Политическое решение

Ирулан знала, что идёт в пасть к зверю. Не к политическому противнику — к женщине, которая имела полное право её убить. Она не торопилась. Каждый шаг к Пещере Кряжей был выверен, как ритуал. На ней был закрытый, скромный наряд её служанки — грубоватая ткань, приглушённый цвет, простая джубба без вышивки. Светлые волосы спрятаны, украшений нет. Ни намёка на величие Коррино. Сиетч Табр встретил её холодной враждебностью. Каждый шаг эхом отдавался в каменных коридорах, и казалось, даже воздух был пропитан недоверием. Начальник караула стоял у входа, избегая смотреть ей в лицо. Когда Ирулан приблизилась, он протянул ладонь. Она молча вложила в неё золотые монеты — тяжёлые, тёплые от её пальцев. — Ты ничего не видел, — тихо сказала она. Он кивнул. Из котловины в Пещеру вела узкая расщелина. Настолько тесная, что ей пришлось протискиваться боком, чувствуя, как камень холодно касается её рёбер. Секунда — и она уже внутри. Сиетч Табр встретил её с ожидаемой враждебностью. Она думала о том, как же ценны эти люди, воспитанные как воины, для Пола. Фримены, стоявшие у входа, молча пропустили её внутрь, следуя за гостьей. Местные не произносили ни слова, но их взгляды говорили за них. Они знали, кто она. Они знали, кем она была для Императора. Теряясь в тенях, они быстро разошлись по пещере. Законы пустыни до сих пор не стали ей родными. Запах сухого камня, подземной влаги, тлеющих трав казался слишком резким. Всё здесь было неприятным — до тошноты. Но всё это меркло перед тем, что её ждало впереди. Когда она вместе с Тианой посещала храм Муад’Диба утром, слуга Корбы, еще один религиозный фанатик, учтиво склонил голову перед Ирулан: — Благословение Дюны вам, Прекрасная Императрица. Ирулан едва заметно кивнула, сохраняя улыбку вежливого безразличия. Она знала цену этим расшаркиваниям. В последнее время сам Корба смотрел на неё, как на удачную инвестицию для укрепления собственного положения при дворе, оставляя ей одно из самых почетных мест во время богослужений, хотя понимал, что сама Ирулан никогда не примет их религию, и уж тем более не уверует в божественный культ Махди. Когда они с Тианой медленно шли вдоль колоннады к нише для молитвы, тот самый фанатик осторожно скользнул рядом с ней, как бы случайно дотрагиваясь до её мантии. Его рука на мгновение исчезла в складках её наряда, и Ирулан почувствовала под пальцами что-то тонкое, как лепесток — свернутый кусочек песчаного пергамента. Уже в полутьме ниши, присев на колени у каменного подиума, она едва заметно развернула крошечный клочок бумаги, написанный на древнем наречии фрименов чакобса: «Я должна поговорить с тобой, гафса. Наедине. Никто не должен узнать» Без подписи. Но она знала почерк. Это была Чани. И пока Ирулан раздумывала, борясь с неуютным предчувствием, она почувствовала на себе посторонний взгляд. Внимательный, слишком осознанный, слишком древний. Алия. Девочка все время таскалась за ней по пятам, пугающая внутри и невинная внешне. Маленькая законная дочь герцога Лето I Атрейдеса и леди Джессики. Сестра Пола. Та, кого Бене Гессерит называли мерзостью, ведь ещё в утробе матери она приняла на себя полное откровение Воды Жизни, пробудив сознание до невозможного уровня. Ирулан встретилась с испытующим взглядом Алии — бездонным, лишенным определенного возраста, лишенным милости. Стоя рядом с нянькой-фрименкой, она будто смотрела сквозь ее плоть. Сквозь кости. Считывала намерения. Девушка непроизвольно опустила глаза, ощущая, как от ее затылка до поясницы прокатилась холодная дрожь. Алия знала о послании. Конечно, знала. Но позволила этому случиться. И сейчас Ирулан стояла у входа в одну из глубоких пещер сиетча напротив своей соперницы, скрестившей руки на груди. К удивлению, лицо Чани было спокойным, хотя в глазах и читалась глубокая непримиримость. — Я думала, ты никогда не осмелишься прийти сюда, — сказала она вместо приветствия, оценивая её с ног до головы. Ирулан встретила её взгляд гордо, не менее остро. — Я не привыкла прятаться. Ложь. Она прекрасно понимала, что может умереть здесь. Чани могла выхватить нож и вонзить его ей в горло, как уже однажды пыталась. Могла отдать приказ своим людям схватить её и скормить песчаному червю ради милости Шаи-Хулуда. Могла просто отвернуться — и позволить пустыне сделать своё. Ирулан не имела понятия, что задумала бывшая наложница Императора, но понимала — Пол узнает, что она посещала её тут. Они никогда не были подругами, скорее — смертельными врагами. Причина визита должна была выглядеть максимально правдоподобно. Она могла бы использовать эту возможность для прикрытия. Собрав всю храбрость в невидимый кулак, Ирулан сказала то, что не давало ей покоя уже давно: — Бене Гессерит подмешивали тебе контрацептивы. Через меня. Ирулан ждала, когда предсказуемая вспышка гнева захватит фрименку и та сорвётся, но Чани не двинулась с места. Она несколько раз моргнула, ее дыхание было удивительно ровным, а губы сжались в тонкую линию. — Почему ты говоришь мне это сейчас? — наконец спросила она почти грубо. — Зная, что тебя тут никто не станет защищать. — Потому что ты должна знать. Потому что ты всё ещё можешь вернуться. Ирулан не знала, выдержит ли, если Чани воссоединиться с Полом. После того поцелуя. После всего. Но она устала от лжи. Её честь, её совесть, которую девушка всегда подавляла, были куда важнее. Оказывается, она была вымотана до предела интригами и тайнами, и только сила воли и гордость были ее спасательным кругом. Она затаила дыхание, готовая к пощечине, к удару крис-ножа, ко всему… Чани лишь развернулась. — Иди. — Куда? Чани подняла взгляд к куполу пещеры — прямая, жёсткая как натянутая струна, ее худое тело было до пят скрыто за длинной туникой. Фрименка оглянулась по сторонам, будто что-то проверяя. — Туда, где он не видит. Ирулан закатила глаза. Пол не мог не видеть. Её вера в подобное казалась бескрайне глупой — он всегда был на шаг впереди. Всегда. Маловероятно, что существовало место, неподатливое его влиянию. Чани забывала о том, что он без труда мог проникать в ее разум. Но она пошла. В ответ Ирулан закатила глаза, продолжая следовать за бывшей наложницей Пола и Они шли глубоко в сиетч, вниз, во тьму, по крутым каменным ступеням, пока они не превратились в узкие коридоры, ведущие к потаённым углублениям, похожим на лабиринт. Ирулан вдруг резко остановилась, как будто то, что она могла там увидеть, таило в себе огромную опасность. Народ пустыни желал ей смерти, что уже говорить о самой Кинез, особенно после того, как она узнала, что именно мешало ей подарить наследника любимому мужчине… — Я не доверяю тебе, и время этого не изменило, — отрезала девушка, пятясь назад к выходу, но фрименка неожиданно схватила её за запястье, жестоко, почти выламывая кисть. Ирулан пыталась вырваться, но хватка Чани была стальной. Силой она заставала ее идти дальше. Здесь, в полумраке кельи, жила старуха — слепая, едва дышащая, укутанная в темные ткани, похожие на саван, но всё ещё цепляющаяся за жизнь. Кинез уважительно опустилась перед ней на колени. — Я привела ее сюда. Львицу с белыми плечами. Чани без церемоний откинула капюшон ее джуббы и подтолкнула Ирулан вперед, вынуждая протянуть обе ладони перед собой. Ирулан поняла, что перед ней фрименский оракул, хранительница древних пророчеств, о которой она знала из книгофильмов об Арракисе — и ее существование все еще оставалось мифом даже для ее собственных людей. Беззубая старуха медленно подняла голову, словно почувствовав присутствие чужестранки, и заговорила: — В тебе есть свет… но не тот, что сияет ярко. Ты — тлеющий жар под пеплом. Муад’Диб. Его жажда, его гнев, его разрушения — не Атрейдес в нём говорит, нет… — её тяжелый голос превратился в шепот, — Харконнен просыпается в нём. Тот, кто никогда не насытится. Тот, кто желает не любви, а подчинения. Но… есть лишь одна женщина, перед кем склоняется его сущность. Он не может увидеть тебя в своем будущем и отталкивает, потому что его тьма боится быть… укрощённой. Ирулан судорожно вцепилась в края плаща, глаза её лихорадочно блестели. Старуха подняла морщинистую руку и коснулась воздуха перед ней, будто ощупывая незримые нити судеб. — Ты можешь бежать, можешь бороться, но высшие