Политическое решение

Ирулан не любила ночи. Тревожные, трудные. Ночью поднимали голову все ее давние кошмары, все пережитое — страх, боль и тяжесть долга, которые в нее вбивали с рождения, они снова и снова приходили к ней, опутывали, давили, не давая дышать. Подушка казалась раскаленной, одеяло — саваном мертвеца, рыболовной сетью, неумолимо тянущей на дно. Девушка часто просыпалась от крика — с саднящим сорванным горлом и искусанными в кровь губами. Но эта ночь была другой — жаркой, сладкой. Желание было настоящим, взрослым, не касалось политики, не была частью обязательства или стратегии. Ирулан смело расстегивала пуговицу за пуговицей на его рубашке, пока Пол продолжал исследовать её губами, и с каждым поцелуем её страх уходил, движения становились все более страстными, а прикосновения уверенными. Он был хорош — как на тренировках, и на мгновение она замерла, изучая каждый изгиб, каждую линию закаленного в боях тела. Дразня, Пол шептал ей о водной дисциплине, покрывая поцелуями чувствительную кожу лопаток — о жестокой школе экономии, запрещающей обитателям Дюны тратить лишнюю влагу, но в его тоне звучала нежность, которую она никогда не ожидала услышать. Его руки двигались по её телу с чувством владения, освобождая от мокрой ткани платья, касаясь шрамов, оставленных прошлым принцессы Дома Коррино. В тусклом свете комнаты тонкие, почти невидимые линии, переплетающиеся на ее пояснице, словно паутина, чуть светились под кожей. Пол остановился, замечая последствия ее укрощения. Зеленые глаза девушки болезненно заблестели от нахлынувших воспоминаний — она не смогла их спрятать. Перед ним была не та Ирулан к которой он привык, слишком тихая и уязвимая. — Это сделали они, да? Бене Гессерит? — его пальцы осторожно коснулись выступающих позвонков, мягко притягивая девушку ближе к себе, едва сдерживая гнев в голосе. Ирулан с трудом подавляла дрожь, боясь что увиденное оттолкнет его. — Не смотри, — прошептала она срывающимся голосом, отворачиваясь и натягивая мокрую ткань на плечи обратно, не в силах выдержать его жалость. — Моя мать Анирул начала это, не сестринство. — Ты доказала, что не принадлежишь им, — он привлек ее к себе, крепче, словно не замечая её смятения. — Ты — одна из немногих, кто смог выжить внутри нашей реальности. Не рухнуть. Сейчас ты сильна, как никогда. И прекрасна. Она вздрогнула, когда он прикоснулся ртом к каждому из шрамов так, словно не просто принимал, а обожествлял их. Ее колени подкосились, и, если бы он не держал ее за талию, она бы рухнула. Это ощущение было пьянящим — как чистый воздух, которым она начинала дышать заново. Вдыхая Пола, его едва уловимый, но такой знакомый аромат — смесь метала и мускуса, она чувствовала его тревогу, но и некое облегчение — как будто он наконец позволил себе испытать то, что не давало покоя. Он потянул за вырез на сорочке, прилипшей к телу Ирулан, и властно разорвал её, передвигая девушку к изголовью кровати. Ирулан ответила ему мягким, но глубоким поцелуем, притягивая к своей оголенной груди, которая рвано поднималась и опускалась. Её пальцы, дрожащие от переизбытка эмоций, скользнули в его волосы, цепляясь за жесткие темные пряди. Пол отстранился на мгновение, его взгляд был тяжелым, голос хрипел, и в нем звучала сила, которой невозможно было сопротивляться: — Ты даже не представляешь, как долго я сдерживался. — Мне это знакомо, — выдохнула Ирулан еле слышно, но он понял её. Она застонала, когда он жадно накрыл губами ее розовый сосок, оставляя горячий след. Это не было похоже ни на один сон, навеянный Бене Гессерит. Ладони Пола скользнули вниз по её животу, а затем остановились в самой чувствительной точке, размазывая ее естественную влагу по коже внутренней стороны бедер. У Ирулан был опыт, но подобные ласки были ей незнакомы. Сестринство обучало, как приносить удовольствие мужчине, но сама девушка не имела понятия как это работает в другую сторону. — Ты слишком быстро увлажняешься для той, кто совсем недавно желал мне смерти, — усмехнувшись, Пол снова припал к ее груди и слегка прикусил кожу, дразня затвердевшие соски. — Я всё ещё не отказалась бы от этой возможности, Император… — ответила она с высокомерной улыбкой, пытаясь сохранить остатки самообладания. Требовательные губы Пола нашли её снова, лишая возможности говорить, вызывая новую волну жара. Он хрипло выдохнул, едва касаясь ее там рукой, и Ирулан почувствовала его нетерпение, но он двигался постепенно. Ощущения потихоньку становились ярче, ласкающие ее пальцы смелее и смелее… один проскользнул внутрь, срывая с ее губ тихий стон. Палец двигался внутри — пробуждая желание большего. Большого. Двух… трех… Ирулан подалась бедрами навстречу сильной руке, побуждая погружаться глубже, глубже. — Пол… Она была полностью влажная, возбужденная. Ее всхлипы — животные, примитивные звуки — заводили его еще больше. Как вода. Как влага в пустыне — не роскошь, а суть выживания. Ты не выбираешь. Ты погибаешь. Он усмехнулся, когда она почувствовала его в своей голове и заерзала в нетерпении. Его член ощущался как каменно-твердый, он почти рычал, темнота крови требовала большего — и девушка наслаждалась этим сладким предчувствием, зная что долго Атрейдес не выдержит, покоряя и пробуждая. Их взгляды встретились — в тот самый момент, когда его член, преодолевая легкое сопротивление ее мышц, толкнулся внутрь. Туда, где горячо, тесно и невыносимо-приятно. Ей показалось, что прошла целая вечность. Раз за разом Ирулан бесстыдно разводила бедра, раскрываясь, требуя — его рук, его развратного языка, его наполненности, цельности, утоления этой острой жажды, толкнувшей ее к нему уже давно. Грубых, резких, но таких желанных толчков — так, что дрожь отдавалась во всем ее теле, пока она царапала его поясницу, оставляя свежие, красные следы. Когда Атрейдес почти достиг апогея, Ирулан резко толкнула его ладонями в торс, останавливая от эякуляции. Она боялась — боялась что жестокие сны о ее будущем ребенке, безумные мифы фрименов — станут реальностью. Пожалуйста. Оставь эту ночь лишь для нас. Ирулан умоляюще посмотрела на Пола. Силы её Голоса едва было достаточно, чтобы он услышал её. Страх будущего был далеко не всей правдой — Ирулан мутило от мысли, что она использует их первую ночь для зачатия. Она не хотела