Политическое решение

Ирулан проснулась от пустоты. Тяжесть чужого тела, которая приносила странное умиротворение, исчезла — ни сильных рук, ни глубокого дыхания рядом. Пространство всё ещё дышало его присутствием, пропитанное запахом мужчины, но Пола уже не было рядом. Она лежала одна. В его покоях — месте, которое он всегда считал только своим. Тяжёлые шторы с фрименскими мотивами, обозначающими сбор урожая меланжа, мягко фильтровали свет, и в золотистом полумраке комната казалась оазисом спокойствия, уцелевшим после шторма. Сдвинутые ориентальные ковры, смятые простыни, сброшенные подушки — всё безмолвно свидетельствовало о бурной ночи. Она уже представляла лица фрименской прислуги, которая заглянет сюда позже, чтобы сменить постельное белье. Девушка села, пытаясь сфокусироваться на покоях Императора, на скомканном покрывале, и острая досада вспыхнула в груди. Ирулан медленно провела пальцами по коже, словно хотела стереть видимые следы — и поняла, что это невозможно. — Как он посмел уйти, не разбудив… — пробормотала она, пытаясь подавить импульсы головной боли — последствие их с Полом ретрита. Голос хрипел от недосыпа и легкого дискомфорта в горле — она всё ещё ощущала действие меланжа. Как у Императрицы, у неё была запланирована встреча с представителем Дома Метулли, а после обсуждение сметы на новый храм Алии с Корбой, который уже явно не скрывал отчаянных попыток вынюхать то, что происходит между ней и Атрейдесом сейчас… Девушка наклонилась, чтобы вернуть сброшенную на пол вазу на место, и шелковая ткань соскользнула с плеча. Она слегка покраснела, вспоминая, почему она там. Ирулан заметила небольшой свиток, перевязанный лентой чёрно-зелёного цвета, аккуратно лежащий у её босых ног. Она нетерпеливо развернула его и сразу узнала почерк. «Ты спала, как дитя. Я не мог отнять у тебя этот покой. Сегодня моя жена получает выходной от Совета для другой, не менее важной миссии Империи — Восстановления того, что она так любила на своей родине — на Кайтайне. Я устроил это для тебя, моя бесстыдная Императрица. P.S. Не смывай вкус меланжа на губах, пока я не разрешу». Ноги у Ирулан подкосились. Щёки предательски вспыхнули, как в детстве, когда её хвалили вслух. Она коснулась губ — пульсация меланжа была не только в памяти. Ей казалось, после этой близости она больше не могла укрыться от его запаха. Воспоминания — его жадные губы на её груди, его голос у самого сердца, общие туманные видения будущего, от которых она теряла дар речи — обрушились с такой силой, что ей пришлось ухватиться за край шахматного столика в форме выкованных мечей, который Полу подарил в день их свадьбы дом Гиназ, всегда лояльный к Атрейдесам. Ирулан зевнула и прикрыла веки, подавляя желание снова закутаться в покрывало и предаться сновидениям. Девушка подошла в большому резному зеркалу из грубого песчаника. Оно безжалостно отразило истину — засосы. В хаотичном узоре — на шее, под ключицами, по изгибу живота, даже на спине, где он целовал её, пока она смеялась. Так, будто пил… и не мог напиться, подумала она с ужасом. Он пил её — как воду в пустыне, стирая границы между страхом и наслаждением. Каждое пятно, каждый след губ был как печать, как знак принадлежности. Они мерцали на свету, будто оживая — и напоминая о ночи, в которой она не только позволила, но и жадно приняла. В груди поднималась волна противоречий — тяжёлая, вязкая. Стыд жёг сильнее, чем боль от его жадных прикосновений. Стыд — потому что ей понравилось. Стыд — потому что его власть, от которой она всю жизнь училась защищаться, оказалась тем самым огнём, в котором она нашла свою силу. Силу, чтобы смотреть на