Политическое решение

Императрица сделала медленный глоток каладанского вина, позволяя густой сладости задержаться на языке дольше, чем требовал этикет. Этот напиток она выбирала всё чаще, и сама не могла сказать, было ли тому виной воспоминание о влажных ветрах Каладана… или человек, чья кровь принадлежала этому миру. Ветер играл с её распущенными волосами — уже не тёплый, а ночной, наполненный сухим дыханием пустыни. Ирулан подняла взгляд. Барьерная Стена на горизонте мерцала, словно ряд гигантских клинков, вонзённых в тело планеты. Над песками медленно поднималась Вторая Луна — хрупкая и жестокая одновременно. Тёмные моря на её поверхности складывались в знакомый силуэт кенгуровой мыши. Муад’Диб. Даже небо здесь подчинялось его имени. Она поёжилась. Холод Арракиса пробирался под тонкую ткань платья, и тело — упрямое, предательское — всё ещё тосковало по Кайтайну, по мягкому климату, по искусственным ароматам, созданным для наслаждения, а не выживания. Тело — да. Но не разум. Арракис не прощал слабости. И теперь Ирулан знала, что в этом заключалась не только его жестокость, но и правда. Он не предлагал утешений, не кормил иллюзиями. Он требовал адаптации. И она справлялась. Он не воспитывал в ней дурман и ложь, он учил выживать. И у неё получалось. Даже без паракомпаса, который её муж использовал в пустыни там, где общее магнитное поле планеты было нестабильно. Когда-то она смотрела на эту планету с холодным презрением, видела в ней лишь вынужденный центр истории, в который её швырнули вместе с падением отца. Теперь — без наивности, чуждой крови Коррино, — она видела больше. Не любовь. Не принятие. Но много изменилось. Этот мир раз за разом испытывал её, проверял, как когда-то испытывал её мужа. Вино в кубке отразило её лицо. Всё то же идеальное сечение, черты аристократки, глаза цвета бледного нефрита с холодными искрами голубого. Глаза, которые сводили с ума многих мужчин. Оружие, которым она все еще обладала. — Императрица. Корба появился бесшумно — как дурное предчувствие. Он всегда выбирал мгновения, когда её разум оставался без брони. Ирулан все еще стояла на террасе, опираясь ладонями об остывший песчанник парапета, наблюдая за тем, как внизу медленно гаснут одни огни на улицах Арракина и появляются новые, похожие на лоскутное одеяло из огня. Ночь была тихой… пока не прозвучал его вкрадчивый голос. — Новая причёска? — почти почтительно. — Вы озаряете ночь. Она обернулась — и сразу пожалела. Его взгляд был слишком цепким, слишком изучающим, без стыда, присущего священнослужителям. Он задержался на шее, там, где воротник ещё хранил тепло чужих губ. Как жрец, читающий знамения на жертве. — Вы все время гуляете без охраны, — продолжил он мягко. — И больше не требуете от Совета вернуть вам сардаукаров вашего отца. — Корба сделал паузу, нарочито вежливую. Разгромленных… по воле Великого Императора. Её спина выпрямилась, подбородок приподнялся — безмолвное предупреждение. Корба лишь усмехнулся — и сделал шаг ближе. — Муад’Диб необычайно благосклонен к вам. Он играл поясом, расшитым драгоценными камнями, и Ирулан снова поймала себя на мысли — слишком много золота для человека, проповедующего аскезу. Слишком много блеска для скромного фанатика. — Вам не нужно скрываться, — понизил он голос. — Даже на кухнях знают, где проходят ваши ночи. Ваши шаги совпадают с его. Вы проводите все больше времени в его компании. Сердце Ирулан сделало медленный, глухой удар, словно перед казнью, но лицо осталось нечитаемым — маска Коррино, выученная с детства. — Странно, — холодно заметила она. — Для жены Императора. Корба усмехнулся, бросая на неё оценивающий взгляд. — Вы прекрасно понимаете, что я имею ввиду. Ваш незаурядный ум и отточенная сестринством мудрость никогда ранее не допускали такой открытой игры. Это опасно. Для Вас. — Мудрость требует веры, — тихо ответила она, не поддаваясь на провокацию. — Направьте свою к Муад’Дибу. — Я вижу не веру, — он усмехнулся. — Я вижу хаос. Я вижу власть. Которой Вы умело манипулируете как бенегессеритка. Он наклонился чуть ближе — опасно близко: — Даже Пророка можно обольстить, пока он из плоти. Он стал вашим слугой. Что бы вы ни шептали — он исполняет. Сомневаясь. Колеблясь. Разрушая то, что мы строим. То, что правильно для Империи. Его голос стал почти ласковым — и опасным. — Ни один из нас — ни Стилгар, ни я, ни даже его мать не способны остановить этот процесс. Только женщина, которую он, по непонятным нам причинам, все чаще оставляет в своей постели. Но надолго ли? Что, если её постигнет та же судьба, что и бывшую наложницу-фрименку? Ничто не вечно. Ирулан почувствовала, как холод пустыни вновь обвивает её горло, словно тончайшие верёвки лианы хуфуф с Эказа с многочисленными узлами. Они затягивались все туже и туже при попытке растянуть их. В который раз Ирулан ясно понимала — если Стилгар был глыбой и скалой, то Корба — ножом, спрятанный под рясой. — Мы знаем, — продолжил Корба. — Знаем, кто Вы. Знаем, чем Вы ныне владеете. И знаем, что Ваши нежные руки могут столкнуть нашего Пророка прямо в бездну. А вместе с ним падёт и вся Империя. Он отступил на шаг — как судья, дающий последний шанс. Панегерист наклонил гладко выбритую голову на бок, словно прислушиваясь к чему-то, и понизил тон до опасно-холодного: — Я предупреждаю Вас… из личной симпатии. Не стоит праздновать свою победу слишком рано, чтобы не стать жертвой своей собственной слепоты. Корба развернулся, унося с собой запах пряностей и угроз, оставляя Ирулан одну — в тишине, которая и без его вмешательства никогда не переставала казаться враждебной. Ирулан стояла неподвижно. Она не была ментатом, но её голове все равно ловко складывалась схемы, расчеты. Недовольные старейшины сиетчи. Секреты. Шёпот, подтачивающий веру. Пол пока не позволял этому обрести голос. Он держал всё это за горло, крепко, безжалостно. Но она… она была символом, который использовали протестующие. Чужестранкой, дочерью Дома, правившего престолом Золотого Льва около десяти тысяч лет. Ирулан могла бы получить из этого пользу. Могла бы уничтожить Дом Атрейдесов. Стереть его будущее, как уже однажды пытался Барон Харконнен в сговоре с её отцом — и себя вместе с ним. Повергнуть семью Пола в ту пучину позора и отречения, в которой нынче находились все Коррино, разбросанные по Вселенной без права на воссоединение. Она все еще проклинала его за то, что не могла увидеть отца и сестёр. Что-то в ней упрямо сопротивлялось, оставалось верным лишь себе и своему кодексу чести, и именно то чувство — запретное, непрошеное, опасное — не позволяло ей становиться слишком влюбленной, слишком уязвимой, слишком открытой для чужих интриг. Ирулан не чувствовала, что любовь — спасение. Любовь была ещё одной формой власти. И потому она не имела права утонуть в ней. Она должна была плыть. Даже если течение вело прямо в песчаный шторм.