превращаться в то, что так желали воспитать в ней Бене Гессерит. Перед ней только-только открылась новая дверь — наслаждения, изучения, поиска себя в мучительных ласках. Именно это Ирулан и позволила увидеть, и, казалось, полный замешательства взгляд Атрейдеса сменился пониманием. Странным восхищением. Он понял. Его глаза все еще были затянуты мутной поволокой похоти, когда теплое семя покрыло ее живот и грудь, а хриплые стоны смешались с тяжелым дыханием. Ирулан выгнулась, предоставляя ему себя — до последней капли. Это было похоже на то, как жидкость в пустыне испарялась прежде, чем коснуться песка, возвращаясь в атмосферу. Она самодовольно усмехнулась. Ужасное расточительство. То, ради чего не создавали ее геном, но что она создала сама. Искусство. Маленький бунт. Поэтому когда Ирулан расслабилась и уснула, полностью лишенная физических сил, глупая улыбка растянула её сухие искусанные губы. Ей удалось провести судьбу — пока что. Пол не спал. Он не шевелился. Подсохшие светлые волосы Ирулан, благоухающие настоями трав и сладким маслом зир’ал-мерри, касались его запястья — как путы, как обещание. Каждый локон — как связующее звено между ним и тем, чего он не имел права желать. Он лежал рядом, подперев голову рукой, и смотрел. Впитывал её, как когда-то впитывал пустыню — молча, жадно, с почтением. Ирулан спала, и в этой беззащитности было нечто, что разрывалo его изнутри. Не слабость — нет. Истинная, глубокая, иррациональная сила, к которой он не привык, но которая начала жить в нём с того самого момента, как он впервые коснулся её без гнева, без страха. Просто — коснулся. Сила опаснее, чем угроза вторжения на Арракис сотни легионов сардаукаров, жаждущих отмщения за Старую Империю. В ней жила уязвимость, которую она всегда прятала за титулами, знанием, упорством. Но во сне… во сне она принадлежала только себе. Это было невыносимо. Он предвидел войны, падения, рождение и смерть вселенных. Но боялся разрушить ее покой одним своим прикосновением. Вначале он хотел уснуть в одиночестве, как делал все эти годы без Чани. Он промышлял это с женщинами-фрименками, которых изредка приводили к нему ночами по приказу Стилгара в комнаты, примыкающее к его покоям, чтобы утолить физический голод. Привычка. Функция. Он всегда уходил к себе один. Тишина без чужого сердцебиения была привычной. Холод шелковых простыней — утешением. Пустота рядом — защитой. Так должно было остаться. Но внезапная тяга увидеть Ирулан утром рядом с собой, не позволить ей уйти, оказалась настолько острой, что он пытался отыскать следы замысла, куда более сложного и запутанного, чем мог бы представить. Возможно, это были ведьминские чары ордена, тонкие манипуляции… Каждая её слеза, каждое колебание в голосе — выверенная стратегия. Маска, которая приросла к её коже за столько лет практики. Возможно, она и сама не осознавала, как сильно воздействовала на него в такие моменты. Разум ментата анализировал каждую мелочь. Он перебирал в памяти все те дни, когда отталкивал её, отвергал любые проявления близости, наказывал молчанием, упрекал в неверности и шпионаже. Ирулан стойко отводила взгляд, выстраивала стены, камень за камнем, чтобы не показать свою слабость перед ним. Но этой ночью, когда она вновь зашевелилась во сне, словно что-то её испугало — он не выдержал и снова протянул ладонь, думая, что всё ещё ненавидит её. Осторожно, как будто боялся разрушить её, Пол коснулся щеки Ирулан — остывшей, нежной, как лепесток в рассветной росе. И что-то в нём щелкнуло. Потребность. Он, Император, властитель тысячи миров, долго скрывал от самого себя, что нуждается не только в силе пророчеств или власти, а в спокойном дыхании женщины рядом, которую всегда считал чужой. Слова Алии вонзились в его сознание, как шепот оракула, слишком близкий к истине, чтобы игнорировать. Сестра, раскачиваясь на каменном выступе у входа в свой храм, посмотрела на него искоса, как будто дразня. На губах играла тонкая, почти невинная улыбка: — Забавно, как ты всегда сторонился… пламени, — прошептала она, подбрасывая в воздух пригоршню пыли. — А ведь огонь — это не только разрушение, брат. Пол тогда нахмурился, не понимая, к чему она клонит. Алия только фыркнула и, словно говоря самой себе, добавила: — Ты был так занят своими видениями, что не увидел истинную весну, а ведь она всё это время шла рядом. Но совсем скоро… Ты прозреешь. Младшая сестра всегда знала больше, чем он хотел признать. Он резко отвернулся, будто уклоняясь от лезвия отравленного клинка, но Алия уже бежала к няньке-фрименке, оставляя по себе лишь вибрацию звонкого смеха и ощущение истины, которую он отказывался принимать годами. Пол вздрогнул. Ирулан. Императрица. Его единственная реальность среди пророчеств. Его недостающий элемент. Ты всегда тянулся к ней, брат. Даже когда считал, что ненавидишь. Даже когда смотрел сквозь неё, будто она была пустым местом. Он бережно провёл пальцами по прядям её золотистых волос, размышляя, сколько лет считал её врагом, и как абсурдны теперь казались бесконечные политические игры. Он вспоминал, как когда-то сказал матери, леди Джессике, что не прикоснётся к ней. Никогда. Что она — инструмент, сосуд, чёртова жрица Бене Гессерит. Что она станет Императрицей только по имени. Даже после ухода Чани он гордился этим решением — нести одиночество, как знамя. Не дать никому приблизиться. Не дать себя использовать. Теперь же он злился. На себя. На то, как легко всё это рухнуло от её улыбки, от случайного прикосновения к её лицу — до дрожи. Пол Атрейдес злился — потому что стал заложником чувства, которое не мог предсказать или уничтожить. Пророк, не предвидевший собственного сердца. Стратег, проигравший партию женщине, которую сам же короновал. Его пальцы сжали край простыни. Это было что-то новое. Он думал, что давно утратил эту способность. Уязвимость. Ирулан что-то тихо прошептала во сне. Её брови нахмурились, и она слегка приобняла себя, будто искала защиты даже в бессознательном состоянии. Пол снова провёл рукой по золотистым волосам. Он знал, что теперь, если она исчезнет — он не выдержит. В ней была не только его гибель. В ней было его спасение. Он чувствовал это каждой клеткой тела. И не мог позволить никому отнять это. Пол наклонился, боясь разбудить её, и прижал губы к её виску.