силы уже вплели тебя в узор будущего, и чем сильнее ты будешь пытаться разорвать их, тем больше боли принесёшь себе… и ему. Он увидел в тебе свою судьбу и выбрал тебя как равную еще тогда, когда вы были детьми. Ирулан пошатнулась. В голове зашумело. Огонь в очаге дрогнул, будто пустынный ветер проник в сердцевину скалы. Память вспыхнула — мальчик с тёмными глазами. Насмешливый. Внимательный. Ни один мужчина потом не смотрел так. В груди было пусто. Ледяной страх. И непрошеное тепло. Она чувствовала все сразу. И не знала, что делать. Старуха медленно повела пальцами по запястью Ирулан, словно читая в её крови что-то, что другим было неведомо. Её морщинистые руки были сухими, будто песок, который веками перекатывался по барханам, и она заговорила мрачно, неся в себе силу веков: — Ты осталась одна, дитя. Твои сестры — и не только они — отвернулись от тебя в миг, когда солнце ушло за горизонт и ты выбрала любовь. Ирулан не шевелилась. Старуха медленно провела кончиками костлявых пальцев по центру её запястья, там, где неистово бился пульс, декодируя знаки на коже. Она решительно сжала её ладонь, наклоняясь ближе и безумно улыбаясь, пустые зрачки впились в молодое испуганное лицо с удовлетворением — молочно-белые, как у тех, кто давно перестал смотреть на этот мир, но видел иное. — Ты была частью их великого плана, но ни одна из твоих сестёр не знает, кому ты принадлежишь. Ты принадлежишь ветру, что несёт перемены. Светловолосый ребёнок с глазами ночи… он приведёт фрименов к миру. Ирулан почувствовала, как что-то холодное пробежало по её позвоночнику. Она не могла поверить. Не могла осознать смысл этих слов. Её ребёнок? Абсурд. У них был один настоящий поцелуй. Один, в котором отчетливо считывался его плотский голод и страх одиночества. Он никогда не позволит ей большего. Ирулан перевела непонимающий взгляд на Чани, стоявшую чуть позади. Лицо фрименки было каменным, но в глазах тлело напряжение. Голос прозвучал уже в её голове: Ты принесешь в этот мир того, кто завершит начатое своим отцом и станет песком, который поглотит кровь джихада. Но если ты оступишься, и тебя, и его уничтожит темнота. Она качнулась и попыталась вырваться, но Кинез резко сжала её запястье, удерживая на месте. По мере того, как слова падали, словно капли воды на раскалённый песок, её скептицизм рос. Высшие силы? Судьба? Светловолосый ребёнок? Это было абсурдно. Она слышала уже достаточно сказок от Бене Гессерит. — Ты — не жертва, а путь к спасению. Прими свою роль, дитя, — прошептала старая фрименская ведьма, отворачиваясь от нее и возвращаясь в свой летаргический сон. — Или ветер перемен сметёт тебя с лица земли. Ирулан ощутила, как что-то невидимое сковало ее движения, запрещая ей покинуть келью прежде, чем она услышит последние слова пророчества. Храни тайну. Иначе тебя уничтожат. Ни его мать, ни он сам не позволят этому свершиться, пока не настанет час. — Вы бредите, — сказала Ирулан сухо и покачала головой, хмурясь. — Меланж сжёг ваш разум. Ни одно слово не имеет смысла. Сильная рука Чани вцепилась в ее косу на затылке и заставила повернуть подбородок, обращая внимание на грубо обтесанную стену пещеры прямо перед ней. Зеленые глаза Ирулан расширились, когда она внимательно всмотрелась в старую, почти рассыпавшуюся от времени фреску. Изображение было выцветшим, но ещё различимым — бледная стройная женщина, держащая в руках беловолосого ребёнка с чёрными глазами и оливковой кожей перед толпой фрименов. Лев и ястреб перекрещены. Её сердце сжалось — лицо женщины было неясным, но силуэт… — Это… безумие! — её голос сорвался. — Вы все сошли с ума! Она резко развернулась, намереваясь уйти, но голос Чани остановил её у самого выхода. — Что мешает тебе зачать? Пол уже давно не принадлежит мне, — тихо сказала фрименка. — И ты знаешь это. Ирулан замерла, словно невидимое лезвие прошло между лопаток. Слова Чани задели сильнее, чем любое пророчество. Ирулан промолчала. — Я слышала об этой легенде с рождения, — начала Чани, приближаясь. — Но не хотела верить. Долгое время думала, что если буду бороться, всё пойдёт иначе… Что моя любовь сможет спасти его. Но это всегда была ты. Старуха показала мне, что будет, если я останусь. Показа лица моих младенцев, что раз за разом умирают от болезни и войны, что бы я не предприняла. Мои дети принесли бы огонь, но твой — воду. Глухой удар раздался в её груди. Она не могла дышать. Её сердце стучало так, что, казалось, его могли услышать даже унылые стены этого древнего места. Но она всегда мыслила рационально: — Это явно часть Миссионария Протектив! — холодно усмехнулась Ирулан. — Ты столь же легковерна, как и остальные из твоего народа. Мой орден веками насаживал вам ложь. Видимо, и этот рисунок — часть их плана. Очнись, Чани. Кинез была непреклонной. — Я видела, как он смотрел на тебя, — продолжила та и горько усмехнулась, покачав головой. — Он сам не понимал этого… или не хотел понимать. Но по ночам звал тебя даже тогда, когда был со мной. Руки Ирулан затряслись. — Это… это работа сестринства, — выдохнула девушка, но её голос был непривычно-слаб. — Манипуляции. Инстинкты. Они хотели затянуть его в мою постель. — А ты сама не хотела? — Чани прищурилась, её глаза транслировали не просто затаённый гнев, а целый шторм пустыни, зреющий под веками. — Я не выбирала быть его женой или исполнять волю ордена. Я жила и продолжаю жить в клетке, которую построили чужие решения, — Ирулан прикусила губу, и в её глазах против воли мелькнули слёзы. Но фрименку это не впечатлило. — Ты правда думаешь, что Бене Гессерит могли управлять им? — процедила Чани сквозь зубы. — Он уничтожил бы их всех, если бы почувствовал хоть слабый след вмешательства в свою судьбу. Ирулан не знала, что сказать. Чани была права. — Почему ты ушла? — прошептала вдруг Ирулан. — На самом деле. Этот вопрос не давал ей покоя несколько лет — но слухи не казались правдивыми. Она всегда считала, что Кинез оставила его из-за политической игры, из-за того, что он выбрал династию вместо любви. Что фирменка устала от роли наложницы. Что даже у Ирулан, как у жены Императора, пусть и номинальной, было больше рычагов влияния. Чани закрыла глаза. — Потому что в нём есть зло, которое я не могу удержать. Я любила Усула. Мальчика. Свободного. Но не то, во что он превратился — в месть, кровь и власть. И ты, гафса — из того же теста. Ирулан побледнела еще сильнее — каждое слово Чани сочилось презрением. Она отшатнулась, будто от удара. — Хищник слушает того, кто смотрит на него без страха. Легко любить невинного юнца, но кормить с руки волка пустыни? Фреска на стене снова следила за ней, как приговор. Ирулан не боялась его тьмы. — Верь во что хочешь, — Чани отвернулась, оставляя её наедине с этим откровением. — Но это твой шанс закончить джихад. Даже если я ненавижу тебя и то, что он пустит корни в твоем лоне. Ирулан не боялась угроз — она слышала их слишком много в своей жизни. Заговоры, убийства, интриги — все это было привычным, почти ожидаемым. Но то, что сказала Чани, выбило ее из равновесия: — Ты должна зачать и остановить его, иначе не будет конца войне. Это требование оказалось страшнее любой ловушки, опаснее ядовитого клинка. Ирулан почувствовала, как дрожит. Остановить Пола? Она — против Муад’Диба? Сердце гулко билось, и, не разбирая дороги, она метнулась прочь из кельи. Песок хрустел под ногами, воздух был душным и тяжелым. Ей хотелось смыть с себя этот странный разговор, стереть его, как следы на песке. Почти не вникая в слова своих стражей, которых удалось подкупить утром, Ирулан приказала им двигаться быстрее. Светловолосый ребёнок. Тьма Харконненов. Остановить его. Она не знала, чему верить. Но впервые за долгое время она испугалась не за себя и своё положение. За него. Она не заметила, как на одной из улиц на окраине Арракина, недалеко от диспетчерско-контрольной башни космодрома, ее паланкин сбил с ног торговца с водой. Слова оракула и Чани все еще звучали в голове. Мужчина выругался по-фрименски, расплескав несколько капель из своей драгоценной амфоры. В обычное время Ирулан бы остановилась и извинилась — но не сейчас. Сейчас ей нужно было только одно. Исчезнуть. Бежать так далеко, чтобы забыть, как гулко прозвучали в ее сознании слова Чани.

