не так уж плохо.       Хенджин подвел его ладонь к себе, осторожно коснулся губами кожи, столь невесомо, что, не следи Феликс за каждым его движением, мог бы попросту не почувствовать этого жеста. Но он видел, он чувствовал... А следом ощутил, как по телу это касание отозвалось, словно рябь на воде, когда на ее гладь опускается опавший с дерева листок.       И Феликсу безмерно хотелось отдалиться, убрать руку, не привязывать его к себе и не привыкать самому к такой нежности, которая ему была неведома. Но это желание было ложным, самым лживым из всего, о чем он когда-либо думал. Истина была в ином. В том, в чем по сей день он боялся признаться сам себе. Если чувство закопано где-то глубоко внутри, то затеряться ему труда вовсе не составит. Едва ты его озвучишь, как оно вылетит, засядет в сознании, и ты более никогда не сумеешь от него избавиться. Быть может, поэтому Феликс не позволял себе мечтать о чем-то большем, даже находясь наедине с самим собой. Он просто не видел смысла в том, чтобы себя терзать.       - «Звезда сияет ярче всего перед тем, как погаснуть навсегда», – повторил он вслух слова, что преследовали Хенджина с того дня, как он прочитал ту книгу. – Может, за день до своей погибели и я сумею обрести умиротворение хоть на короткие часы, которые станут сладостным подарком судьбы. Или мои дни яркого сияния и улыбок настали в тот день, когда я встретил тебя в лесу? Тогда судьба оказалась еще более жестокой, чем я мог представить...       Несколько недель, даже пару лишних дней... Разве просил он о чем-то большем? Глядя на эту несчастную розу, ставшую часами, что отмеряли остаток его жизни, Феликс не молил об исцелении или чудесном избавлении. Он не желал чего-то большего, чем крохотную каплю из бесконечного потока времени. Однако жизнь была скупа даже на эту каплю.       - Если звезда собирается погаснуть, то я зажгу ее вновь, – пылко проговорил Хенджин, глядя ему в глаза с такой верой в сказанное, что Феликс невольно умолк, не зная, способен ли вообще подобрать слова. – Ты нежен и хрупок, но вместе с тем невероятно силен своим духом. Ты добр и помогаешь даже тем, кто желает тебе смерти. Ты трудолюбив, заботлив, умен и начитан. Я полагал, что не посмею задерживаться где бы то ни было на этом свете. Мой путь всегда будет впереди, у самого горизонта. Но теперь я вовсе не хочу покидать тебя. Одна эта мысль причиняет мне неистовую боль.       - Люди падки на чувства, что оказываются мимолетными, – все же ответил ему Феликс. – Они желают окунуться в них, но едва первое блаженство проходит, а последующие чувства притупляются, люди холодеют, отступают. Противоречат даже своим собственным словам и обещаниям.       - Ты все же полагаешь, что я такой же? – спросил Хенджин, но взгляд, которым его окинул юноша говорил сам за себя. Разумеется, нет. Но Феликс не признается в этом не то что вслух, даже самому себе. Ему будет куда проще закрыть свои истинные мысли так глубоко в своем сознании, что найти их, не заплутав во тьме, окутавшей его годы ранее, будет совершенно невозможно.       Хенджин осторожно коснулся пряди светлых волос, заплетенных в небольшую косичку, обвел плетение пальцами и нежно провел ими по лицу Феликса, что не сводил с него взгляда. Может, это игра его воображения, то, чего бы он желал на самом деле, однако где-то в глубине этих глаз, лишенных сияния жизни, он все еще мог разглядеть крохотные искры от слабого, но все же желания еще побыть на этом свете, ощутить все те чувства, которые сейчас еще были чужды и незнакомы, но трепетно оберегаемы.       И взгляд метнулся в миг по его чертам. Незримая муза его картин, небольших зарисовок, которые он каждый день вносил в свой потрепанный блокнот. Хенджин взгляда не смел отвести от юноши, отнюдь не из-за того, что тот оказался краше, чем он мог себе представить. Каждая веснушка, каждое вкрапление в глазах, каждая трещинка на потрескавшихся губах, которые он терзал зубами от волнения всякий раз. Все это было пропитано той историей, которую Хенджину хотелось бы изучить со всех сторон, узнать обо всем, что только возможно.       - Чем же безумие отличается от этого чувства? – вопросил странник, не смея давать этому ощущению названия. Оно могло бы напугать Феликса, который и без того дрожал рядом с ним, будто осиновый лист по осени, готовый опасть на землю.       - Избыток чувств люди часто называют безумием. И то разве не верно? – ответил ему юноша. – То, что дурманит рассудок, не позволяет мыслить здраво, мы сразу называем сумасшествием, а того, кто ему подвергся умалишенным глупцом. Тот, кто добровольно идет на то, чтобы потонуть в них, иначе называться и не может. А спасти его никому не по силам, покуда поток этот не пройдет вместе с былым наслаждением. Да только зачем это безумие тому, кто на пороге смерти?       - А имеет ли жизнь смысл, коль ни разу его не ощутим мы? – На эти слова Феликс не нашел ответа, да только под пристальным взором темных глаз все равно не смог бы хоть что-то высказать. Он проигрывал, не мог более одерживать верх над всем, что творилось вокруг него, человека, который эти годы мечтал об одном только избавлении. Феликс проигрывал судьбе, времени и жизни. А более всего одерживал победу над ним Хенджин, с которым споры не прекращались с первого же дня их встречи.       Странник завораживал взглядом, что метался от глаз к щекам, затем к губам. Творческая натура весьма интересна. Художники, поэты, музыканты созданы из одних лишь чувств. Скрывать их, прятать в себе, не показывать, не позволять самим себе их ощущать для них сродни самой погибели. И кем был он, простой художник, чтобы поступать иначе, когда душа металась изнутри, причиняя боль? Кем он был, чтобы отрицать, что думы дней последних крутились вокруг одного юноши, что сбежать от него пытался всякий раз, когда их судьбы начинали переплетаться? Кто он такой, чтобы губить в себе желание ощутить, сколь сухие, мягкие или влажные эти приоткрытые губы человека, сидящего напротив?..       И едва Хенджин сделал шаг навстречу, не сводя взора с его уст, приоткрытых, вдыхавших воздух, так необходимый в эту самую минуту, как Феликс отстранился, опустил голову, прикрыв глаза, будто старался навеки отвернуться от реальности, творившейся вокруг.       - Не нужно, – молвил он, едва сам веря в то, что ему хватило сил сказать эти пару слов. – Прошу...       - Прости... – тише извинился странник, вовсе не почувствовав обиды, только горькое разочарование, виновником которого он не посмел бы назвать Феликса.       Хенджин боялся того, что юноша сейчас отдалиться, уйдет, не пожелает более его видеть. Однако Феликс и не думал так поступать. Он обернулся и взглянул на розу, вид которой становился все хуже день ото дня. Она печально сбросила с себя лепесток, что опустился на предыдущие, уже иссохшие за прошедшее время. Издевательство ее отозвалось болью в сердце у юноши, и он облизнул пересохшие губы, подсел чуть ближе и прижался к Хенджину, опуская голову ему на плечо. Странник только почувствовал, как его крылья встрепенулись, распахнулись за спиной, словно отделяя их непреодолимой стеной от цветка. В одно мгновение стало как-то легче.       - Так намного лучше, – сказал Феликс, опустив ладонь на колено Хенджина, кончиками пальцев касаясь его сквозь ткань штанов. – Я так устал. Хочу погрузиться в сон хоть ненадолго. Это очень страшно, когда в голове одни только воспоминания.       - Поспи. – Хенджин запустил ладонь в его волосы, нежно оглаживая, позволяя расслабиться. – Я буду здесь, чтобы оберегать твой сон.       Феликс не смог сдержать кроткой улыбки, коснувшейся его губ. На плече странника было многим спокойнее, чем в теплой постели, и едва нос уловил знакомый запах человека, ставшего этому причиной, сон стал его охватывать всецело.       Солнце поднималось выше, предрекая солнечный летний день. Ветер пробирался сквозь заросли, заставляя шелестеть траву и сухие листья, касался волос, кожи, белоснежных перьев на крыльях юноши. И никогда бы он не осмелился рассказать свою историю целиком. И все условия, что были ему даны. Все же это было невозможно, так что и лишний раз напоминать себе, как несбыточна теперешняя тяга к жизни, вовсе того не стоило.       Лишь тогда проклятие будет снято, когда найдется тот, кто сможет полюбить истерзанную душу, спрятанную за некогда прекрасной маской.