***

Полутень укрывала переговорную комнату навигаторского корабля, скрытого в свободном пространстве за пределами имперского ока. Воздух был насыщен тяжелым ароматом пыли, отфильтрованной из временных шлейфов. Корабль дышал, как гигантское чрево. В центре комнаты, где стеклянные стены искажали действие меланжа, сидели заговорщики. Над их головами — размытый силуэт Эдрика, гильд-навигатора Космической гильдии, колышущегося в оранжевом резервуаре. — Мы приближаемся к черте, за которой он станет недосягаем, — произнёс он остраненно. — Муад’Диб следует по путям, что закрыты даже для моего взгляда… Они ускользают… Никто не знает, что творится в его голове, а, значит, и на самом Арракисе. Венсиция Коррино, в бело-золотом плаще дома своих предков, изящно поднялась из кресла, привлекая всеобщее внимание. — И все же у меня есть надежный информатор, — она окинула торжествующим взглядом остальных, медленно вскрывая ножом для корреспонденции письмо, которое было доставлено под видом хозяйственной отчетности. Скитале, сложив длинные пальцы лицедела в замок, наблюдал за ней, не моргая. Венсиция едва дышала, пробегаясь глазами по строчкам письма. Видимо, новости запутали даже её. Серые глаза, обычно лишь холодные, были теперь искренне полны презрения и яда. — «Император настаивает, чтобы она спала в его покоях, — прочитала она вслух и вздрогнула, не скрывая отвращения в голосе. — Он перестал скрывать своё влечение. Смотрит на неё, будто она вода. Приказывает готовить её любимые блюда… Его охрана стоит у двери библиотеки, пока она пишет, и он сам уносит Императрицу на руках, когда та устает… Вчера она велела оставить волосы распущенными. Это не похоже на неё. Госпожа всегда ненавидела ветер и пыль Арракиса. После ужина она кормит его фруктами с ложки, и он запрещает слугам входить, пока она это делает» Она осеклась, не в силах дочитать донос. Скитале усмехнулся, глядя перед собой, и его чужие глаза лицедела замерцали странным огнем, что явно задело нравы чопорной Коррино. — Это был лишь вопрос времени, — тихо, но насмешливо сказал он. — Ирулан выгодный союзник. Чистая форма красоты и стратегии. Император, видимо, понял насколько мудро держать её не просто при дворе, а при себе. К тому же, он всегда был чувствителен к ней как мужчина. Я видел это в его лице, когда принцесса появлялась в залах для приемов. В тембре голоса, когда он произносил её имя. Незаметная трещина в его броне, которая теперь стала более явной. Венсиция фыркнула и с яростью отбросила письмо на стол. — Её служанка пишет, что его Первый министр в ярости. Но даже он не может противостоять ему. Стоя за их спинами, она видела, как он держит ладонь на бедре Ирулан, и она позволяет ему такое неуважение, словно одна из наложниц! — потеряв всякое самообладание, Коррино громко ударила ладонью по металлической поверхности. — Наш отец, Шаддам IV Коррино, великий правитель, восемьдесят первый в своей династии, обезумел на Салусе… и вот теперь его дорогая Ирулан, которую он всегда воспитывал как свою фаворитку и наследницу, безумна от любви к мальчику, что отнял у нас имя! Эдрик забулькал сквозь пузырьки газа: — Она закрывает его путь. Как плотный туман. Я не вижу его планов, когда она рядом. Скитале медленно поднёс кубок с вином к губам, хотя не нуждался в питье, что-то обдумывая. — Наши исследования еще ведутся — но Бене Тлейлаксу уже известен один довольно поэтичный факт — даже самому Полу не доступны видения со своей женой. Нельзя упустить такой шанс. Это делает её занимательным оружием. План с атомиком пока стоит отложить. — Из-за неё мы не получили весь меланж, — недовольно подхватил Эдрик с лёгкой вибрацией. — Решения Императора хитры и расчетливы, когда эта девочка шепчет ему на ухо. Мы привыкли иметь дело с его агрессией и вседозволенностью. Но теперь даже его гнев — другой. Её влияние упорно обволакивает разум Атрейдеса без внушения или суггестивности — как пасть песчаного червя планктон. Это сила, которой не владеет никто другой. Но она не действует в наших интересах. Венсиция гордо выпрямилась: — Эта мерзавка должна быть наказана. Мы, Коррино — столп Старой империи, а она тратит себя на проклятого пророка с пустынной планеты! — Ах, но ты же знаешь, дорогая, — раздался плавный голос, и у двери показался новый участник заговора, — птица не поёт в клетке, даже если клетка — дом. Коррино повернулась к Марго Фенринг, с обвинением всматриваясь в ее темную фигуру, скрытую капюшоном. — Ты обещала нам, что образумишь её. Ты — её наставница. Но она отвернулась от Бене Гессерит. Какой толк от ваших уловок? Леди Фенринг усмехнулась и села в свое кресло, игриво закинув ногу на ногу. Её глаза сверкнули в полумраке, как жемчужины из морей Баззелла. — У нас есть преимущество. Мы знаем, что Ирулан уязвима… потому что не чувствовала родительской любви с детства. Мы знаем, что она тоскует по одобрению, ласке, признанию. Мы знаем, что она всегда хотела быть нужной для своей семьи. — Она всегда была слишком слабой для трона, — пробормотала Венсиция, не скрывая зависти в голосе. — Отец сделал ошибку, уготовив для неё такую роль. — Нет, Венсиция, дорогая, Ирулан всегда была идеальным выбором, — медленно произнесла Марго, не теряя самообладания. — Бене Гессерит не заблуждаются. И мы знаем, что у неё есть