него и не отводить взгляд. — Ты не оставил от меня ничего, — прошептала она уже вслух, чувствуя, как дрожь снова пробегает по телу. — Даже гнева. Пол мог делать ей больно, как никто, и исцелять одним взглядом. Его голос, повелевавший легионами и без труда ломавший планы Бене Гессерит, шептал ей секреты. Слишком тёмные, слишком опасные, чтобы она осмелилась их повторить. Но именно эта тьма манила. Ирулан коснулась своей шеи — и впервые ощутила не только следы его власти, но и собственную, невидимую метку. Я заставлю тебя извиниться, Пол Атрейдес. Она принялась натягивать вчерашнее платье дрожащими руками — без помощи Тианы это оказалось еще той задачей. Ирулан шумно выдохнула — сверкающая нежно-голубая ткань скрывала меньше, чем ей бы хотелось. Тело ныло, и когда она развернулась, чтобы застегнуть на спине хоть несколько крючков корсета, она увидела свежие багровые синяки под лопатками. Он был груб — и все же у неё получилось держать его Зверя в узде настолько, насколько не представлялось возможным никому другому. Но это стало последней каплей для её уязвленной гордости. Я запрещаю тебе прикасаться к себе даже в мыслях, Пол Атрейдес. Неделю. Нет, две. Пока всё это не исчезнет. Осторожно, через секретный ход, который она заметила вчера, Ирулан прокралась в свои покои, благодаря удачу, которая не послала ей по пути ни одного шпиона Корбы. Шаг за шагом, почти на цыпочках, как ассасин, отправленный на секретное убийство. Войдя в безопасную гавань, она замерла, с облегчением прижавшись к двери своей спальни. И замерла. Тиана, темноволосая и молчаливая, стояла у туалетного столика, деловито сортируя её флаконы с пудрой и поглаживая гребень из каладанского белого дуба. — Доброе утро, госпожа, — сказала она, и уголки губ служанки едва заметно вздрогнули от хорошо сдерживаемой улыбки. — Ваша кровать осталась нетронутой, что, к слову, заметили другие. Особенно те, кого подсылает леди Джессика. Ирулан вынудила себя быстро избавиться от оцепенения — и приподняла подбородок с той самой важностью, которой годами прикрывала растерянность. — Я снова заснула в библиотеке. Работа над трактатом по храмовой архитектуре действует лучше любого снотворного, — Ирулан скрестила руки на груди и прошла вперед, выхватывая из рук девушки свой дневной крем и садясь за столик. Она приняла свою обычную позу ледяной уверенности, но давняя подруга понимала её слишком хорошо. — Не знала, что изучение трудов Буддислама оставляет на моей Госпоже настолько глубокие отпечатки — в буквальном смысле, — Тиана пырснула и, не спрашивая разрешения, провела пальцем по её плечу. — Император явно не в силах себя контролировать. — Не твое дело, — грубо осекла её Ирулан, призывая к своей выдержке Бене Гессерит, чтобы не покраснеть до корней волос. Она попыталась сохранить достоинство, но голос её предал — слишком взволнованный, слишком счастливый. — Твоя привычка совать свой длинный нос в мои дела просто возмутительна. Ты переходишь границы. — Простите, но я их перешла давно, когда стала единственной, кому вы можете доверять на этой планете. Возмутительно лишь то, как вы светитесь, госпожа, — с улыбкой сказала служанка, поднимая вверх расческу. — Даже ваши волосы стали светлее. Ирулан не нашла что ответить, оперевшись подбородком на руку и глядя на своё отражение, пока Тиана ловко отделяла пряди. Что-то действительно изменилось. Ощущение было глупым и неполным, но не настолько далёким, как раньше. Мысль, что она больше не чувствовала себя Императрицей, связанной протоколами и формальными правами. И даже не той самой последней надеждой Дома Коррино. Она была просто Ирулан, просто женщиной. Той, кто