***

Ирулан повернула в коридор, ведущий из крыла для слуг в главную часть дворца, и сквозь открытое окно донёсся отдалённый гул — под покровом холодной ночи караван фрименов собирался в восемнадцатидневное путешествие вместе со своим наибом и большим грузом Пряности, и их голоса звучали глухо, словно из глубины времени. Ирулан прикрыла веки и прислушиваясь к их хаотичному ритму. Они все еще сторонились полетов на орнитоптерах, предпочитая более традиционные методы передвижения прямо на песчаных монстрах. Я все еще чужая для них, подумала она, с интересом разглядывая высокого мужчину, волосы которого были собранны в кеффию. Он расхаживал рядом со своими детьми, проверяя их перед путешествием. Но, возможно, однажды пустыня заговорит моим голосом. Если Пол смог приручить её, я смогу также. О ней ходили самые разные слухи — Жена Императора, водящая за нос самого Муад’Диба, говорили фримены, недовольные правлением. Ядовитая змея, верное дитя Дома Коррино и послушница Бене Гессерит, жаждущая реванша за фамильную честь. Но сейчас, в мягком свете луны, она чувствовала себя только женщиной, которая однажды сделала невозможное — смогла открыть сердце человеку, которого должна была возненавидеть. И расплачивалась за это. Она полюбила его — живого, противоречивого, связанного путами долга правления. Не за власть, не за трон, не за миф о Лисан аль-Гаибе. Она полюбила его за то, что он был слишком человечен и несовершенен, не лишая её выбора до конца. И слишком божественен, чтобы принадлежать хоть кому-то, даже ей. Она полюбила его за то, как сильно он сомневался в каждом решении, зная его последствия. За то, как во время одной из сессий меланжа он показал ей, как в бегах защищал беременную мать, будучи слабым мальчишкой, после разгрома их Дома солдатами Харконеннов и сардаукарами. Как пытался сохранить и приумножить запасы воды в тяжкие времена, ставя во главу всего человеческую жизнь, как и сам герцог Лето. За то, что в тайне ото всех он продолжал непредвзято изучать её, Ирулан, анализировать, не довольствуясь тем, что говорили о ней за спиной. Полюбила того, кто нёс на плечах Империю и собственные проклятия. Того, кто мог шептать ей такие слова наедине, от которых рушились стены рассудка, а утром — смотреть холодно, будто между ними ничего не было. Ирулан поняла это не сразу. Может быть, это произошло давно, на одном из заседаний Малого Совета, на которых она вела себя чересчур активно. Это было еще до того, как они стали близки физически, до того как он оправился на далекие планеты, чтобы продолжать свою беспощадную военную кампанию, уже понимая, что не сможет остановить хаос разрушения. Ирулан тогда почти не воспринимали серьезно. В центре круглого стола, за которым заседали самые приближенные к Императору, вспыхивала новая дискуссия. Сначала Пол лишь молчал, взвешивая и наблюдая, как его фиктивная жена и правительница из древнего рода Коррино раз за разом вступала в словесную дуэль с его преданным соратником — Стилгаром. Казалось, её ярые попытки отстоять своё мнение — с шармом, который отмечали многие, всегда нервировали самого Пола, хоть он и не показывал этого. — Мы должны принудить Гильдию раскрыть местоположение Тупайле, — не оставался в долгу Стилгар, повышая голос с каждым словом, словно запуская фронт кориолисовой бури. — Мы не можем позволить, чтобы остатки других предателей нашли убежище, где они смогут зализывать раны и строить новые козни против нас! — Первый Министр судит слишком узко, — Ирулан сложила руки на груди, замечая, как губы Пола сжались в тонкую линию. Её осанка излучала гордость и уверенность. — Тупайле всегда был зоной нейтралитета. Тайна его местоположения — не просто прихоть Гильдии, а основа многовекового порядка, установленного Империей. При моём отце, при моих предках, даже при становлении самой Гильдии, существовало негласное правил — нельзя разрушать этот баланс. — Баланс? — фыркнул Стилгар. — Вы называете балансом место, где могут скрываться наши враги? Где они могут готовиться к новым войнам? — Я называю балансом то, что позволило Империи просуществовать тысячи лет без окончательного разрушения, — спокойно ответила Ирулан. — Вы, фримены, далеко не первые, кто хотел уничтожить Тупайле. До вас были сотни правителей, которые видели в нём угрозу. И знаете, что стало с ними? Они либо проиграли и исчезли, либо осознали свою ошибку и отступили вовремя, сохраняя мир на сотни лет. — Вы защищаете их тайну, пользуясь личной привилегией и положением, — бросил кто-то из советников, поддерживающих Стилгара. Корба внимательно слушал, но не вмешивался. — Это не моя привилегия, а необходимость, — её голос оставался холодным, как острый кинжал в ножнах. — Если мы начнём давить на Гильдию, требуя раскрыть координаты Тупайле, мы потеряем их нейтралитет. — Они и так используют нас! — резко сказал Стилгар. — Они спекулируют нашей пряностью, а ты предлагаешь ещё и покровительствовать им? — Они используют всех, на ком держится Империя, — ответила своему оппоненту Ирулан уверенно. — Неужели вы думаете, что ваша ненависть к Домам, что скрылись на Тупайле, сильнее, чем желание Гильдии сохранить стабильность в Галактике? — Мы можем заставить