пустота, которую не способен заполнить ни один мужчина, даже Император. Она положила на стол старинный золотой перстень с выгравированным львом — эмблемой дома Коррино, принадлежавший Шаддаму IV. — Нужна иллюзия, — Эдрик колыхнулся в резервуаре, как водоросль на глубине. — Достаточно убедительная. Марго усмехнулась и продолжила: — Самая сокровенная мечта. Она думает, что предала семью, отказавшись использовать наше зелье зачатия. Если мы дадим ей встречу с отцом, подарим хоть призрачный шанс примирения с тобой, Венсиция, и остальными сестрами… Скитале должен позаботиться о том, чтобы убедительно передать образ Падишах-Императора. Нельзя допускать посторонних. — Если покажем ей нечто, что она потеряла… — Скитале кивнул, соглашаясь с сестрой Бене Гессерит и улыбнулся чужим ртом. Его глаза мерцали зловеще — в них отражалось нечто, что не было светом. — Тогда она придёт сама. И предаст его. Или, по крайней мере, подумает, что это — единственный выход. Венсиция Коррино молчала. Её взгляд упал на кольцо — гвоздь в гробу обмана. — Вы планируете подменить мою сестру на гхолу? — приподняла бровь женщина, обращаясь к тлейлаксиацу. На миг показалось, что ее зрачки расширились от испуга. — Нельзя исключать подобное решение наших проблем, дорогая Венсиция. Но для начала мы хотим испробовать новую технологию. Гхола может вызвать слишком много подозрений. Мы перепишем ей память, — лицедел быть мастером добавлять новые нити интриг, вглядываясь вглубь рубиновой жидкости. — Словами. Образами. Воспоминаниями, которые она не отличит от настоящих. Мы сломим её. И когда Императрица снова откроет глаза, то будет думать, что принимает решения сама. Это гораздо увлекательнее. — И когда Атрейдес снова поцелует её в губы, — добавила Марго спокойно, хищно прищурившись. — Он поцелует свою смерть. Пауза затянулась. Эдрик довольно заколыхался в своем резервуаре. Тонкая пыль меланжа в чане казалась особенно красной — как свежая кровь. — Птичка почти в клетке. Осталось только закрыть дверцу, — шепнула Марго Фенринг и бесшумно поднялась, первой покидая собрание. Венсенция не двигалась — только её тонкие губы изогнулись в пустой, жестокой улыбке.

***

Ночь опускалась на Арракин медленно, как шелковый покров. За окнами в восточном крыле дворца все еще пылал малиновый закат, утопающий в медной саже. Огни от плавающих ламп у рабочего стола отбрасывали мягкие круги света. Библиотека была постоянным убежищем Ирулан от себя и чувств, которых она так боялась, от нового статуса самой желанной женщины во вселенной — местом, где время затихало, где древние хроники и её собственные записи сплетались в бесконечную летопись о правлении Пола Атрейдеса и жизни на пустынной планете, которую она вела ранее. Сегодняшний день был особенно плодотворным — на рабочем столе уже не оставалось свободного места из-за многочисленных свитков, заметок, источников. Ирулан склонилась над страницами рукописи, выводя рукой символы на тонкой бумаге — работа шла легко, вдохновенно. Она почти не замечала, как с каждым её вдохом тени за спиной становились ближе. Он подошёл бесшумно, словно двигался по песчаным склонам, как всегда. Без сопровождающих, без охраны. Пол. — Ты забыла, что значит отдых, — прошептал он хрипло, касаясь губами её обнаженного плеча. Его тон не был похож на просьбу, скорее — требование. Она вздрогнула от прикосновения губ и жара его дыхания, но продолжала писать, хоть строчка под рукой выдала дрожь. Она знала этот голос. И знала, что он был опасен, когда говорил так — тихо, с этой тёплой угрозой желания. — Мне нужно закончить эту главу до рассвета. Я отстаю на два дня, — Ирулан даже не обернулась, невозмутимо возвращаясь к письму. — Ещё одна страница, и я… Он не дал ей договорить. Его руки медленно обвили её талию, приподняли, и в тот же миг кресло, в котором сидела девушка, отъехало назад с глухим скрипом по полу. — Пол! — Ирулан возмущённо выдохнула, извиваясь в его руках, но не сильно — она знала, что сопротивление будет недолгим. — Это важно. Это — история. Я пишу её ради тебя. — Я не позволю тебе снова исчезнуть в этих свитках еще на несколько дней, когда я хочу тебя рядом. Разве история важнее меня, Императрица? Он провёл пальцем по её запястью. Его прикосновение было дурманящим, как сама специя. Она пронзительно посмотрела на него и тяжело сглотнула, чувствуя как тяжелая ладонь Атрейдеса без тени нравственности переместилась с ее плеча на ключицу и скользнула вглубь корсета к ложбинке груди. — Пол… пожалуйста. Хотя бы дай мне закончить мысль… — Ты уже закончила, Ирулан. Тебе не нужны слова. Только я. Он наклонился, его губы нашли её губы, и в них было нетерпение, почти мольба. В ней ещё теплела решимость — но она неумолимо таяла на кончике языка, сплетаясь с его жаждой. — Ты безумец, Пол, — прошептала Ирулан, на миг отрываясь от мужчины, чтобы глубоко вдохнуть. — А ты невыносимая учёная, — с нежной усмешкой процедил он. — И потому совершенно непригодна для моих романтических порывов. Придётся принять меры. Неделя в моих покоях и никакой библиотечной пыли. — Не смей вести себя как тиран, Пол Атрейдес! Ты просто… — Ирулан запнулась, он даже не дал ей договорить. Наклонился и поднял её на руки, как будто она ничего не весила. Стилус выпал из её изящных пальцев, а бумага осыпались к