Чудовище и Роза

      Спокойное благоговение в минуты счастья и покоя более всего для нас бесценно. Люди, в большинстве своем, ищут на протяжении всей жизни именно его, чтобы ощутить уют, умиротворение и расслабление, так необходимое, дабы душа наша сумела напитаться и исцелиться от тягот.       Феликс уже давно не испытывал этого чувства. Ему казалось, что оно растворилось где-то в пустоте навсегда. И кажется, впервые за долгие годы он начал спать спокойно, испытывать то самое горестное расставание со сладостным сном, когда солнце настойчиво светило, призывая проснуться скорее. Прежде, ночи его были бессонные, но тело, истощенное от подобного обращения к себе, заставляло поспать хотя бы пару часов, которые заканчивались неприятным осадком после очередного кошмара.       Он чувствовал под рукой что-то мягкое и теплое, вздымающееся и опускающееся. Веки с неохотой распахнулись, и Феликс разорвал остатки сна, оглядываясь. Подняв взгляд чуть выше, юноша увидел еще спящего Хенджина, который закинул на него свою руку и аккуратно прижимал к себе всю ночь. Феликс спал на животе, уложив голову на его плечо, а рука покоилась на груди, которая и двигалась под ладонью.       Прошлой ночью Феликс не возвратился в библиотеку. Он остался спать в покоях Хенджина, впервые за долгое время проводя ночь на нормальной кровати, а не ее подобии, которое сам соорудил среди книжных стеллажей.       Феликс поднялся над странником, оглядывая его расслабленные черты лица, без эмоций, только покой и уют. Это ведь они и есть? Он осторожно убрал прядь темных волос от лица Хенджина, провел в воздухе, близко к коже, но не касаясь ее, над линией брови, векам, отмечая его длинные ресницы, изгиб носа, пухлые губы, те были чуть приоткрыты. На них Феликс задержался, вспоминая прошедший день и то, чего не произошло. Вернее, то, чему он не позволил случиться. И вероятно, так оно было лучше.       Юноша облизнул свои сухие и потрескавшиеся уста. Его ладонь дрогнула, и он коснулся кончиком пальца нижней губы Хенджина. Феликс не собирался этого делать, но невольно отметил, что та была мягкой.       - Доброе утро, – произнес парень, заставив его отстраниться, усаживаясь на постели и поджав крылья за спиной, будто провинившийся ребенок. Хенджин, едва взглянув на него, не сумел сдержать улыбки. Но смущать его больше не желал, так что поднялся следом, прогоняя остатки сна. – Хорошо спал сегодня?       - Лучше, чем обычно, – признал Феликс, опуская взгляд на свои ладони, упирающиеся в колени.       Говорить что-либо еще он не желал. Поднялся на ноги и ступил к столу с кувшином с водой. Нужно было немного освежиться и проснуться, прежде чем начинать новый день. Феликс задумался и о том, что вечером неплохо было бы растопить старую купальню. Дров там хватало, а вот воду из колодца предстояло натаскать.       Он сел напротив зеркала и замер, словно впервые увидел свое отражение. Феликс ненавидел его, не желал смотреть на себя дольше, чем то было необходимо. Каждая черта напоминала о его истории, которая отдавалась болью до самых кончиков волос. Синяки под глазами стали чуть менее отчетливыми. За одну ночь крепкого сна они не исчезли бы навсегда, но это было куда лучше, чем обычно. Феликс сжал ладони в кулаки, стискивая ткань своей рубахи.       На его плечи опустились чужие ладони, скользнули вниз к локтям и проложили путь до талии. Хенджин нагнулся к нему, бережно обнимая со спины, отвлекая от посторонних мыслей.       - Не думай ни о чем, – вполголоса проговорил он, опускаясь к плечу Феликса и утыкаясь носом в его волосы, прикрывая глаза в невероятно странном, но таком правильном умиротворении. – Будут пожелания к завтраку?       Феликс сначала ничего не ответил. Его ладонь опустилась поверх руки Хенджина, обвела костяшки, провела по указательному пальцу медленно, будто проверяя, насколько тот длинный. Кисти самого юноши были маленькими и хрупкими, с легкостью могли бы затеряться в хватке странника.       - Приготовим сегодня вместе? – предложил Феликс, глядя через отражение зеркала на него. Хенджин коротко кивнул, не желая отпускать его. – А после хочу отвести тебя еще в одно место.       Он не стал спрашивать о том, значило ли это, что юноша не пойдет вновь охранять, как верный страж, тот злосчастный цветок. Ответ был очевиден, а вопрос мог все испортить. Если нынешний покой будет держаться на этом, то он согласен пойти на что угодно, дабы и далее видеть Феликса таким.