***

Ирулан лежала на широкой кровати в своих покоях. Пустынная буря за герметичными окнами выла так, словно хотела стереть дворец с лица Арракиса. Песок бился о прозрачные панели с вкраплениями лазурита — тонкие прожилки синего в стекле казались замёрзшими молниями. Спокойствие настораживало, как молчание перед казнью. Ей было так тихо, что она слышала не только собственное сердце — и различала паузы между ударами. Она знала больше, чем должен знать человек её положения. И скрывала это. Допрос состоялся на следующий день после её возвращения из сиетча Табр. Пол не повышал голос. Он никогда не повышал голос. Он просто смотрел. И в этом взгляде всегда было больше угрозы, чем в крике. Ирулан стояла перед его столом, сложив руки перед собой на груди. Спина прямая. Подбородок ровный. Она позволила себе лёгкую усталость во взгляде — правдоподобную. Но не страх. Страх был бы подозрителен. — Любопытно, — произнёс он, не отрывая пальцев от донесения, которое внимательно изучал, — что ты так сильно рисковала собой ради правды. Этому не учат в Сестринстве. Она выдержала паузу ровно на два удара сердца. — Я просто устала носить это в себе годами. Пол поднял глаза. Едва заметная тень улыбки. Он проверял её. Она позволила ему поверить, что разыграла партию с контрацептивами. Что её «раскаяние» перед Чани — импульс, продиктованный моралью. Что её поход в сиетч — ошибка гордой женщины. И сыграла это безупречно. — Она никогда не вернётся. Его голос прозвучал так просто, так спокойно, что Ирулан сначала не поняла. Ирулан несколько моргнула, пытаясь проанализировать сказанное. — Кто? Она должна была спросить. Пол чуть склонил голову набок, изучая её. — Чани. Вот здесь она позволила себе крошечную ошибку — на долю секунды её дыхание замедлилось. Пол заметил. В глазах Ирулан мелькнуло что-то похожее на насмешку, но она быстро подавила столь опасную эмоцию. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела? — холодно спросила она. Ей нужно было оттолкнуть его. Не дать ему заглянуть глубже, если он вдруг захочет. В ответ Пол криво усмехнулся, безрадостно. Как мертвец. — Нет. Я хочу, чтобы ты знала правду. Ирулан сделала глубокий вдох. Девушка почувствовала, как по телу пробежал холодный озноб. Она уже знала правду. Но слышать это из его уст было иначе. — Она не могла зачать. Не из-за тебя и Бене Гессерит. Из-за меня. Ирулан не шелохнулась, но её губы разомкнулись, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Пол говорил медленно, с расстановкой. Как будто вытаскивал осколки из старой раны. — Я знал о вашем плане с самого начала. И позволял вам это. Иначе она бы умерла при родах. Его пальцы коснулись фамильного перстня Атрейдесов. Он смотрел на свои руки так, словно они принадлежали другому. — Я видел это. Тысячи раз. Её смерть. Его голос сорвался. — Я не мог её потерять. Ирулан застыла, не решаясь посмотреть на него в этот момент слабости. Он позволил Сестринству травить Чани. Не из расчёта. Из страха. И в этом было что-то… человеческое. Возможно, именно поэтому теперь Пол предпочитал держать Чани так далеко. Пророчества не всегда говорили правду, но каждое из них было для неё смертельным приговором. Ирулан не собиралась жалеть его. Он заслужил одиночество. Каждый кошмар. Каждый крик, который она слышала за стенами его покоев. Пол наклонился вперёд, и провёл ладонями по спутанным волосам. — И зачем ты рассказал мне это? Она видела, как дрожали его плечи, и когда Ирулан задала свой вопрос, он вцепился рукой в гладкую поверхность стола, словно больше не выдерживал подобной откровенности. — Потому что ты осталась. Вот здесь внутри неё что-то дрогнуло. Он поднял на неё потухший взгляд. Тяжелый, стальными иглами впивающийся в кожу, но Ирулан приняла его с великим удовольствием — сколько раз она смотрела на него так сама и не находила поддержки. Она не хотела понимать — как так произошло, что впервые за всё время этот человек — её муж, её враг — действительно открылся ей. Было ли это очередной игрой, чтобы усыпить её бдительность? Девушка переключила свое внимание на окно с очертаниями бесконечного песка в лунном свете, не желая больше всматриваться в его лицо. Она поклонилась, намереваясь уйти в свои покои и не пропитываться безумием своего мужа, но он резко остановил её движением руки, снова поднимая на неё свои темные глаза: — Подожди еще минуту, Ирулан. Девушка осталась стоять не месте, но приподняла бровь, демонстрируя свою настороженность. Она заметила, что он окончательно отложил стилус и дипломатическую переписку. — Твоя коронация состоится через несколько недель. Она не позволила себе ни радости, ни удивления. Только лёгкий наклон головы. Ей представлялось с трудом то, что Пол действительно считает её союзником. Более того, в свете последних событий и странных пророчеств ей бы очень хотелось сохранять холодный нейтралитет. Возможно, он наконец-то решил действовать прагматично — как настоящий представитель своего Великого Дома и властелин галактики. Чани была его прошлым. Его сердцем. Но Ирулан… Ирулан была здесь, с ним. Живая. Дышащая. Реальная. Ей казалось, что после их странной связи и после того поцелуя и сам Пол стал сторониться её компании даже сильнее, чем раньше. Он говорил о мире после джихада. О Гильдии. О Сестринстве. О перехваченном отчёте, где она внесена в чёрный список Бене Гессерит. — Ты доказала, что хочешь сохранить Империю, — сказал он коротко. Она не ответила. Потому что правда была сложнее. Пророчество могло сделать её матерью наследника. Светловолосого мальчика с глазами ночи. Того, кого Пол пока не видит. Того, кто появляется только в тех линиях, где он теряет абсолютный контроль. Возможно, он избегал её, потому что чувствовал что-то сам. Не понимал — но чувствовал. Ирулан знала, что не должна говорить ему. Пока не придет время. Уходя, она снова вспомнила слова Кинез — о том, что Ирулан была из того же теста, что и Пол Атрейдес. Её отец всегда повторял: «Мужчина и женщина — оружие в руках друг друга». Он учил её быть клинком. Прекрасным, смертоносным. Женщиной, рожденной не для счастья, а для долга. Но теперь клинок ржавел в ножнах. Пол… Ирулан зарылась лицом в подушку, вспоминая, как он смотрел на неё теперь — задумчиво, настороженно, сдержанно. Она понимала — где-то в глубине души он всё ещё опасался ее влияния и того, каким становился рядом с ней. Тот поцелуй… Его обожгло, но он больше не приближался. Боялся, что она подчинится приказам Бене Гессерит и превратит их союз в ловушку. Что использует его, чтобы родить потомка, в котором Орден узурпирует его кровь, его генетическую линию. Но Ирулан и сама не желала становиться инкубатором для чьих-либо планов. Этой ночью Ирулан снился кошмар. Она стояла в оранжерее, которая в ее сне все еще существовала — но розы были черными, увядшими. На мраморном полу, в центре зала у пустующего фонтана, сидел мальчик — крошечный, с золотыми волосами, похожими на её