ногам. — Ты принадлежишь мне, а не этим свиткам. Попытки отбиваться были скорее символическими — она толкала его в грудь, что-то бормотала сквозь смех и раздражение, но он только крепче сжимал её. — Сегодня днем, на заседании Совета, — вспомнила она серьёзно, уже сдаваясь. — Ты действительно позволил промышленной резолюции, которую я разработала для Икса, обойти гнев Стилгара. Что дальше — мы наконец-то придем к соглашению относительно Тупайльской Антанты? — Даже я не могу противостоять блестящей идее налогообложения на строительство хайлайнеров Гильдии. Контроль за использование верфи в пещерах лишь укрепит нас. Моя Императрица уверенно поворачивает Совет в свою сторону. Ирулан улыбнулась совсем дразняще, когда он коснулся лбом её щеки: — Это естественное течение вещей, мой Император. — Ты не видишь себя со стороны. Когда ты в работе, ты сияешь. Я едва могу сдерживаться, чтобы не закрыть тебя в своем кабинете. Но сейчас — я не стану ждать. Ирулан взглянула ему в глаза. В них была пустыня, буря. И жажда. Такая, от которой у неё перехватило дыхание. Она обмякла в его руках, позволяя унести себя туда, где исчезали любые мысли. Охрана и слуги отводили глаза, почтительно поклоняясь. Он нес Императрицу, как самую драгоценную реликвию — не как символ власти, но как женщину, которую он полюбил до боли, до безрассудства, и не собирался это скрывать. Ирулан прикрыла глаза, разрешая себе хоть на мгновение забыть, что всё это может закончиться. Что снаружи уже собираются тени. Что любовь, как и счастье — самое хрупкое из владений.

***

Во второй раз Ирулан успела рассмотреть покои Императора внимательные — просторные, почти пустые, отгороженные от шумной части дворца нишами и секретными ходами с дверьми, за которыми скрывались самые верные фримены. Комнаты были совсем не тем, чего ожидала бы от правителя вселенной дочь Старой Империи. Никакой позолоты, лепнин или триумфальных картин с прославлением своего Дома, как у ее отца. Всё было слишком просто, даже аскетично. Ахроматизм, утопающие в сумраке комнаты, охлаждаемые скрытой вентиляцией, минимум мебели. Тяжёлые ковры фрименской работы приглушали шаги, и она заметила небольшой низкий стул для медитаций. Всё тут предназначалось для того, чтобы думать, созерцать, освобождая хаотичный разум. Ирулан провела ладонью по древнему столу из резного дерева и песчаника, на котором лежало несколько книг и кожаный переплет, похожий на личную записную книжку. Она остановилась, заметив один из тайных люков в стене, с точностью Бене Гессерит определив — здесь проход. Ещё один — у колонны. Один — за ширмой. — Не слишком царственно, — Ирулан подняла голову вверх, улыбаясь краешком губ. — Скорее… обитель пустынного святого. Или параноидального вождя кочевников. Пол усмехнулся, стоя у окна. Он смотрел на неё, не касаясь, позволяя глазам пить образ её тела — с чуть спутанными золотыми волосами, с румянцем, после того как он поставил свою жену на ноги. — Знаешь, если бы я захотела убить тебя, мне бы хватило трёх минут. Вариантов проникновения — не меньше пяти, — Ирулан скользнула взглядом по стенам его покоев, — а ты оставляешь меня тут одну. Без охраны. Ты спятил. Пол подошёл ближе. Его взгляд потемнел. Она усмехнулась, не отводя глаз. Ей нравилось его дразнить. — Ты не одна, — его голос окутал её, спокойный, как водная гладь в подземной чаше. — Здесь мои глаза и уши. И я не из тех, кто расслабляется. Даже с тобой. К тому же, ты не воин, Ирулан. И даже если бы была… я всё ещё помню твои слабые места в бою с рапирой. — О, вот это уже глупость, мой Император. Никогда не доверяй женщине. Особенно такой, как я. Пол остановился в шаге от неё. Его глаза, почти чёрные, изучали её — не с враждебностью, а с чем-то более глубоким. — Если захочешь достать свой кинжал… — он опустил жадный взгляд ниже, — тебе придётся сначала снять с себя платье. Щёки Ирулан моментально вспыхнули, как жар под тонкой вуалью. Его ладонь скользнула по своей челке, рассеяно приглаживая черные пряди, и он тяжело сглотнул, снова пробежавшись глазами по её телу. Не нарушая границ, но давая понять — они стали зыбкими. — Это… приказ? — она подошла к нему сама и откинула волосы за спину, обнажая шею, словно бросая вызов — или предлагая себя в жертву. — Нет. — Он коснулся её запястья, голос его стал ниже, бархатистее. — Это вынужденное задержание. Я не могу допустить, чтобы кто-то покинул мою спальню с такими знаниями. Ирулан тяжело сглотнула, чувствуя сладкую тяжесть внизу живота, когда Пол медленно очертил большим пальцем её чуть приоткрытый рот, линии артерий на шее — как если бы пытался прочитать что-то в её пульсе. — Почему тогда Император настолько глуп, чтобы позволить все это увидеть? — Ирулан почти прикрыла глаза от удовольствия, её дыхание было неровным, сердце билось в груди слишком громко, нарушая все протоколы. — Потому что, — губы Атрейдеса коснулись её виска медленно, запечатывая власть — не правителя, а мужчины. — Я хочу, чтобы ты осталась. Она ощущала его тепло, его силу — не ту, что подчиняла галактику, а ту, что была сосредоточена в его глазах, обращённых только к ней. И вдруг — осторожно, почти невесомо — она взяла его ладонь. Её пальцы сомкнулись вокруг его запястья мягко, без давления, но с абсолютной уверенностью. Не отводя взгляда, Ирулан