***

      Готовить вместе оказалось не столь сложно, сколько затратно по времени, как бы странно то ни было, ведь в народе всегда говорили, что лишняя пара рук может его припасти. Однако это вовсе не касалось двух юношей, у каждого из которых было свое мнение о том, сколько стоит добавлять сушеных трав, воды, насколько горячим должен быть даже чай, чтобы ощутить его вкус в полной мере и при этом не обжечь язык.       - Зальешь мяту и сушеные ягоды смородины сразу, попросту их сваришь. Нужно сначала залить кипяток, а после кидать их в него. Тогда вкус будет свежее, – объяснял с небывалым прежде энтузиазмом Феликс.       - Велика ли разница между тем, что добавлять вначале? – не поддерживал его Хенджин, однако улыбку сдержать не мог. Юноша недоумевал от его слов весьма забавно, будто не было в мире сейчас ничего важнее этого чая с мятой и смородиной.       - А есть ли разница между тем, чтобы сначала вскопать землю или посадить семена? – вопросил он в ответ, забавно задирая свои брови. Его мимика оказалась весьма живой за треснутой маской. Прежде Хенджин, разумеется, этого увидеть не мог, поэтому теперь наслаждался каждым мгновением проявления эмоций Феликса, подмечая каждое про себя.       Он все еще страшился своего отражения, не желал глядеть на себя, но и Хенджину более не запрещал этого, хотя и казалось иногда, что коснувшиеся лица светлые пряди волос, порой перекрывавшие его, делали это вовсе не случайно, а лишь потому, что Феликсу, будто была необходима передышка, возможность подкопить уверенность в себе.       Прежде Хенджину не приходилось задумываться о таких вещах, поскольку в его жизни не попадались люди, которые мыслили таким образом, так сильно беспокоясь о том, что кто-то может увидеть их лицо. С Феликсом для странника многое было в новинку, будто он познавал новые границы существования. Его жизнь текла стремительно, подхватывая своим быстрым течением и не позволяя на мгновение передохнуть. Но с той поры, как он здесь, рядом с юношей, все стало совершенно другим. И Хенджин не был против такого размеренного темпа, которым двигалась его жизнь, когда они вместе читали, наблюдали вечером за звездами, сидели у камина, готовили, ухаживали за садом. Мир словно стал медленнее, но не тоскливее, а умиротворяющим и уютным.       Солнце поднималось все выше, заглядывало в окна дворца, освещая давно опустевшие коридоры, по которым раздавались шаги, будто давно забытое эхо прошлого. Но это было самое что ни на есть настоящее, что напоминало о существовании самой жизни.       Феликс держал его за руку, не отпуская из хватки своей ладони. Хенджин не противился. Ему нравилось чувствовать тепло его прикосновения, пусть то и было позаимствовано у самого странника. Большие деревянные двери отворились, пропуская их в большой зал. Он помнил это место. Эти большие резные колонны с плющом, который охватил их со всех сторон, треснутые плиты на полу, хрустальная люстра. В ту ночь замок казался зловещим, а в дни одиночества в ожидании прихода Феликса наводил тоску. Сегодня же само солнце, что отражалось в стеклышках хрусталя, дарило этому месту завораживащей красоты вид. Именно этот зал, дальние двери которого в прежние времена позволяли господам выйти на улицу, чтобы подышать свежим воздухом и отдохнуть от музыки и танцев, более всего подвергся буйству природы. Теперь это больше напоминало красивый облик сада, в который поместили творения скульпторов.       - Это то место, где я узнал твое имя, впервые услышал твой голос, – вспомнил с улыбкой на устах Хенджин.       - Все люди придают вещам столь много символизма, наполняя их тем смыслом, который они и в помине не сумели бы в себе отразить, – усмехнулся Феликс.       - Словно ты не такой же, – отозвался он в ответ и отошел на шаг, делая поклон и протягивая раскрытую ладонь, будто джентльмен, приглашая спутника сопроводить его на бал.       - Ну... В некой мере я ведь тоже человек. – Юноша без сомнений вложил свою руку в его, позволяя вести вниз к центру зала.       - Самый настоящий. Более искренний и настоящий, чем кто бы то ни было, – возразил его словам Хенджин, вставая в центре зала под самой люстрой, вытягивая ладонь с рукой Феликса в сторону, вторую укладывая на его талию, ощущая сквозь рубаху, сколь тонкой она была. Он мягко привлек его к себе, ловя растеренность во взгляде, в каждой черте лица.       - У нас нет музыки, – заметил Феликс.       - Люди сами придумали себе правила. Кто сказал, что мы не можем танцевать без нее? – Хенджин улыбнулся и сделал шаг, увлекая юношу в медленный, бесшумный танец.       