собственные, и темными глазами Пола. Он играл с тряпичной фигуркой Махди, ловко, почти равнодушно — маленькие ручки обвивали тонкие нити, словно паутина. И в тени за ним полукругом стояли Бене Гессерит, словно змеи. Они нашёптывали ребёнку: «Ты не принадлежишь им. Ты — наш. Твоя кровь — ключ» Ирулан протянула руку, чтобы схватить сына и унести прочь, но из-под её ладоней выросли крепкие корни. Он не узнавал ее, продолжая свою игру. Одна фигура отделилась от женщин в серых плащах — это была Преподобная Мать Гайя-Елена Моиям. Ребёнок доверчиво улыбнулся ей, не чувствуя подвоха. Воздух стал вязким, как мед. Преподобная Мать метнула на Ирулан короткий победный взгляд и взмахнула длинным рукавом. Невидимые черные нити сплелись на её губах, сшивая рот. Она боролась, захлёбывалась собственными рыданиями, беззвучными, будто в вакууме, и прутья чернильной лозы Салуса Секундус еще сильнее сковывали тело Ирулан силкам. Бывшая личная Правдовидица Падишах-Императора подошла к мальчику с благовением и со лживой теплотой, которую маленькая Ирулан знала слишком хорошо. Она положила руку ее сыну на плечо и прошептала: «Ты станешь тем, чем должен. И ни твой отец, ни твоя мать — никто не остановит нас» Ирулан проснулась с криком, в слезах. Знакомые очертания спальни медленно проявлялась сквозь тьму. Но ужас не уходил. Она судорожно хватала воздух ртом, будто песчаная форель, ощущая остатки видения на коже. И не могла остановить дрожь. Потому что знала — это не просто кошмар. Это было еще одно предупреждение. Она должна избегать зачатия, пока не выяснит, правда ли то, что говорил ей оракул в сиечти Табр или нет.

***

Зал церемоний был залит золотистым светом лампад, проникающим сквозь витражи, окрашенные в цвета пустыни — багровый, охристый, синий. Мрамор под ногами предательски скользил от пленки песка, принесённого ветрами Арракиса. Толпа знати — возбужденная, шумная, полная скрытого недовольства — притихла, когда Муад’Диб, Император известной Вселенной, спустился с высоты своего трона по ступеням вниз. За ним следовали вожди фрименов, их тяжёлые взгляды пронизывали всё пространство. И среди них особенно выделялись два лица — мрачный Стилгар и Корба — исхудавший фанатик, в чьих глазах пылало слепое обожание и скрытая ярость. Ирулан шла навстречу своей судьбе, медленно, торжественно. Шлейф ее белого платья и многочисленные юбки из шёлка шуршали, словно дыхание дюн. Пальцы сильно вцепились в подол, она едва переставляла ноги в замысловатой конструкции тканей, но продолжала идти. И в этот миг — когда Пол взял венец из рук церемониймейстера и поднял его над её головой, тонкая подошва ее туфель соскользнула по мрамору. Окружающий мир качнулся. Ирулан едва не упала, ощущая головокружение. Но Пол шагнул вперёд, прежде чем кто-либо успел понять. Его рука — тёплая, крепкая — обхватила её за талию. Их взгляды встретились — короткая вспышка узнавания, как когда-то в тот вечер, когда под глухой канонадой песчаной бури их поженили против их воли. Он не позволил ей упасть. На глазах у всего зала Пол Атрейдес бережно удержал её на ногах, будто самую хрупкую реликвию — и медленно, без лишних слов, водрузил венец на её голову. Тишина повисла в зале, затаившем дыхание. Ирулан услышала, как по рядам прокатился едва слышный шепот. Стилгар еще сильнее нахмурился и крепче сжал кинжал на поясе. Корба опустил голову, его тонкие губы явно произносили молитву или проклятие. Но было уже поздно. Ирулан стояла на возвышении перед собравшимися. Каждый жест, каждый взгляд становился живым писанием для жрецов, без права на ошибку. Но в этот миг для нее Пол не был Императором. Не был пророком, чьё имя шептали в молитвах. Он был мужчиной, стоящим за её спиной, слишком близко, чтобы она могла дышать ровно. Сердце Ирулан билось в груди, словно пойманная в ловушку птица. Пол накинул на её плечи свою чёрную императорской накидку, расшитую золотыми ястребами, укрывая, защищая — знак беспрецедентной благосклонности перед всем народом. Ткань легла на её спину тяжестью, но от пальцев, что коснулись её кожи, она ощущала не вес, а желание. Мгновение. Его рука задержалась на ее позвоночнике — неосмотрительно, почти уязвимо — прикасаясь к ней так, будто впервые осознавая, что это она — живая, настоящая. Ирулан медленно развернулась к Императору, поклонилась и опустилась перед ним на колени, чувствуя, как по венам растекается странное тепло — смесь благодарности, боли и… надежды. Он сдержал слово. Муад’Диб стоял как скала. Но Ирулан видела, как в нём что-то борется, запертое в ловушку пророчеств и долга. Благосклонность. Признание. Почти интимность. Его рука прошлась по волосам девушки прямо к шее, поправляя застежку, но пальцы скользнули чуть ниже, к вырезу у основания ключиц и бюсту. Кольца на его пальцах — печати власти — холодили её разгоряченную кожу. Ирулан вздрогнула и прикрыла глаза от удовольствия. Он это почувствовал. И не отдёрнул руку. — Ты дрожишь, Ирулан, — прошептал он, не поднимая глаз к толпе. Его губы едва шевелились, будто слова были предназначены только для неё. — Из-за утреннего холода, — выдохнула она, хотя в зале было душно. Пол наклонился ближе, якобы проверяя, как на ней сидит его накидка, и задержался на долю секунды дольше, чем было позволено ритуалом. Его лицо оказалось у самого её уха, хриплое дыхание обжигало кожу: — Или из-за меня? Она не ответила. Не могла. В горле стоял ком. Ирулан почувствовала, как его пальцы медленно, неохотно отпускают ворот. Никто, кроме неё, не знал, насколько слабым был Император в этот миг. Затем Пол выпрямился, его лицо вновь обрело каменную непроницаемость. Её служанка удовлетворенно окинула взглядом толпу недоброжелателей, гордая, словно это была её собственная победа. Начался фременский обряд — из передних рядов к ним вышли старейшины, держа в руках глиняные кувшины с водой. Каждый кувшин символизировал клятву — кровь и вода, жизнь и смерть, верность Императору и Императрице. Один за другим они подходили и выливали драгоценную жидкость на мрамор у их ног. Ирулан думала, что это конец, но к возвышению уверенно направлялась рыжеволосая семилетняя девочка с глазами цвета синего сапфира — Алия. Святая. Дева Ножа. В её руках сверкал короткий церемониальный кинжал, украшенный знаками древних верований фрименов. Она ступила к Ирулан и с поразительной для ребёнка торжественностью коснулась рукоятью клинка её груди, как бы «помечая» её. — Я — меч моего брата, — тихо, но отчетливо сказала Алия, и тысячи глаз смотрели, не смея нарушить момент. — Перед лицом Дюны. Перед пустыней, что помнит всё. Перед прахом, что будет нашими костями. Алия подняла клинок, теперь лезвием вверх, держа его двумя руками, как жрица, приносящая клятву богам. Девочка шагнула ближе и склонила голову вбок, как хищная птица, изучающая добычу, глаза её светились огнем Воды Жизни, чем-то древним, неумолимым: — Отныне ты — Императрица. Клянись быть голосом