их! — в голосе Стилгара звучал вызов. Ирулан лишь печально покачала головой. Роль дипломата никогда не была его призванием — ему бы больше подошла военная подготовка, но Атрейдес посчитал иначе. — Вы ошибаетесь. Они — основа всей транспортной сети. Без них не поднимется ни один корабль. Ни одно зерно пряности не достигнет других планет. Без Гильдии джихад никогда не закончится. Он даже не сдвинется с мёртвой точки. Стилгар на мгновение умолк. Он понимал, что её слова не лишены смысла, но гордость и ярость кипели в его крови. — Мы не можем вечно жить под их диктовку, — процедил он свой окончательный аргумент. — Это не обязательно, — голос Ирулан стал мягче, но не утратил твёрдости. — Нужно лишь позволить некоторым вещам оставаться такими, какими они были веками. Силу надо применять там, где она уместна, а не ломать традиции, скрепляющие Великие и Малые Дома. Если разрушите этот порядок, вы не получите абсолютной власти. Вы получите анархию. Стилгар выругался на фрименском и грубо грюкнул креслом, покинув заседание. Мертвая тишина воцарилась в зале. Все ждали реакции повелителя. Император, до этого молчавший, перевёл скучающий взгляд с опустевшего места за столом на Ирулан. Пол сидел неподвижно, словно изваяние, но воздух вокруг него словно вибрировал. Он не произносил ни слова, и всё же Ирулан чувствовала, как невидимая сила осторожно, но настойчиво, прощупывала все грани её сознания. Она знала этот маневр — Квизац Хадерах смотрел вглубь её мыслей, пытаясь отыскать там предательство. — Мой муж сомневается в правильности этого решения? — она вскинула подбородок, не желая уступать тем, кто не принимал её трезвых советов лишь потому, что она была женщиной, да еще и Коррино. Всё началось с едва ощутимого давления в висках, но вскоре боль стала острой, пульсирующей. В ушах звенело, в груди девушки нарастала паника. Лишь великолепное владение собой помогло ей удержаться от крика прямо на глазах у остальных советников. Владение собой… и мысль о том, что этот мужчина может попросту препарировать её разум. Она вспомнила, как он заставлял людей подчиняться, и по спине Ирулан пробежали мурашки. Нет. Не сейчас. Не при них. Внезапная атака нейро-разряда был похожа на удар плети. Пол взглянул на нее исподлобья, отрешенно постукивая длинным пальцами по подлокотнику кресла. Она тихо вдохнула, сосредоточившись на том, чему её учила её Преподобная Мать Гайя-Елена Мохийам. Пульс… дыхание… граница между мыслью и волей… Пол на миг нахмурился. Он не ожидал сопротивления — более того, он не мог ожидать его от своих подданных. Она прикусила губу, чтобы не закричать. В его восприятии чужие умы листались, как страницы книги — простые, прозрачные. Он видел страх, ложь, похоть, тайны, скрытые мотивы. Но она не впустила его. Он оценивающе прищурился, ощущая тонкий барьер. Пол протянул тончайшую нить напряжения, пытаясь сдвинуть его в сторону, но Ирулан не дрогнула. Даже когда боль отозвалась вспышками света перед глазами, даже когда сердце бешено заколотилось, она смогла удержать ментальный щит. И Пол это понял. Он медленно откинулся в своем кресле, и боль отпустила. Тяжесть его присутствия исчезла из её головы, словно её и не существовало. Только теперь девушка поняла, что всё это время не дышала. Она вдохнула опьяняющий кислород — медленно, почти неслышно. Император несдержанно скрывился, а затем медленно склонил голову, по-птичьи оценивая её. Краем глаза Ирулан увидела, как в Поле вспыхнул интерес. Советники ждали, затаив дыхание. — Ты уверена, что Гильдия не обернёт это против нас? — спросил он абсолютно бесцветным тоном, словно только что не пытал её нервные клетки расплавленной болью. — Уверена, — сказала Ирулан, удерживая его взгляд, не моргая. — И чтобы доказать это, позволь мне вести с ними диалог. Пол задумался, а затем кивнул. Тогда он не навязал ей свою волю. Впервые он, Пророк, привыкший видеть всё наперёд, сделал выбор, основанный не на видении, а на вере. Её собственной вере. Ирулан не знала, почему это пугало ее больше, чем если бы он запретил ей вмешиваться. Но в глубине души она почувствовала — именно здесь всё изменилось. Он перестал видеть в ней инструмент. Этот момент она запомнила навсегда. Момент, когда она осознала, что выстояла — и что теперь Пол Атрейдес впервые доверил ей что-то настолько важное и хрупкое. Так глупо для врага. Так подозрительно глупо. Даже не зная, что замышляла она, дочь Шаддама IV, воспитанница Бене Гессерит, подготовленная для манипуляции, для измены, для власти — и ведь замышляла. И всё же — это доверие открыло ей нехватку что-то большего. Она пугающе ощущала потребность в его присутствии, пусть даже это означало боль ментального вторжения. Ирулан нуждалась в том, от кого ей всегда хотелось спрятаться, как от беспощадной пустыни в полдень. Противостоять ему стоило ей невыносимых усилий. Она знала, что расплата ждёт её ночью — не в словах, не в угрозах, а в методах Сестер, в жестких ограничениях, в побочных эффектах защиты — галлюцинациях, злобных тенях матери Анирул на каждом углу. Но Ирулан не могла сдаться. Она была обучена, подготовлена. Девушка думала, что именно поэтому Атрейдес не смог сломать её, что именно это — уроки Бене Гессерит — делали её такой стойкой, способной. Но теперь, через годы, после того как ей удалось применить Голос — на нём, на самом Поле Атрейдесе, — она поняла, что ошибалась. Не дисциплина заставила его остановиться. Не бесконечные тренировки Сестер, не политическая смелость. Это она сама. Её воля, её гордость, её странная, почти неуместная вера в то, что она имеет право стоять рядом с ним — а не под ним. Теперь она знала, что это был первый признак. Первая трещина в броне. И в то же время — первый раз, когда она действительно почувствовала, что между ними начинается что-то, чего никто из них не планировал. Это повторилось, когда он случайно коснулся её в библиотеке — не из вежливости, не по необходимости, а по ошибке, как могло бы показаться со стороны. Его пальцы задержались на её запястье чуть дольше, чем требовалось. И в этом прикосновении было нечто, чего она не ожидала — не власть, не вызов, а узнавание. Каждая клетка в ней резонировала с его, жаждая прикосновения. Арракис что-то сделал с ней. Или Бене Гессерит? Пол Атрейдес произнёс её имя не как приказ, не как насмешку, а как тайну. Ирулан ощутила, что миры вокруг будто растворяются, оставляя её с ним на открытом пространстве, среди бесконечных песков Дюны. Она поняла это, когда смотрела, как он призывает песчаного червя, когда шелест его плаща-джуббы смешивался с гулом толпы, и он — чужак среди фрименов — год за годом оставался их предводителем и Мессией. Он являлся их продолжением, но не до конца. Душой он всё ещё оставался вне досягаемости. Ирулан стояла в стороне со своей служанкой, Тианой, и понимала — Пол не мог принадлежать кому-либо. Ни фрименам, ни Империи, ни даже своим собственным снам. Он не мог позволить себе привязанности. Но почему тогда, чёрт побери, он всё чаще смотрел на неё так? В одну из жарких ночей, из воспоминаний, которые ей повезло случайно увидеть, Ирулан открылось, что Пол следил за ней издалека, когда думал, что она не замечает. С самого начала, когда она, получила доступ к оранжереи и улучила систему полива вместе с планетарным экологом, используя принцип дистикомба. Он не мог скрыть с своем разуме, как замедлял шаг, рассматривая в бинокль то, как Ирулан, в сопровождении вечно недовольной из-за грязной работы в земле Тианы, касалась лепестков роз — тех немногих, что получилось вырастить на Арракисе вопреки всему. В их существовании было что-то инородное, дерзкое — напоминание о мире, где влага была реальностью, а не мечтой. Атрейдес с какой-то обессией отмечал, как с её лица исчезала холодная маска Императрицы, на щеках появлялся румянец, а плечи теряли напряжение. Никто другой не замечал этого, но сама леди Джессика обучала его тайнам Сестринства, заставляя обращать внимание на мельчайшие детали. Ирулан даже смогла увидеть, как в то время он презирал и стыдил себя, с болезненным удовольствием представляя, как позволяет ей получить то, ради чего её муштровал орден Бене Гессерит — доступ к своему телу, жаркие ночи в покоях Императора, но все равно не мог противиться навязчивым мыслям и снам. Однажды он даже обращался к ведьмам из ситчи, чтобы вылечить это и перестать осквернять отношения с Чани. Ирулан не догадывалась, как сильно он ревновал её к младшему брату графа Фенринга. К любому мужчине, мысли которого мог прочитать. Или же все началось гораздо раньше и они связали свои судьбы, когда ещё были детьми, ещё до того, как привычный мир рухнул. Она помнила тот день на приёме у своего отца, когда впервые увидела Пола Атрейдеса. В его темных глазах уже тогда была глубина, которую она не замечала ни у одного юноши их возраста. Их знакомство не задалось с первой минуты, но после еще долго не выветривалось из её головы — даже на далеком Валаххе IX, в центре материнской школы Бене Гессерит. Она узнала его мать, леди Джессику, когда та навещала девятую планету системы Лаожень по приказу Гайи-Елены Моийам. Вместе с остальными сестрами, она провожала её заинтересованным взглядом, прячась в тени колонн. Ирулан поняла, кто это, как только её увидела. Слишком уж во внешности женщины угадывались черты того невыносимого мальчика, который пригласил её в гости. — Джессика, девочка… На Кайтайне не привыкли к подданным, которые не боятся возражать, — предупреждающие заметила Преподобная мать ордена, прежде чем красивая, высокая женщина ступила на трап, ведущий на борт космического корабля с красным соколом — гербом дома Атрейдес. Она слышала, как шептались о ней другие — любимая ученица старой карги, наложница герцога Лето Атрейдиса, родившая ему наследника. Он позволял себе неслыханную дерзость, не скрывая его от остальных Домов. — Тогда им стоит привыкать, — с вызовом ответила леди Джессика, и, прежде чем покинуть родную планету Сестринства, провела по сморщенной ладони Моийам своей. На мгновение Ирулан задумалась, была ли это очередная игра или же их связывало что-то особенное. Спустя годы она снова стояла перед ними, но роли были другими. Император и его мать. Мужчина и женщина, которые пережили гибель своего Дома, захватили власть, превратили миф о Пророке в реальность, в религию, которую она никогда не примет, прижимая к груди томик Экуменической Библии.