Феликс был не столь уверен, как его партнер. Он глядел под ноги, страшась наступить не туда, испортить удовольствие от момента. Поджимал губы, явно слишком сильно вовлекаясь в столь забавный для чужих глаз процесс. Хенджин это видел, не мог не заметить, как Феликс зажат. Он коснулся пальцами его подбородка, заставляя оторвать взгляд от их шагов и посмотреть туда, куда следовало сейчас.       - Во время танца принято смотреть в глаза своего партнера, – молвил парень, ловя взор глаз напротив.       Ответа он не получил, но тот был и не нужен. На одно мгновение показалось, что в некогда пустых глазах что-то заискрилось, словно сама жизнь возвращалась небольшими шагами, еще неуверенно, но тем не менее она была. Пальцы Хенджина скользнули по его щеке, опустились по нежной шее к плечу и возвратились на талию, продолжая вести в танце, не останавливаясь.       Два силуэта кружили по залу, будто призраки прошлого, когда в этом самом месте ноги гостей уставали от танцев, а уши от громкой музыки оркестра, дамам становилось дурно, и так удачно они падали в обмороки именно в те мгновения, когда рядом были джентльмены, которые прежде успели заинтересовать их. Разумеется, по чистой случайности прямиком в их руки.       И не было музыки, чарующих звуков инструментов, разговоров гостей, что, не стесняясь, обсуждали пары, кружащиеся в центре зала, шороха юбок, стука каблучков. Только неторопливые шаги, пение птиц за окном, редкий стрекот насекомых во дворе и трепетного стука в груди от невозможности отвести свой взор от того, кто был сейчас ближе, нежели когда-либо прежде.       Шаги замедлились, ослабла хватка рук, что дрогнули, когда дыхание, сбившееся после танца, создало новый шум. Щек Феликса коснулся легкий румянец вместе с ним. Хенджин не смел ни взгляда отвести, ни слова лишнего сказать, только глядя на него, борясь с желанием, возникшим столь внезапно, унять всю его боль в своих объятиях, позволить затеряться в них, забыть о всех тяготах, с которыми ему пришлось столкнуться. И никогда не отпускать.       - Как же знать справлялась с часами танцев? Целый день в поле утомляет многим меньше, – прервал тишину Феликс, внезапно отшутившись.       - Полагаю, правильный спутник им придавал волю к тому, чтобы вытерпеть боль в ногах на следующее утро, – поддержал его Хенджин.       - И все же музыка нам не помешает. – Он выбрался из чужих объятий, ступил по залу и коснулся старого рояля. Его гладь давно покрылась пылью, со скрипом Феликс освободил его клавиши и нажал на несколько из них. Звук не был идеален, но и неприятным для слуха назвать его было невозможно.       Хенджин прошел медленно к нему, когда юноша сел напротив. Его руки взметнулись над инструментом, и мгновение спустя зал наполнил его звук. Сначала тихая, едва слышная мелодия, понемногу набирала силу, нежной гармонией расползаясь по каждой трещине в плитах, по едва различимым узорам на стенах, канделябрах, что покрылись пылью и паутиной. Порой она сбивалась, когда западала клавиша, и звук фальшивил, но затем терялся вновь, будто любое несовершенство тут было вовсе не важно.       Хенджин словил себя на мысли, что даже дышать старается намного тише, будто боясь спугнуть трепетный миг. Он наблюдал, как тонкие пальцы Феликса парят над роялем, как дрожат его ресницы, когда он опускает веки, а затем распахивает их вновь, чтобы не сбиться, как трепещут от каждого его движения перышки на крыльях. От этого зрелища глаза не желали отрываться. Хенджин мог бы поклясться, что ни один вид, что он лицезрел прежде, не сравнился бы с тем, что было перед ним сейчас.       Мелодия стала затихать, пальцы Феликса медленно отыгрывали последние ноты, прощаясь с ощущением легкости от музыки. Юноша облизнул пересохшие губы, опустил ладони на колени и поднял взгляд на Хенджина, стоявшего бездвижно рядом. Лица Феликса коснулась нежная улыбка. Не вымученная, как прежде, а искренняя, умиротворенная и спокойная, что вкупе с блеском в его глазах заставило что-то дрогнуть внутри.       - Когда тебе нечем заниматься несколько лет, ты используешь все, что есть под рукой, – проговорил юноша, но Хенджин уже не вслушивался.       Он сделал шаг навстречу, склонился над клавишами рояля, уложил ладонь на голову Феликса и приблизил его к себе, касаясь своим лбом его, заглядывая в эти зеленые, совсем не змеиные, растерявшиеся глаза, ощущая сбившееся дыхание на своих губах и перебарывая в себе желание, что так и рвалось наружу.       Ему не нужно было ничего говорить, как и Феликсу что-либо отвечать. Это были бы излишние слова. В тот день Хенджин не сумел бы сказать ничего, кроме одного. Той мысли, что крутилась в голове и не отпускала. Он не желал терять Феликса никогда в своей жизни.