и тенью Императора. Клянись нести верность его трону и его сердцу. Если ты предашь его… песок примет тебя так, как принимает всякую ложь. Без следа. Алия с вызовом посмотрела ей прямо в глаза — и Ирулан почувствовала искру чего-то дикого и опасного. Перед ней стояло не дитя — воплощённая угроза, защитница пророка. Дикая, необузданная, истинная дочь пустыни. Пол внимательно наблюдал за ними со своего трона. Ирулан выпрямилась. Медленно, с достоинством, словно сбрасывая с себя последние оковы ночных кошмаров и недоверия, она произнесла: — Клянусь. Её голос не дрогнул. Неумолимый, твёрдый. Потому что её клятва была дана не сейчас. Не на публике. Алия отступила. На её детском лице промелькнуло нечто особенное — одобрение. Или, быть может, очередное предупреждение. Музыка отражалась от высоких арочных потолков, вино из Каладана лилось рекой, слуги метались, словно перекати-поле перед грозой. Высокопоставленные фримены, придворные, старая знать Великих Домов — все собрались под каменным сводом праздника, каждый со своими замыслами. Ирулан сидела во главе стола рядом со своим мужем, но словно отдельно от него — одна в своем мире. После коронации золото венца ещё давило на виски, а улыбки знати приносили усталость, похожую на смертельную рану. Её пальцы задумчиво крутили кубок с красным вином. Она вспоминала отца. Шаддам IV, строгий, гордый, всегда державший дистанцию, даже от детей требовал беспрекословной покорности. Когда-то он сказал ей: «Любовь — это нож, Ирулан. Острый и красивый. И однажды он обернется против тебя. Любовь ослепляет. Через неё ты потеряешь власть, потеряешь рассудок» Тогда она не понимала. Теперь — понимала слишком хорошо. Она бы могла предать Пола. Могла бы сыграть на чувствах, использовать искусство Бене Гессерит, добраться до его уязвимости… Но это было невозможно. Потому что она полюбила сама. По-настоящему. Прости меня, отец, — прошептала Ирулан мысленно. Я вернула наш трон, не пролив капли крови даже одного сардаукара. Я обрела истинную власть, как ты и хотел. Но сердце… Сердце я отдала твоему врагу. И этого ты бы мне не простил. Пир бушевал. Золотистый свет факелов разливался по залу, звуки пьяных голосов сливались в гул, но для Ирулан всё вдруг стало далеким и неясным. Она почти не слышала ни рёва фрименов, ни позвякивания кубков, ни мелодии флейт. Всё утонуло в тумане, когда Пол резко придвинул свой трон ближе к ней, и скрежет дерева, коснувшегося её собственного кресла, заставил ее вздрогнуть, потому что время для нее замедлилось. Пол наклонился, и его подбородок, щетинистый и смуглый, едва коснулся её щеки, будто случайно. Глазами он не отрывался от неё ни на миг. Весь вечер он сдерживался, не позволяя себе подобных вольностей, но сейчас, сейчас он был готов поднять ее на руки и унести прямо в свои покои. Он не говорил ни слова. Его зрачки, тёмные и тяжёлые, обжигали. Затем, медленно, почти лениво, кончиком пальца Пол провёл по её нижней губе, собирая каплю вина, оставшуюся после последнего глотка. И, не сводя с неё глаз, облизал свой палец. Когда-то давно, юная и неопытная, Ирулан, бы густо покраснела, пряча взгляд в серебре кубка. Но сейчас она легко преодолела стеснение, втягиваясь в эту пошлую, тягучую игру. Девушка мокнула свои пальцы в красное вино и провела ими по своей шее вниз, как когда-то делала с кубиком льда. По ключице… затем ниже, вдоль линии яремной впадины вниз, к ложбинке между грудей, оставляя липкий влажный след. Ниже, по плоскому животу, к центру удовольствия, сжимая кисть своими бедрами. — Я знаю способ, чтобы утолить жажду моего мужа, — прошептала она так тихо, что мог услышать только он, расслаблено откинувшись на спинку кресла. Пол замер. Лицо его оставалось внешне спокойным — но пальцы вцепились в подлокотник с такой силой, что кожа на костяшках побелела. Его взгляд снова скользнул туда, где капли вина бесстыдно блестели на её коже, и стал яростным, звериным. — Ты играешь с огнём, Ирулан, — прошептал он низко, — и прекрасно это знаешь. — Знаю и наслаждаюсь этим знанием, — ответила она невинно, салютуя своим кубком наблюдающему за ними Стилгару. Пол коротко выдохнул, пряча ухмылку в салфетке с гербом Атрейдесов. — Кажется, твой Первый Министр все еще не смирился с коронацией. Словно бы случайно, Ирулан потянулась за инжиром с блюда, и ткань платья чуть сдвинулась на плече, обнажая кожу, пахнущую шафраном и розами. В её глазах блеснуло озорство. Пол больше не улыбался. Его пальцы под столом скользнули к её ладони, нашли запястье и на мгновение сжали властно, оставляя метку. Он еще помнил тяжесть их тел, когда нависал над ней прямо над столом, словно хищник над добычей после долгой разлуки. — Ты пойдёшь со мной, как только это закончится. Не в покои Императрицы. В мои. — Его голос был похож на рычание. — И мы продолжим то, что ты разожгла сегодня. В этот миг было ясно — если бы они были наедине, он бы сорвал с неё этот церемониальный наряд одним движением и уложил бы под себя, без остатка императорского достоинства — ведомый только желанием, пеплом пророчеств и тела. — А если я не подчинюсь? — дразняще, слегка насмешливо усмехнулась девушка, понимая, что ходит по краю. — Тогда я разорву твои шелка прямо здесь. И пусть весь двор увидит, что ты принадлежишь мне. Стилгар действительно не сводил с них насупленных глаз. Он, как и многие в этом зале, внимательно наблюдал за переменами в Императоре. Пол… Пол смотрел только на неё. Усилием воли он обернулся к музыкантам и подал им знак. Вскоре первые аккорды тонкой мелодии разлились по залу — она узнала её сразу. Это была старая, почти забытая песня с Кайтайна — та, под которую Ирулан когда-то так любила танцевать, будучи юной принцессой Коррино. — Только я имею право приглашать тебя на танец, — повторил он уже вслух, протягивая к ней руку. Ирулан вспомнила о Фенринге-младшем, который все еще расплачивался за незнание этого правила где-то на окраине Вселенной. Она вложила свою ладонь в его — без колебаний. Танец был не столько формальным придворным вальсом, сколько древним ритуалом — хищным, древним, чувственным. Круговыми шагами они двигались навстречу друг другу, отступая и снова сближаясь, как песчаные вихри. Движения были точны, словно он вёл не партнёршу, а стихию. Тело Ирулан отвечало грациозно, чуть замедленно, будто вспоминало пляс, забытый душой. — Мне пора возвращаться в свои покои, — прошептала она и снова сделала шаг в сторону. В ответ Пол прижал её ближе, не позволяя отдалиться. За ними наблюдали десятки заинтересованных глаз, но для Ирулан не существовало ни одного свидетеля. Всё исчезло — Арракис, двор, пустыня — осталась только она в его объятиях и жар, растущий между ними, как пламя под шквалом ветра. На каждом повороте его бедро почти касалось её — намеренно или случайно, уже не имело значения. Она не отстранялась. Она отвечала. Но ночью она осталась в своих покоях — и это чуть не свело с ума Пола Атрейдеса.