***

Когда дверь её собственных покоев мягко закрылась, Ирулан вздрогнула и резко поморщилась — словно злые духи пустыни могли проникать сквозь стены, преследуя её повсюду. Тиана, её тёмноволосая служанка, возникла почти сразу — привычно настороженная и внимательная к каждому изменению её настроения. Она держала кувшин с вином, явно рассчитывая на вечерние посиделки на террасе. — Моя леди? Вы звали? Ирулан долго молчала. Она продолжала смотреть в том направлении, где находился главный храм Квизарата, и её голос прозвучал отстраненно: — Корба замечает слишком многое. То, что не должен знать никто. Он не просто наблюдает. Он… выжидает, когда я оступлюсь. Фанатичный догматик. Она повернулась, и в её взгляде читалась не паника — расчёт. — Сегодня он сказал мне: «Мы знаем». Значит, он не один. Кто-то ещё стоит за ним. Кто-то, кому выгодна слабость Муад’Диба. Тиана нахмурилась, но глаза её блестели интересом: — Вы думаете… он плетет заговор? — Я более чем уверена в этом, — задумчиво ответила Ирулан. — Но у меня нет доказательств. Пока нет. Служанка чуть наклонилась — ближе, чем позволяли приличия, её тон стал шёпотом, хотя территория покоев Императрицы была лишена посторонних глаз и ушей: — Вы хотите, чтобы я присмотрела за ним? Ирулан склонила голову, не отвечая сразу, почувствовав неожиданное облегчение. Ей не нравилось втягивать других — но выбора у неё не оставалось. — Федайкины Панегериста — самые преданные ему… или кажутся такими. Тиана медленно кивнула, опустив ресницы: — Я почти соблазнила одного из них, следуя советам моей Императрицы. Считайте, он уже попал в капкан. — Она позволила себе едва заметную улыбку. — Ради вас, моя леди… я сделаю это. Вы единственная, кому я верна. Ирулан шагнула ближе и взяла её за руку, уже не скрывая волнения. Служанка чуть улыбнулась — почти ласково. — Не переоценивай свою безопасность. Животные способны отгрызать себе лапу, зажатую капканом. Если Корба и вправду замешан… он без колебаний пустит кровь. Тиана усмехнулась с гордостью, касаясь гребнем волос Императрицы.: — У меня есть нож, чтобы ударить первой. Ирулан отрицательно замотала головой, усаживаясь за туалетный столик. Она внимательно всмотрелась в карие глаза, встречаясь с ними в отражении зеркала, когда та принялась расчесывать её длинные золотистые пряди. — Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, Тиана. Обещаю. Ты мой единственный друг. — Я вернусь с новостями, моя леди, — шепнула она, покорно удаляясь. Императрица молча кивнула, оставаясь в одиночестве. Она знала, что Империя может рухнуть в любой момент. Знала также, что Пол был способен пресечь на корню любые козни, любую угрозу своему правлению, как делал это всегда. Но что, если это было вне его видений? Если заговорщики нашли способ, как обхитрить его. Она не могла допустить подобный расклад. Теперь она была слишком привязана к нему, чтобы остаться лишь наблюдательницей.

***

Прошло всего несколько дней, но для Ирулан это казалось вечностью. Пол отбыл на Ричез — срочно, под грифом «секретно», без официального пафоса, просто оставив быстрый поцелуй на щеке и касание руки в прощальном прикосновении. Борясь с невнятной тревогой, Ирулан проводила его пристальным взглядом с балкона, до побеления костяшек пальцев вцепляясь в перила. Она старалась не сдаваться этому чувству. Она твердила себе, что Император не принадлежит никому — и даже если для неё иногда он был просто Полом, его тело было её телом, пальцами и стоном имени на губах, его разум всегда оставался с Империей. Она знала это. Она принимала это. Она не могла ждать и надеяться, в тоске теряя себя. У неё самой было достаточно дел, и даже восстановленная оранжерея требовала внимания — мастеру Гиролу удалось вывести новые побеги гибких деревьев, адаптированных к арракисской почве, но они все время нуждались в пересадке и наблюдении. Она провела два совета с архитекторами, обсуждая проект школы для беспризорных — просторное здание с глубокими подвалами от жары, с древними книгами, собранными со всех концов Вселенной, бумажными и настоящими. Она искала учителей и пыталась учить детей сама, хотя бы один-два раза в неделю. Их голодные глаза, в которых впервые появлялась жажда знаний, потрясали её больше любой политической речи. Но вечером третьего дня ей принесли коробку. Она знала, что от него. Даже не вскрыв. Внутри — дистикомб. Это был не просто очередной комбинезон фрименов. Он был создан лично для неё. Женственный, с длинной, чуть расширенной юбкой сзади, которая в движении напоминала песчаную бурю. Элегантный, точно сшитый под её фигуру, с капюшоном, что мягко ложился на плечи, и швами, которые не раздражали кожу, но делали костюм полностью герметичным. Удачное сочетание практичности и изящества. Ирулан вспомнила, как в гневе бросила ему когда-то: — Я никогда не выйду в этом чудовищном мешке в пустыню. Я не посмешище. Лучше спрятаться в тени Арракина. И вот… Он запомнил. Она не переставала ненавидеть местный климат, появляясь на открытой местности лишь на точно отведенное протоколом время, как было на празднике наездника Шаи-Хулуда, и не минутой дольше. На дне коробки лежала небольшая записка с его точным, витиеватым почерком: «Завтра ты выйдешь со мной в пустыню. Я хочу, чтобы ты увидела не только бесконечный песок, но то, что можно полюбить всем сердцем» Ирулан не смогла сдержать дрожь. Она уже терялась в этом чувстве, как путник в миражах. Он видел её. Не как дополнение к трону. Не как Бене Гессерит. А как женщину. Она прижала дистикомб к груди, глаза защипало. — Леди Ирулан! — голос прервал её мысли. Это была Тиана. — Вы слышали? Ходят слухи, будто Чани вернулась в Арракин, инкогнито. Говорят, её видели в городе сегодня утром. Возможно, она снова хочет, чтобы Император… — Хватит, — ровно и отстранённо сказала Ирулан, не поднимая