провела его рукой по изгибу своего бедра вниз, скользя по тонкой ткани платья, которая, казалось, расплавляясь под его прикосновением. И остановилась — там, где раньше прятала кинжал в подвязке. Где когда-то находился холод металла… а теперь — только ее обнаженное тело. Пол замер, чувствуя сквозь шелковую ткань под своей ладонью разгоряченную кожу. — Ты думаешь, — прошептала она почти с насмешкой, когда он сжал её бедро сильнее, — что я до сих пор прячу для тебя отравленный гом джаббар? — Я думаю, — произнёс он, и в его голосе дрогнуло что-то первобытное, хищное, — что ты гораздо опаснее без оружия. Пол провёл второй рукой вдоль её спины, скользя вниз. Медленно. Горячо. Остановился у линии лопаток, распутывая нехитрые крючки на корсете. Она чувствовала, как напряжение в нём нарастает. Его самоконтроль трещал по швам — и она это знала. Знала и наслаждалась этим. Её платье упало к ногам — как мед по лезвию. В следующее мгновение он подхватил её, отступая к постели — не спеша, не торопясь, и каждое прикосновение в ней отзывалось током, каждая секунда ощущалась как гравитация. Ирулан едва успела вдохнуть перед тем, как её мир растворился в терпком дыхании ночи. И когда она откинулась на подушки, принимая его, в её глазах не было ни отчуждения, ни сомнения. Только одно — готовность. Готовность остаться и разрушить себя до основания. На низком столике рядом с ложем стояла маленькая резная шкатулка из кристаллов опафира. Она догадывалась, что там. Меланж. Ирулан читала, что фримены использовали его для особых ночей — не для предвидения, не для улучшения когнитивных функций, а для соединения. — Хочешь? — спросил Пол, пальцами беря щепотку. — Это обостряет всё до предела. Ирулан кивнула, осторожно наблюдая за действиями Пола. В ней боролись недоверие и тайна неизведанного, как огонь и ветер — и всё же, под его прикосновениями, под жаром его губ, страх отступал. Он был вездесущ, тьма и свет в одном человеке. Пол навис на ней с лёгкой усмешкой, и рассыпал пряность, похожую на золотистые крупинки сахара, ей на тело, на линию ключиц. — Я покажу тебе, — прошептал он, чуть приподнимая ее, чтобы торопливо стянуть собственную одежду. — Как это делают они. Меланж рассыпался и по её животу, по изгибам бёдер, мерцая в тусклом свете, будто она была не просто частью пустыни — её живой сущностью, священной жаждой. Ирулан тихо застонала, когда его широкая ладонь накрыла грудь. Она не хотела представлять, как он мог делать это еще с кем-то другим. Темное торжество явственно читалось в глубине его зрачков, когда Атрейдес наклонился к ней. Когда целовал каждую крупинку специи на её теле, а после коснулся губами внутренней стороны ее бедра — дразняще близко. Ирулан задрожала. Нет от испуга, нет. Это была странная дрожь, непривычная, новая. Ей просто хотелось… продолжать. — Видела бы ты себя… Твои глаза — синие-на-синем, дикарка, — усмехнулся Пол, на миг поднимая голову от её тела. — Тебе нравится? Вместо ответа Ирулан рвано выдохнула — почти всхлипнула — и мурашки предвкушения пробежали по коже. Каждое новое касание языка молнией пронзало все ее тело выверенно и точно, безошибочно считывая реакции. Он пробовал ее прямо там — в этой нервно-тревожно пульсирующей точке, где Ирулан хотела ощутить его больше всего. И она почти чувствовала отголосок его эмоций — возбуждения, липкого и тяжелого, восхищения, ею и самой этой возможностью — целовать ее там, лизать, чуть прикусывать, посасывать, с каждым движением приближая ее к разрядке, похожей на взрыв сверхновой. Яркий, острый и бесконечно правильный. Настолько, что её мышцы — даже те, о существовании которых она не подозревала — сокращались в хаотичном, болезненно-сладком спазме. От потрясения она инстинктивно попыталась оттолкнуть его — не из протеста, а от боязни перед собственной реакцией, но он перехватил её запястья, прижимая к подушкам, словно куклу. — Даже не думай, — сказал он тихо, но властно. — Ты не должна никуда уходить. Его ладони медленно скользнули вниз — по её лодыжкам, ступням, по изогнутой линии свода стопы. Он остановился на чувствительной косточке у щиколотки, нежно надавил на неё, и она застонала, не в силах больше контролировать себя. Всё было слишком — слишком остро. — Отпусти меня, Император, — выдохнула она, голос снова сорвался — и звучал скорее как мольба, чем приказ. На губах Пола скользнула тень усмешки: — Ты хочешь так легко освободиться? Я не думал, что ты столь наивная, Ирулан. — Нет, — сказала она с тенью вызова, облизывая пересохшие губы. — Я хочу взять тебя сама. Он приподнял бровь, но подчинился. Ирулан плавно скользнула под ним, толкая его на спину. Впервые — не в битве, не в политике — он мог чувствовать себя равным. Она коснулась губами его шеи, почти кусая, затем — ямки под горлом, и он прикрыл веки, тяжело дыша. Она знала, как проникнуть ему под кожу, быстрее яда попасть в кровь. Ирулан нравилась эта хрупкая власть. Нравилось, как ощущалось его возбуждение — тяжелое, едва сдерживаемое тонкой пленкой самоконтроля. Самоконтроль — главное качество Императора, но Ирулан хотелось заставить его забыться. — Ты думаешь, только ты можешь сводить меня с ума, Муад’Диб? — прошептала она, наклоняясь к нему ближе. Она провела рукой по его животу, направляясь ниже, к дорожке темных волос, нащупывая