***

Мраморные галереи Арракинского дворца, иссечённые светом утреннего солнца, сияли холодным золотом, словно лезвия кинжалов. Ирулан шла по прохладным залам, медленно, почти не касаясь отполированного камня тонкими туфельками. За ней, в два шага, следовала темноволосая Тиана — искусная в делах придворных и, быть может, ещё более ловкая в умении читать скрытые намерения. Сияя от удовольствия, служанка придвинулась ближе: — О, госпожа… Вы видели, как на вас смотрел Его Величество вчера весь вечер после церемонии? Как торговец на драгоценную жемчужину. Только притворяется холодным. А стоит Вам посмотреть на него в ответ — и словно сад на Арракине снова расцветает! Ирулан едва заметно улыбнулась, но сделала вид, что разглядывает барельефы на стенах. — Осторожнее с речами, Тиана. Стены здесь тоже умеют слушать. Тиана пожала плечами, но всё же понизила голос: — Я слышала, как жёны некоторых наемников судачили, что Пол Атрейдес уже не тот Легендарный Махди. Они завидуют, — добавила она шепотом. — Завидуют, потому что Вы — женщина, перед которой преклонился сам Муад’Диб. Ирулан остановилась у окна. Вспомнился короткий миг этим утром — как Пол, проходя мимо в сопровождении многочисленных охранников и солдатов, задержал на ней взгляд — не взгляд повелителя, но мужчины, раздираемого внутренним штормом. Она тогда отвернулась. Ирулан всё ещё боролась с собой. Она хотела отомстить ему — искренне, за все те долгие одинокие вечера, когда любовь к нему делала каждый её сон нездоровой одержимостью, а в ушах раздавался протяжный, дикий стон удовольствия — его и Чани. Ночью он наверняка ждал, но Ирулан обвела его вокруг пальца, так и не посетив его покои. Она сама сгорала от невыносимого желания. Но не могла позволить себе близость. Чтобы вернуть себе спокойных ход мыслей, Ирулан обернулась к служанке и тихо, с лёгкой улыбкой, оборвала ее: — Знаешь, Тиана… Если когда-нибудь решишься плести интриги для кого-то другого — тебе придется сменить профессию. Ты слишком прозрачна в своих намёках. Не спеши строить замки из песка. Тиана весело фыркнула в ответ: — Прозрачна только для Вас, госпожа. Остальные тут слепы, как кроты. Но Ирулан не была так уверена. После пробуждения она обнаружила на низком столике письмо с фамильной печатью дома Атрейдесов — и сердце снова замерло, но короткое, холодное приглашение на чай было не от Пола. Небольшой личный салон дворца казался капканом. Леди Джессика сидела в кресле, словно изваяние, пока слуга безмолвно наполнял две чашки жасминовым чаем. Её глаза, сдержанные и внимательные, изучали каждое движение. — Прошу, садись, — произнесла она ровно, не поднимая глаз на Ирулан. — Мы с тобой, наконец, можем говорить без масок. Ирулан подчинилась. Пальцы дрожали едва заметно. Она знала — это испытание пройти будет куда труднее, чем выиграть любую другую политическую интригу при дворе. Она слышала о способностях Джессики в Бене Гессерит. — Полагаю, — начала Леди Джессика, медленно поднося чашку к губам, — ты довольна. Всё сложилось именно так, как и мечтали твои наставницы. Трон. Сердце Императора. В голосе матери Пола звучала насмешка и холодный упрёк. Ирулан ответила тихо, но твёрдо: — Я уже давно не исполняю их приказы. Джессика прищурилась и подняла на неё глаза. Ирулан впервые заметила в них не презрение, а… интерес. Опасный. Хищный. Она уловила схожесть с Полом — тот самый разрез глаз, ненасытность неизвестного. — Ты ждёшь, что я поверю этому? — её голос стал почти ласковым, что делало его ещё опаснее. — Я знаю как работают Бене Гессерит. Скрывают истинные желания под маской невинности… применяют все средства, чтобы склонить мужчину к нужному выбору. Ты обольстила его. Ирулан задумчиво обвела керамическое блюдце пальцем и склонила голову. Потом подняла свой взгляд — прямой, чистый, смелый: — Говорят, существовала сестра, — сказала она, и ее голос предательски дрогнул, — что однажды выбрала любовь. Родила сына вместо дочери, ослушавшись ордена. Леди Джессика удивленно замерла, чашка едва заметно дрогнула в её пальцах. На виске женщины проявилась нервная, пульсирующая жилка. Ирулан продолжала, чувствуя слабое преимущество: — Она нарушила клятву и предала многовековую программу селекции. Отдала сердце не долгу, а человеку, потому что поверила, что любовь стоит риска. Тишина стала почти ощутимой. Леди Джессика пристально смотрела на неё, не моргая. И в этот момент — используя свои глубочайшие навыки наблюдения, натренированные в Бене Гессерит, она применила их на Ирулан. Вивисекция души. Она хотела увидеть правду. Ирулан знала, что её сейчас читают как книгу, выверяя ритм дыхания, вибрацию тела, мельчайшие движения зрачков. …никаких скрытых слоёв мотивации… …никаких ловушек намерений… …ни тени лжи. Боль, страх — да. Трепет. Нежность. Глубокая, искренняя уязвимость во всем, что касалось её сына. Джессика поставила чашку на столик и, впервые за весь разговор, позволила себе смягчиться. Лишь на секунду. — Ты не лжёшь, — сказала она наконец как факт. Без вопроса. — Ты действительно… не лжешь. Более того, почему-то до сих пор не воспользовалась возможностью, хотя я хорошо знаю своего сына — и его взгляды. Ты боишься… потому что любишь его. Ирулан только молча кивнула. Леди Джессика еще долго изучала её, а потом откинулась в кресле, словно сбрасывая несколько верхних слоев невидимой брони. — Тогда тебе предстоит самый тяжёлый бой. Любить Мессию… значит навсегда отказаться от покоя. Её голос был мягким, почти печальным. В нём звучала мудрость женщины, которая слишком хорошо знала цену подобных чувств. — Я приняла решение, — тихо произнесла Ирулан и сделала небольшой глоток остывшего чая, и горло жгло, словно она приняла яд. — Даже если завтра меня ждёт смерть от рук тех, кто когда-то называл меня сестрой. Я больше не бегу. Леди Джессика впервые посмотрела на неё не как на врага — а как на женщину, сделавшую собственный, мучительный выбор. На такую же женщину, как она сама когда-то на Каладане. Женщину, которая сделала невозможный выбор — ради любви. Ирулан вышла из салона медленно, её шаги были тяжёлыми. Во взгляде матери Императора промелькнула тень уважения, которую она быстро скрыла. За дверьми чайной её ждала обычная суета дворца — слуги, придворные, охрана. Шум голосов в коридорах, бесконечный глухой звон шагов по мраморным плитам. Несколько фрименов-разнорабочих громко спорили, восстанавливая стены оранжереи после пожара. Но всё это было далеко. Она почти не слышала. Сердце стучало глухо, словно перед битвой. Она шла вдоль бесконечных анфилад залов — знакомых и чуждых одновременно — и вдруг впервые почувствовала — пути назад больше не существовало. Она бросила вызов всему ради одного человека. Того, кто был пророком, правителем, живой легендой. И того, кто когда-то — в их далёком детстве на Кайтайне — был просто несносным честным мальчиком с глазами, полными упрямства. Она остановилась у высокой арки, за которой простирались бесконечные пески Дюны. Тёплый южный ветер трепал тонкий шёлк её платья, словно был руками ее мужа. Небо казалось высоким и прозрачным, как вода. Воздух был наполнен ароматом пряных масел — дыханием пустыни, что никогда не прощала слабости. Ирулан прикрыла глаза. Перед ней в памяти снова вспыхнули слова Леди Джессики: «Любить Мессию… значит навсегда отказаться от покоя» Ирулан вдруг поняла — теперь её тернистый путь ведет чему-то гораздо большему. К битве за душу человека, которого она полюбила. К битве не за трон, а за то, чтобы остаться рядом с ним, несмотря на бури пророчеств, восстаний, предательств, несмотря на кровь, которая ещё прольётся. Ирулан прижала ладони к животу инстинктивно, защитно. Она смогла сохранить от леди Джессики секрет, с которым пока сама не знала, как поступить. Как будто где-то в будущем, в ещё не написанной судьбе, она уже чувствовала новую жизнь, новую надежду. Новое утро, ради которого стоит умереть — или выжить. И впервые за долгое время она позволила себе улыбнуться — горько, но искренне.