глаз. Её голос не дрогнул. Она больше не реагировала на подобные сплетни. Если Пол снова захочет Чани — она будет бессильна к его воли. Её собственная гордость не позволит вести грязную игру. Слухи были как песок в сапогах — липкие, бесполезные, мешающие идти. А она — шла. Своей дорогой. Он обещал показать ей пустыню. Но она уже знала, что никогда не полюбит её. Когда Пол официально объявил, что Ирулан отправляется с ними в южную экспедицию — туда, где пески ещё не знали сапог Харконненов и где даже карты были скорее догадками, чем реальностью, но эти места были заманчиво богаты на меланж, запасы которого неумолимо уменьшались — в зале воцарилась та особая тишина, которая возникает не из почтения, а из растерянности. Самые верные воины, планетарные экологи и советники были в явном замешательстве. Даже Гурни Халлек, давно привыкший к неожиданным решениям своего молодого правителя, позволил себе удивлённо приподнять бровь. — Вы уверены, мой повелитель? — осторожно спросил Гурни, переводя взгляд с Пола на его жену, которая в этом момент казалась всё ещё неподготовленной к тяжёлым условиям пустыни. — Абсолютно, — ответил Пол спокойно. — Ей пора увидеть Арракис таким, каким его видят фримены. И это невозможно сделать с балкона дворца. Он не добавил — и таким, каким он видит его сам. Но Ирулан это знала. Она почувствовала на себе пристальные взгляды всех присутствующих. Любопытство. Недоверие. Скрытую тревогу. Она ответила им всем безупречной маской Коррино — спокойной, холодной, почти высокомерной. Лишь внутри мелькнула мысль — а если они правы? Она сама сомневалась, что способна выдержать этот поход. Путешествие в глубь пустыни начиналось рано. Солнце ещё не поднималось в зенит, но уже давило, словно предупреждало — это лишь прелюдия. Даже дистикомб, подогнанный идеально, не мог полностью скрыть ощущения пустыни — сухость во рту, напряжение в мышцах, чуждое, враждебное дыхание Арракиса. Фримены словно договаривались с песком, а не покоряли его. Ирулан вспомнила погребальный ритуал — выкачивание воды из мёртвых тел — и от этой мысли внутри всё сжалось. Закон пустыни был беспощаден и одинаков для всех. Даже для Императрицы. Она так и не смогла привыкнуть к червям. К тому, как Пол и остальные вызывали их почти буднично — тампер, ритм, ожидание. Огромные тела, вырывающиеся из песка, больше походили на приговор всему живому, чем на средство передвижения. — Моя жена всё ещё считает дистикомбы отвратительным изобретением, — заметил Пол с лёгкой усмешкой, когда орнитоптер готовился к посадке. Она фыркнула, но не возразила. Он проверил её снаряжение лично. Ремешки. Трубки. Клапаны. Его пальцы были точны, спокойны — и слишком внимательны. Когда он скользнул ладонью по её волосам, словно сожалея, что они убраны в строгий пучок, Ирулан едва заметно вздрогнула. В конце концов он удовлетворительно кивнул тому, насколько хорошо дистикомб подогнан по фигуре и росту девушки. — Не волнуйся, — прошептал он ей на ухо, вызывая нежелательные мурашки на коже. — Ты потеряешь не больше глотка воды в день. — Звучит многообещающе, — пробормотала она, натягивая фильтр, закрывающий лицо. Она повторяла за ним каждое движение — сначала фильтр, а после поправила носовую трубку, которая предохраняла от горячего воздуха. — Вдох через рот. Выдох через нос. Я помню. — Подожди. Он развернул её к себе, и Ирулан замерла, мысленно перебирая возможные ошибки. Что она снова сделала не так в этом дьявольском перегонном кубе? Он тихо рассмеялся и наклонился к ней ближе, и на мгновение ей показалось, что он поцелует ее прямо здесь, в оринтоптере, на глазах немногочисленных приближенных, заклеймив ее раз и навсегда прилипчивым прозвищем «игрушка Махди». Пол коснулся её губ — не поцелуем, а движением, которое было слишком интимным для присутствующих, собирая несколько капель пота. Ирулан инстинктивно прикусила его палец в перчатке. Гурни в этот момент с внезапным усердием переключился на изучение голографической карты, словно от её деталей зависела судьба Империи. Выйдя из орнитоптера, Ирулан держалась уверенно — до тех пор, пока под ногами не оказался живой, зыбучий песок. Барханы осыпались, воздух давил на грудь тяжелой плитой, и каждый шаг требовал сознательного усилия. Гурни шёл рядом, объясняя: — Есть плотный песок. Он передаёт вибрации. Там обитают черви. Есть рыхлый. Там безопаснее… относительно. Червей там нет, или, хотя бы, песок там не вибрирует. Ваш муж позаботился о том, чтобы мы передвигались по тех изученных изолированных участках, которые не являются их территорией. Он протянул ей флягу с травяным отваром. — Всё в порядке, миледи? Она с подозрением посмотрела на жидкость, но всё же сделала пару осторожных глотков. В голове снова и снова звучал голос фрименки, обучавшей её во дворце: «Мы ходим без ритма, если не желаем привлечь червя. Не стоит приближаться к барабанному песку, пока есть возможность избежать этого. Он — смерть. Он усиливает звук шагов и всегда призывает червя.» И в этом была её проблема. Она двигалась слишком плавно. Слишком грациозно. Её тело не знало хаоса и рваного, дикого стиля, необходимого для выживания здесь. Как мог сам Пол, будучи сыном герцога, преуспеть в таком мастерстве с первых минут на чужой для него планете? Видимо, он был рожден для этого. Когда Гурни протянул ей тампер, она приняла его не сразу. Он действительно считал, что эта штуковина так необходима даже для неё, или же Пол видел это в будущем? — Для безопасности, — пояснил он. — Но, надеюсь, он Вам не понадобится. — А если понадобится? — спросила она, сжимая гладкий пластик. Не каждый может выдержать близость червя в открытую. И уж тем более отвлечь его. Даже опытные федайкины видели в этом испытание своих сил и воли. Гурни усмехнулся, и ей казалось, даже его шрам выглядит менее устрашающе: — Тогда, миледи, вам придётся узнать, насколько быстро вы умеете бегать. Пол слышал этот разговор. Он обернулся, и в его взгляде мелькнула тень тревоги — быстрая, тщательно скрытая. Они шли долго, довольствуясь знаниями местных и редкими координатами на карте. Жара нарастала, но внутри дистикомба она словно притуплялась. Ирулан слушала Гурни, задавала вопросы, ловила себя на том, что начинает понимать Арракис и законы пустыни — не любить, но понимать. Пока песок не стал глубже. Её шаг замедлился. Нога соскользнула. Колена подломились. Мир качнулся — она споткнулась на скользком склоне бархана. Пол оказался рядом мгновенно. Его рука сомкнулась на её талии, удерживая от падения. Она посмотрела на него снизу вверх — и на миг всё остальное исчезло: песок, люди, солнце. Он убрал пряди, прилипшие к её лицу, осматривая её так, словно она была чем-то бесконечно ценным и бесконечно хрупким. — Я безнадёжна, — выдохнула она, чувствуя слабость и то, как бьется его сердце. Оно заглушало её собственный ритм. Песок поглощал их тела, затягивал глубже, но не успела она моргнуть, как Пол уже навис над ней, закрывая собой беспощадно-голубое небо без единого облака. Она всматривалась в его образ, по краям озарённый ярким солнцем, и понимала, что ради таких моментов она готова вынести даже эту беспощадную пустыню. — Я знаю, зачем ты это делаешь, — тихо сказал он, сжимая её запястья. — Чтобы я не отходил от тебя ни на шаг. — Ты слишком высокого о себе мнения, Император, — усмехнулась она. И, воспользовавшись мгновением, когда он ослабил хватку, резко столкнула его с себя и поднялась. Девушка поспешила примкнуть к остальным участникам экспедиции — слишком быстро, слишком демонстративно. Ирулан надеялась, что песок под ногам достаточно рыхлый, чтобы не создавать вибрации. Пол остался на месте на долю секунды дольше, чем следовало. Гурни стоял неподалёку, наблюдал за ними, скрестив руки на груди, и, хотя на его лице играла лёгкая улыбка, он был задумчив. — Что-то не так, граф Каладанский? — спросил один из фрименов, заметив его выражение. — Нет, — ответил Гурни и покачал головой, наблюдая, как Пол стряхивает песок с перчаток и неотрывно следит за Ирулан, задающей экологам вопросы о популяции песчаной форели. Словно кобра, он удерживал себя от броска. Он чуть усмехнулся — с удивлением и тревогой одновременно. — Просто никогда не думал, что снова увижу нашего Императора таким.

***

Лагерь разбили в редком месте, где каменные груды вздымались из песка, словно окаменевшие волны древнего моря. Они ломали ветер, гасили его свист и делали ночь почти терпимой — по меркам Арракиса. Плотный грунт здесь считался безопасным, песок не «пел», не передавал вибраций, и черви обходили эти места стороной, будто уважая чуждую им местность. Пол рассказал ей об этом между делом — так, словно делился воспоминанием, а не одной из самых опасных страниц своей жизни. О том, как они с леди Джессикой бежали между такими же скальными образованиями, скрываясь от солдат Барона. Как каждый шаг мог стать последним, если червь придёт раньше, чем они доберутся до следующего укрытия, пока они не выяснили от фрименов, что такие места могут быть спасательными. — Тогда я впервые понял, что пустыня не враг, — сказал он тихо. — Она просто не прощает ошибок. Ночью холод ударил резко, без предупреждения, как всегда на Арракисе. Лагерь утонул в мягком золотистом свете костров, и огонь казался почти живым существом — тем, кто разрешил им пережить ещё одни сутки. Пол и Ирулан сидели рядом. Не слишком близко, чтобы это выглядело демонстративно, но и не так далеко, чтобы можно было назвать это случайностью. Вокруг — фримены, охрана, экологи, каждый погружённый в своё. В тени, как и всегда, устроился Гурни Халлек с балисетом, негромко перебирая струны и напевая себе под нос что-то старое, из жизни, выстраданной на мрачно-чёрной Гьеди Прайм. Ирулан почти не смотрела на огонь. Она писала. Рукопись лежала у неё на коленях, и лишь плотный джубба-плащ, надетый поверх дистикомба, спасал от холода. Она время от времени подтягивала края ткани, и Пол это заметил. Не говоря ни слова, он снял свой собственный плащ и накинул ей на плечи. — Ты не выдержишь ночь, если будешь думать только о замкнутых экосистемах, — сказал он мягко. — Или ты просто прикрываешься этими бумагами, чтобы не думать обо мне? Она подняла на него взгляд — слегка раздражённый, но тёплый, слишком живой для Императрицы. — Я ищу решение нашей проблемы, — ответила она с наигранной дерзостью. — И, если честно, чем больше я изучаю цикл спайса, тем больше он напоминает грибковую ферментацию. Спайсовые взрывы — способ высвобождения спор. А меланж — это продукт разложения ферментированных остатков после них. Она быстро записала ещё несколько строк. — Возможно, мы слишком рано отказались от идеи лабораторного синтеза. Эколог Варна может предоставить образцы. Пол смотрел на неё, и уголки его рта медленно ползи вверх, почти неосознанно. — Не отвлекай меня, Муад’Диб, — отвернулась Ирулан, захлопывая тетрадь. Она плотнее закуталась в его плащ, зубы уже не стучали. — Не все воспринимают эту вылазку как отпуск. Я, между прочим, думаю об Империи. Пол чуть склонил голову, как будто анализируя её слова, но в его взгляде ластились черти. — Конечно, — протянул он. — О делах Империи. После пинты пряного пива у тебя прямо на лице написано, как сильно ты волнуешься о налоговой политике. — Возможно, — парировала Ирулан с лёгкой нестабильностью, понимая, что действительно захмелела, как и остальные. — Возможно, я размышляю, как заставить моего мужа меньше язвить. Он наклонился ближе. В свете огня он выглядел удивительно молодым — почти тем мальчиком, который когда-то прилетел на Арракис и ещё не знал, кем станет. Ирулан пялилась на него, не понимая, как оторвать взгляд. На линию его скул, на слегка