напряженный член. Пол коротко сглотнул, когда её ладонь скользнула вверх-вниз. — Ирулан, — прошептал он, и не удержавшись, прерывисто выдохнул в попытке остановить её. Его ресницы подрагивали, он боялся отдаться обжигающе-горячей страсти. — Не смей… Я не… Ирулан не обращала внимания. Удерживая его бедра своими коленями, она обхватила губами горячую головку его члена, скользя языком по выступающим венкам. Вкус специй, терпкий, почти электрический, пульсировал в ней, превращаясь в вибрации, в узлы, соединяющие её с телом мужчины. Девушка оторвалась лишь на миг, вновь облизнула губы, увлажняя его. Втягивая глубже, вслушиваясь в его рваное дыхание, в глухие, едва сдерживаемые стоны, позволяя наматывать на кулак свои длинные волосы. Властный повелитель, Махди, Квисац Хадерах — теперь был просто тем, кто терял себя под её лаской. Всё началось в спальне, но в какой-то миг пространство потеряло границы. Кровать осталась позади. Стены исчезли. Когда Ирулан открыла глаза — в коротком мгновении, между поцелуями и его телом — она поняла, что под её спиной холодный кафель, и они находятся в небольшой комнате с арками и мозаиками, одной из тех, что прилегали к личной купальне Пола. Он был в ней, рядом с ней, над ней — его пальцы, его дыхание, его тьма и свет. Она больше не различала, где заканчивался он, и где начиналась она. Меланж, древний и всевидящий, не только усиливал плоть — он пробуждал нечто иное, глубинное. Каждое его касание отзывалось волной наслаждения в её нервной системе, которой невозможно было сопротивляться. Под действием пряности они делили не просто страсть — они делили видения, прошлое и будущее. Горечь пройденных испытаний, что сделала Пола мужчиной. Она становилась немым свидетелем обещания, которое он дал себе на могиле отца и деда на утесе Каладана. Того, как миллионы падали на колени перед ним, и у нее самой замедлялось дыхание. Как будто рушились внутренние стены, за которыми он скрывался от самого себя. Ирулан видела сверкающие крис-ножи, гортанные выкрики фанатиков, глаза мальчиков, обречённых на смерть в его имя. Разлагающиеся тела после битвы, кровь, которая стекала с алтарей, воздвигнутых на руинах мира, который веками строила её династия. Преклонение идолу, за которым скрывается бездна. Мириады лиц, искажённых болью, и среди них — его лицо, чужое, каменное. Пол Атрейдес, Муад’Диб, пророк, тиран… человек. Она увидела, как он дрожал от отвращения. К себе. К ним. К миру, в который его бросили — не спросив, не пощадив. Его одиночество резонировало в ней, как собственное. Его путь — выжженная земля, на которой он больше не верил ни в богов, ни в милосердие. И в эту пустоту он не впускал никого. Её сознание вдруг наткнулось на преграду — грубую, враждебную, как лезвие ножа. Пол вытолкнул её. Резко. Словно его внутренний зверь в панике рычал: «Не трогай. Не смей. Назад» Это была не просто самозащита. Его тьма боролась с ней — примитивно, яростно, беспощадно. Он не осознавал, что делает в трансе. В безумии, в страхе быть увиденным полностью, он был готов изгнать её, выбросить из глубин своей психики, как ненужную помеху. Он ощущал её, как вторжение. Ирулан закашлялась, хватаясь за горло. Грудь пронзила резкая боль, как будто сама её душа попала в ловушку. Его сопротивление было физическим. Она чувствовала, как силы покидают её, как сознание расслаивается. Но не отступила. В глубине этого мрака был он. Сломанный. Настоящий. Пол мог разрушить её одним импульсом воли — стереть, вытеснить, убить. Но вместо этого наступила тишина. Глубокая, как подводное затишье перед подъемом древнего чудовища. Его внутренний крик затих, пространство дрогнуло. Светлые волосы липли к лицу, и воздух был тяжёлым жаром, налитым свинцом. Над головой Ирулан висело кроваво-карминное солнце, выжигающее землю до трещин. Пол шёл к ней без своего привычного дистикомба, а она — к нему, босая, ноги обжигал раскалённый песок, напоминающий угли. Но ни он, ни она не останавливались. Его ярость ушла. На смену ей пришло что-то иное. Глубокое, древнее, чистое. С каждым шагом знойное марево рассеивалось, и на обожжённой почве начинали пробиваться ростки. Пот на её коже превращался в капли дождя. Жаждущий Арракис жадно пил эту влагу, как легенда, ставшая былью. Оазисы прорастали в видении — изумрудные, невообразимо прекрасные. Ветви деревьев изгибались от тяжести фруктов. Птицы, неведомые доселе, взмывали в высь с криками, похожими на музыку. Цветы раскрывались в замедленном танце, трепеща лепестками от её дыхания. Ирулан испугалась — означало ли это конец эры меланжа, конец всего? Словно в доказательство её опасений, песчаные форели юрко заскользили в подземных руслах, а после ей открылось, что станций по добыче меланжа всё ещё было достаточно много. Арракис менялся. Но не терял своей сути. Пол стоял перед ней, и его глаза — глаза Ибада — изучали новую планету с тем же удивлением, которое испытала она сама. Ирулан, задыхаясь от мощи увиденного, чуть слышно прошептала: — Видел ли ты когда-нибудь этот момент? Нас… вместе? Пол не ответил сразу. Его зрачки снова стали тёмными, человеческими. Он смотрел на неё — и сквозь неё, будто боясь, что если он скажет хоть слово, то видение рассыплется. Наконец он выдохнул: — Нет. Никогда. Я пытался. Раз за разом. Но ты всегда