***

Тёплый пар струился в воздухе, смешиваясь с ароматами сухих трав и редких цветов, привезённых с Кайтайна. Вода в купальне была подкрашена маслами и мягко переливалась на поверхности, как радужная плёнка. Ирулан полулежала, откинув голову назад. Её золотые волосы плавали вокруг неё, словно расплавленный свет. — Я слышала о Ваших успехах сегодня, госпожа, — прошептала служанка, осторожно поливая её плечи водой из кувшина. — Гильдия приняла новые условия поставок. Навигаторы уже отозвали дополнительные корабли с орбиты. Говорят, они ждут лишь вашего письменного подтверждения. Ирулан едва заметно усмехнулась. — Они всегда ждут подтверждения, — лениво ответила она. — Но склоняются не перед словами. Перед зависимостью от этой треклятой специи. Тиана смиренно стояла с полотенцем в руках, наблюдая за ней в отражении воды. — Говорят… Стилгар недоволен. Он считает, что фримены проливали кровь не ради того, чтобы Гильдия торговалась с Императрицей. Ирулан открыла глаза. — Стилгар привык думать, что власть — это клинок в руках воина. — Она медленно провела пальцами по поверхности воды. — Он забывает, что власть — это ещё и умение предотвращать надобность оружия. Тиана улыбнулась — и в этот момент дверь бесшумно открылась. Кувшин выскользнул из её рук и глухо ударился о камень. Она увидела, кто стоит в проёме, и исчезла быстрее, чем растаял пар. Пол не двигался. Он просто смотрел. Горячий пар обволакивал его фигуру, но взгляд был острым. Внимательным. Почти голодным. Ирулан видела, как его зрачки расширились, как по губам скользнула мальчишеская усмешка, в которую она когда-то влюбилась. Она не спешила прикрываться. Нет. — Фай за любовь моей жены к воде становится чрезмерным, — произнёс он сухо. — Ты забываешь, какой ценой достаётся каждая капля на этой планете. — Я ничего не забываю, — мягко ответила она. — Лишь наслаждаюсь тем, что принадлежит мне по праву. И прежде чем он успел возразить, она медленно поднялась. Вода стекала по её телу, еще сильнее пропитывая тонкую сорочку, прилипая к коже, подчеркивая изгибы. Она видела, как во взгляде Атрейдеса борются два импульса — желание и раздражение. — Ты пришёл напомнить мне о налогах? — спросила она с лёгкой насмешкой. — Или выразить благодарность за договорённость с Эдриком? Имя навигатора она произнесла намеренно. Пол сделал шаг внутрь купальни. — Ты ведёшь переговоры так, будто проверяешь границы моей власти. — А ты приходишь сюда так, будто проверяешь границы моей. Он чуть склонил голову, когда Ирулан провела рукой по волосам, слегка выжимая из них воду. Она двигалась медленно, наслаждаясь его вниманием, зная, что он не может отвернуться. Это было её маленькой победой. — Я ждал тебя до рассвета, Ирулан. Её сердце замерло, но она не показала вида. — Я была занята делами Империи вне Совета, — ответила она. — Твой Первый Министр лично заявил, что я оскверню его своим присутствием. — Сегодня Совет чтит павших, — сказал он. — Фримены считают дурным знаком присутствие женщин на таких обрядах. — Удобное суеверие, — холодно заметила Ирулан и слегка закатила глаза, вспоминая о неприятном разговоре со Стилгаром утром. — Особенно когда обсуждаются военные ресурсы. Но Пола, казалось, это позабавило. Он усмехнулся. — Ты действительно думаешь, что я позволю им принимать решения без тебя? — Нет, — она сделала шаг ближе. — Но ты позволяешь им думать, что они принимают их сами. Он явно боролся с собой, пытаясь не смотреть ниже её лица. В складках мокрой ткани просвечивались аккуратные круги розовых сосков. Ирулан прищурилась и подошла ближе — плавно, почти лениво, словно пустынная кошка, приближающаяся к своей жертве. — Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал он тихо. — Просвети меня. — Я пришел получить своё. Щеки слега вспыхнул от его прямолинейного и наглого тона — того, что всегда втайне восхищал её, когда он расправлялся без тени сожаления с врагами. — Получить? — она приподняла бровь. — Ты говоришь так, будто я — территория. — Ты — моя жена. — И Императрица, — спокойно добавила она. — Не забывай. В её сознании появился едва уловимый оттенок Голоса. Она не вложила в него всей силы. Лишь пробный импульс. Подойди ближе. Ирулан продолжала тренировки, пока он был далеко — и пусть аудионейронное управление действиями другого человека не давалось ей легко, не было таким сильным даром, как у самого Пола, она не сдавалась. Я приказываю тебе, Пол Атрейдес. Она видела, как его зрачки расширились от интереса. В них мелькнуло удивление, но не более. Император продолжал стоять на месте, демонстрируя ей свое превосходство. — Ты слишком честна в намерении, — сказал он хрипло. — В намерении представить, что ты подчинила объект, который тебе не по зубам. Она судорожно выдохнула, понимая, что ее дерзость могла стоить ей слишком много — Ирулан уже сетовала — на себя и свою глупость. Но вдруг он сделал резкий шаг вперед, к ней — по своей воле, словно в её словах и не было приказа. Ирулан почувствовала, как волна его Голоса коснулась её — не грубо, но неотвратимо. Твоя очередь, Ирулан. Подойди ко мне. Еще ближе. Её тело невольно подчинилось, хотя давать отпор ей почему-то совсем не хотелось. Она медленно подошла к нему почти вплотную, дрожа от напряжения. Вода стекала с кончиков волнистых прядей, оставляя мокрые следы на кафеле, при каждом шаге босых ног. Теперь откинь свои волосы назад. Ирулан почувствовала, как вся её решимость рассыпается на мелкие осколки, и снова повиновалась. Она сделала это медленно, глядя ему в глаза. Вода продолжала стекать с её тела, но теперь это уже не имело значения. Пол преодолел последние сантиметры расстояния и осторожно провёл ладонью по её влажной щеке: — Ты все еще боишься меня, Ирулан? Она хотела ответить что-то язвительное, скрыть свои эмоции, но вместо этого её тон дрогнул: — Я боюсь лишь того, что чувствую всякий раз, когда ты так близко. Он замер. Она попала точно в цель. — Заканичвай, — произнёс он уже твёрдо. — Никаких исчезновений по ночам. Никаких попыток проверять пределы моей власти. Ты — Императрица. Веди себя соответственно. — Ты хочешь, чтобы я была послушной? — её губы изогнулись. — Или удобной? — Предсказуемой. Она тихо рассмеялась. — Если бы я была предсказуемой, ты бы сюда не пришёл. Ирулан