отросшие, черные как смола, волосы, на ястребиный разрез глаз. — Осторожнее, — усмехнулся он. — Ты уже говоришь как фрименка. Не боишься бросать вызов Императору? — Если он станет менее самоуверенным, может, и перестану, — тихо сказала она. Голова немного кружилась от выпитого. Что казалось странным — с вином таких проблем на наблюдалось никогда. Остальные, сидящие вокруг костра, явно старались не вмешиваться в их разговор, но по лицам некоторых было видно, что они еле сдерживаются от смеха. В этот момент балисет зазвучал громче. — Гурни, — предупредил Пол, прикрывая лицо ладонью, — только не это. — Простите, мой повелитель, — заявил Халлек с торжественным видом, — но муза не терпит молчания! Он заиграл громче, с видом настоящего барда перебирая струны балисета. И запел — нарочито громко, с тем самым озорством, которое делало его песни до неприличия опасными: «Император — буря, песков господин, Но сердце украла не власть, а Жасмин. В тени, словно пламя, она расцвела — И буря внезапно себя обрела…» Лагерь взорвался одобрительным гулом. Ирулан покачала головой, пряча улыбку. «Он строг и суров, он ищет наш путь, Но только с женою — совсем не таков! Её красота бесспорно ценна, Ценнее всех специй стала она!» — Жасмин? — сухо спросила она, сдерживая эмоции. — Это лучшее, что вы смогли придумать? — Поверьте, миледи, — ухмыльнулся Гурни, — в этой песне больше истины, чем вам кажется. Когда Ирулан поднялась, слегка покачиваясь, Пол тут же встал следом, поддерживая её. Их взгляды встретились. — Не слушай старика, — прошептал он. — Вечно сочиняет всякие небылицы. — Он намного смелее всех нас, — ответила она, сильнее кутаясь в плащ Пола. — Хотя бы поёт о том, что думает. Когда Ирулан скрылась в шатре, Пол вернулся к огню. Гурни задумчиво перебирал струны. — Ты все тот же, Халлек, — сказал Атрейдес с догорающее весельем и усталостью в голосе. — Разве что теперь поработал над цензурой. — Это мой долг, повелитель, не хотелось испортить вечер похабщиной, — ответил Гурни, уже убирая балисет. — Но, если позволите совет… С глазу на глаз. — Говори, — коротко бросил Пол, садясь обратно к огню, когда остальные участники экспедиции разбрелись по своим ночлегам. Халлек больше не использовал официальных фраз. Сколько бы не случилось, для него Пол все еще оставался тем пугливым шестилетним мальчишкой, что прятался за ногу герцога Лето в свою первую тренировку. — Рядом с ней ты становишься другим, — сказал он тихо. — И, видеть тебя таким, возможно, это лучшее, что со мной случалось со времён того, как я научил тебя держать удар. Пол молчал. — Она не станет фрименкой, — продолжил Гурни. — И они её не примут. Она чужая здесь, несмотря на всё её понимание Арракиса и на всю её волю. Она — чужая в этой пустыне, в их культуре. Пол смотрел на шатер, где скрылась Ирулан, сжав челюсти. Пытаясь не выдать волнения, которое всколыхнулось внутри него от этих слов. — Но я знаю одно, — продолжил Гурни, не отводя взгляда от места, где недавно сидела Ирулан, — эта девушка Коррино даёт то, чего тебе не хватало, — добавил Гурни. — Связь с другими мирами. И ум. Она видит игру целиком. Ты искал любовь на этой планете, но, видимо, у судьбы более прагматичные планы для всесильного Пророка. После долгой паузы Пол произнёс: — Я не был уверен в ней, — произнёс Атрейдес, наконец. — Я не знал, чего на самом деле она добивается, потому что не мог увидеть её даже с помощью своей силы, и до сих пор не уверен, что могу довериться её целям. Он медленно выдохнул. — Но теперь я знаю, что она понимает меня. Даже там, в лабиринтах видений, куда я сам не хочу заглядывать. Она единственная, кто может выдержать эту ношу. Халлек усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья — лишь старая, выстраданная боль человека, пережившего слишком многое. — Будь осторожен, — повторил он тише. — Не теряй голову настолько, чтобы потом проклинать себя. Когда я был моложе, я тоже думал, что могу совместить любовь и войну. Оказалось, война всегда берёт своё. Пол не ответил сразу. Он протянул руку к огню, будто хотел ощутить его тепло, но остановился, не коснувшись пламени. В этом жесте было что-то слишком символичное, чтобы остаться незамеченным. — Ты говоришь так, словно у меня есть выбор, — наконец сказал он. — Но мои видения не показывают путей, где я могу просто… отказаться. Она уже вплетена в узор. Не как событие — как узел. Гурни внимательно посмотрел на него. — Не все узлы стоит развязывать, — сказал он. — Некоторые лучше разрубать. Пол медленно покачал головой и горько усмехнулся. — Я видел Империю без неё. Видел себя без неё. И это были миры, где я окончательно сойду с ума. Ветер донёс до них далёкий шелест песка — едва слышный, но достаточный, чтобы напомнить, где они находятся. Арракис никогда не позволял забывать о себе. — Тогда знай одно, — сказал Гурни, поднимаясь. — Если она и правда так важна для тебя, то именно через неё на тебя и смогут надавить. Враги всегда бьют туда, где больнее. Как станнер. Пол поднял взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни иллюзий — лишь ясное, почти жестокое понимание. — Я это знаю, — ответил он. — И всё равно соглашаюсь на этот риск. Потому что Император, который боится потери, уже проиграл. Я должен попытаться. Иначе лишусь куда большего. Гурни задержался на мгновение, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал. Он лишь коротко кивнул и ушёл, оставив Пола наедине с огнём. Император долго сидел неподвижно, глядя на горизонт, на мерцающие угли, пока пламя не стало затухать. Где-то в шатре спала Ирулан — женщина, которую пустыня никогда не примет и которую он уже не сможет отпустить. Арракис молчал. Но в этой тишине Пол ясно чувствовал — именно тут начинается путь, который однажды приведёт либо к спасению… либо к гибели всего, что он пытался удержать.