оставалась… недоступной. Единственным будущим, которого я не мог коснуться. Ирулан затаила дыхание, опасаясь того, что последует дальше. Она смотрела в потолок купальни, не смея пошевелиться, словно любое движение разрушит хрупкий мост между грёзами и явью. — Я думал, что дело в тебе, в твоих намерениях, скрытых целях, в Бене Гессерит. Но теперь я понимаю — я просто не был готов. Ни к тебе, ни к тому, что за тобой последует. Я тоже не была готова, подумала она. К тому, как любовь неизбежно сдвинет её с орбиты, на которой она вращалась годами — холодной, безжизненной, безопасной. Глубоко внутри неё — там, где всё ещё пульсировала память о том, как он вытолкнул её из своей души, как удушающая волна силы сжала ей горло и почти уничтожила, инстинктивно отторгая её, как врага, как вирус — оставался сгусток страха. Ирулан не решалась заговорить об этом. Он провёл подушечками пальцев по её спине, чертя узоры, похожие на древние письмена. Тишина между ними была драгоценной — не пустой, а полной взаимного понимания. — Помнишь… как мы впервые встретились на одном из приемов, которые устраивала моя семья на Кайтайне? — негромко сказала Ирулан охрипшим от молчания голосом. — Нам было девять. Пол хмыкнул и притянул её ближе, подбородком касаясь лба своей Императрицы. — Ты была занозой. Моя мать даже тогда смотрела на тебя с любопытством. Как на возможную угрозу. — А ты был невыносимо правильным и тощим, — фыркнула она. — Такой… ослепительно достойный и гордый. Я тебя терпеть не могла. — И всё же… — Пол задумчиво смотрел перед собой, — ты оказалась права во многом. Мой отец действительно был слишком честен для этого мира. Ирулан замерла. Его слова, наполненные тихой, глубокой печалью, болезненно кольнули у самого сердца. Она вспомнила, с какой злостью — напускной, защитной — высмеивала герцога Лето. Он слишком мягок, чтобы выжить. Мир вас раздавит. Ирулан тяжело вдохнула: — Прости меня. Я лишь хотела уколоть, потому что завидовала. Тебе. Тому, как на тебя смотрели твои родители. С безусловной любовью… Без страха разочароваться. Моя мать твердила, что единственная моя ценность — в гладкости кожи и чертах лица. В форме бедер. В золоте волос. Пол молчал, не прерывая её. Он уже знал. Он видел это в ней — хрупкое ядро, спрятанное под слоями дисциплины и выученной грации. Тонкие нити боли, вплетённые в её осанку, в молчание между продуманными репликами, в безупречно отточенную сдержанность, ставшую её щитом. Он уже знал, где прятались шрамы. Маленькие, незаметные сразу. Там, где охранники Коррино били так, чтобы одежда скрыла следы. — Она утверждала, что мои мысли и книги никому не нужны. Что если я не научусь покорности и не стану пустым сосудом, в который они могут налить всё, что угодно, мне не будет места в династии Коррино. Я ненавидела себя тогда. Беспомощную в страхе. Ту маленькую и глупую Ирулан, которая пыталась стать идеальной наследницей, думая, что любовь нужно заслужить… Её голос сорвался. Она всхлипнула. Без сдержанности. Без гордости. Снова позволила себе быть такой слабой и искренней перед одним-единственным человеком. Перед Полом Атрейдесом. — Тебе не нужно было становиться достойной любви, — сказал он вдруг, останавливая соленые дорожки на её щеках. — Ты уже была такой. Всегда. Пол приподнял тонкое запястье Ирулан к своим губам и поцеловал — осторожно, почти благоговейно. Он не только жалел её, но и признавал, что разделяет её боль. — Превелебная Мать в гневе, Пол, — произнесла Ирулан почти шепотом и уткнулась лицом в изгиб его шеи, чувствуя пульсирующую жилку. — Взрыв в оранжереи… Она знала что я прихожу туда в одно и то же время после ужина. Но я задержалась с тобой в тот вечер, когда ты вернулся из Молитора… Ирулан почувствовала, как он напрягся. Его зрачки сузились — незаметно, но она видела. — Бене Гессерит больше не прикоснутся к тебе, — в его голосе была сталь, что звучала только в бою — смертельная определённость. Та, с которой он когда-то смотрел на барона. На её отца, прежде чем отнять у него власть. На саму судьбу. — Я уничтожу их. Всех до одной. — Не говори так, — выдохнула она, прижимаясь к нему. — Мне не нужно твоё разрушение. Не нужна новая война. Мне нужен ты. Только ты. Пол медленно провёл рукой по её голове, успокаивая, словно ребёнка, пытаясь удержать её в этом моменте, здесь, с ним, вдали от чужих грязных ртов, что когда-либо нашептывали, кем ей быть. Но он не мог пообещать ей этого. Он не мог. Ирулан отвернулась, пытаясь вернуть себе подобие контроля — как всегда. Но в уголках глаз все еще мерцали слезы, похожие на бриллианты. Спокойный тембр Пола, глубоко модулированный, обволакивал настолько, что она больше не сопротивлялась внезапному желанию уснуть. Всё хорошо. Я с тобой. Ты в безопасности. Голос проникал в глубины её сознания и приглушал тревогу, создавая непроницаемый вакуум. Дыхание Ирулан выровнялось. Её тело обмякло. Напряженные пальцы, ещё минуту назад цеплявшиеся за реальность, соскользнули на кафель, лёгкие и расслабленные, как лепестки, опавшие с цветка. Пол закрыл глаза и обнял ее за талию, прислоняясь к ней лбом. Утопая в мягких золотистых прядях, все еще пахнущих меланжем и сладким травяным маслом. Нежностью. Будущим, которого он не мог позволить себе ранее. Чувствуя, как и в его душе, наконец, наступает покой.