поднялась на цыпочки, почти касаясь его губ своими. — Ты боишься не моего непослушания, Пол. Ты боишься того, что рядом со мной перестаёшь видеть будущее так ясно. Я знаю. Это был рискованный удар. Он резко вдохнул. Неведомая храбрость и тягучее желание толкало ее вперед, за грань дозволенного. — Как женщину, меня забавляют твои жалкие попытки скрыть то, как ты сжигаешь себя изнутри, стоит мне коснуться тебя. Думаешь, я не вижу? Её пальцы скользнули по его груди, сжимая ткань бушлата. — И если я захочу… Пол не дал ей договорить. Инстинкты взяли верх. В следующую секунду он схватил её за талию и прижал к прохладной каменной стене купальни. Зеленые глаза Ирулан распахнулись, но не от страха. От предвкушения. Он видел это. И больше не мог ждать. Его губы накрыли её — не резко, не грубо, а так, будто он слишком долго держал это внутри. Поцелуй стал глубже, требовательнее. На вкус он был как меланж, оружи, что-то, что было неразрывно связано с самим Арракисом. Вода — ценность на Арракисе. Но она — ничто по сравнению с тобой, Ирулан. Пол позволил ей увидеть это своими глазами. В движении его губ и языка было всё — ярость, усталость, одиночество. И то, что он никому не позволял увидеть — страх потерять снова. Он прижался еще сильнее, чувствуя, как мокрая ткань её сорочки липнет к его груди. Тело Ирулан дрожало, но не от холода — от напряжения, от борьбы между разумом и желанием. Пол ощущал эту борьбу. Но она не дала ему возможность проанализировать это, втягивая его в новый, еще более долгий поцелуй. — Я знаю этот хитрый блеск в глазах, невыносимая принцесса, — прошептал он, отрываясь лишь на мгновение. — Ты смотришь так, когда думаешь, что уже заведомо победила. Его слова задели ту часть её души, которую она столько лет пыталась скрыть. — Я обязана просчитывать каждый шаг, — тихо ответила Ирулан. — Я выросла среди людей, которые измеряли чувства выгодой. Он опустил голову к её шее, оставляя там горячие, требовательные засосы, от которых её ноги подкашивались. — А сейчас? — его хриплый голос пульсировал вместе с её кровью. — Сейчас ты играешь? Пальцы Ирулан сильнее вцепились его плечи. — Сейчас я пытаюсь не потерять голову. Он притянул её ближе, чуть прикусив мочку уха. Она не сдержала тихий стон — и он почувствовал, как её контроль ослабевает. Руки мужчины скользнули вверх по её спине, сквозь мокрую ткань, и сердце Ирулан застучало ещё быстрее. Она безуспешно пыталась сохранить остатки хладнокровия, но его прикосновения разрушали все барьеры. — Ты знаешь, что это опасно, — сказала она тише. — Для нас обоих. Лучше сбавить обороты, пока мы не пожалели о случившемся. Пальцы Ирулан невесомо коснулись его лица, бережно обрамляя каждую грубую от времени и солнца линию. — Опасно — это позволить страху управлять нами, — ответил он, не разрешая Ирулан отстраниться. — Я слишком долго позволял видениям диктовать, что не смею даже допустить мысли о тебе. Её сердце пропустило удар. — Значит, это бунт против будущего? — Это выбор, — твёрдо сказал он. Её рот приоткрылся от удивления. Пол посмотрел на неё так, как будто хотел добавить что-то важное, но вместо этого снова поцеловал её в губы — на этот раз еще глубже, требовательнее, с той страстью, которую он, казалось, сдерживал слишком долго. Поцелуй был обжигающим, как сама пустыня, и в то же время невероятно нежным. Их лбы соприкоснулись. Казалось, что между ними больше не осталось никаких границ, только эта странная, пугающая близость. Тайные коридоры к его покоям знал только он да несколько посвящённых, и даже охрана не смела здесь появляться без приказа самого Императора. Эти лабиринты были тёмными, узкими, с прохладными каменными стенами, пропитавшимися сыростью веков. Атрейдес вёл ее за руку, словно влюбленный подросток. Его дыхание было прерывистым, а губы до неприличия искусанными. Девушка обещала себе держаться от него подальше — и во что это превратилось? Ирулан не была глупа и понимала, что вскоре произойдет, и это пугало. Время от времени она зарывалась пальцами в рукав его рубашки, словно искала опору — или надеялась, что он передумает. Она вспомнила скрытое под кожей, под тканью, под несмываемой татуировкой — тайну, которую он не должен был увидеть. Старуха-фрименка показала ей технику, как нанести защитную печать. Но перед ней был Квизатц Хадерах. — Пол… — её голос стал слабее, но она все же решилась сказать ему правду — ту её часть, которую могла. — Если ты проникнешь в меня полностью… ты можешь увидеть то, что погубит тебя. Погубит всех нас. Он не отстранился и не выпустил её руку из своей, но слегка замедлил шаг, словно обдумывая сказанное. — Я не стану смотреть на то, что ты не захочешь мне показать. Обещаю. Она замерла. — Это возможно? — Я устал знать всё, — тихо сказал он. — Хотя бы раз я хочу лишь чувствовать. Ирулан несколько раз моргнула, пытаясь осознать его слова и найти в них подвох, но внезапно оступилась на скользком камне, теряя равновесие. Из-за секретности места факелов тут было недостаточно — кромешная тьма. Пол поднял её на руки и снова поцеловал в шею. Слабая боль в лодыжке отошла на второй план. Мокрая сорочка Ирулан ещё сильнее липла к его телу, но ему было всё равно. — Я желаю тебя так, как не желал ни одну женщину. И не собираюсь тебе вредить. Каменные стены хранили вековую прохладу, шаги отдавались глухим эхом. Атрейдес нес её на руках с той внутренней одержимостью, что не поддавалась контролю. — Ты можешь передумать, — сказал он вдруг. Пол взглянул на затихшую девушку с своих руках, когда сквозь узкий проём тайного хода пробился тусклый свет плавающих светильников из его покоев. — А ты бы хотел этого? Она посмотрела на него снизу вверх с тем самым томлением в глазах, которое он уже видел когда-то давно на Каладане. Пол тяжело сглотнул. Его взгляд потеплел, но в нём всё ещё пылала страсть. — Я бы хотел сделать тебя своей по-настоящему, если ты позволишь. Вместо ответа руки Ирулан крепче обвили его шею. Она была уязвима, волосы липли к лицу, но это не имело значения. Впервые она не просчитывала следующий шаг. Я уже давно твоя. Это был Голос, который она не смогла контролировать из-за чувств. Пол резко толкнул дверь в свои покои и шагнул с ней внутрь. Ирулан уже не могла остановить ни его, ни себя.