наконец-то получил своё. И да, она доверяла Тиане. Ирулан не могла это объяснить, но понимала — даже если бы Ирулан приказала ей умереть — та бы сделала это с улыбкой. Как можно не доверять человеку, который знает, как ты выглядишь в слезах и в лихорадке, который прятал для тебя записки под подушкой, когда тебя запирали в детских покоях, который говорил шепотом, когда вокруг было слишком много посторонних ушей? Ирулан ясно помнила тот день — ей было восемь — когда она увидела её впервые. Худая темноволосая девочка со слишком серьёзными глазами для своего возраста, чуть старше её самой, с поджатым ртом и сгорбленной спиной, с загорелой кожей, в которой ещё жила пыль Гьеди Прайм и следы от плети. Как они подружились, как Ирулан защищала её и помогала ей адаптироваться на Кайтайне. Как Тиана стояла в тени гардеробной, рядом с её матерью Анирул, которая едва удостаивала взглядом бывшую рабыню. — Я поговорю с Падишах-Императором, чтобы выкупить её семью для работы во дворце. Только если ты гарантируешь, что не устроишь сцену на предстоящем балу, — холодно сказала она тогда. — Обещаю. Только привезите их, пожалуйста, — прошептала она, замечая в глазах Тианы то, что нельзя было купить или получить силой — преданность. Надежду. Ирулан помнит, как ходила на цыпочках возле кабинета отца, не обращая внимания на хмурые взгляды его стражи, когда Шаддам, скучающе кивнув, подписал указ о выкупе. С тех пор Тиана всегда была рядом — в душных покоях Кайтайна, среди ковровых теней и занавесей, где под шелестом ярких оберток преподносились уроки власти. И на Арракисе, в этом дворце песков и ветров, где истинные союзники были редкостью. Если кто и был ей подругой — пусть даже слово «подруга» всё ещё звучало запретно для наследной принцессы, а затем и Императрицы — то это была именно она. — Раз леди Джессика и вправду шлёт за мной слежку, мне стоит волноваться, — тихо сказала Ирулан, облизав пересохшие губы. На них ещё блестели мельчайшие крупицы специи — память о прошлой ночи. Она едва верила в то, что позволила себе быть такой — живой, желанной. Со стороны Ирулан казалась той самой. Волосы больше не были растрёпаны, легкий макияж прятал следы недосыпа, но зелёные глаза… горели. Так опасно, что она сама едва узнавала себя. — Она не слепа, — отозвалась Тиана, пряча свои мысли в притворно-серьёзной интонации. — Леди Джессика боится. Боится, потому что Вы стали тем, что не в силах контролировать ни она, ни даже Бене Гессерит. А это куда рискованнее пустынной наложницы. Её пальцы ловко, почти с материнской заботой, вплетали пряди волос в косу-цветок. Но Ирулан знала: в этих пальцах не было случайных движений. Каждое из них — дисциплина, годы тяжелой детской работы рабыни из Гьеди Прайм. — Быть может… — Ирулан опустила взгляд, словно боясь произнести то, что само приходило в мысли. — Быть может, часть моих планов наконец-то обретает структуру. Только совсем иным образом, чем я рассчитывала. Тиана замолчала, поправляя ей шпильку на затылке, а затем — буднично, будто речь шла о мелких дворцовых сплетнях, — добавила: — Среди поваров и стражи ходят слухи о том, что Император задумал какой-то сюрприз. Ради одной вашей улыбки. Я слышала, как Стилгар спорил с архитекторами — воля мужа Вашего, говорят. Вы проделали великолепную работу. В хрониках даже появится отдельная глава: «Ирулан: Императрица, Учёная и Искусительница». Она наклонилась чуть ближе, состроив невинную мину, и её голос стал девичьим, сладким: — Вы ведь научите меня хотя бы паре уроков, Госпожа? — Тиана! — Ирулан рассмеялась, бросив в неё диванную подушку. Её смех звучал непривычно, беззаботно. — Уроков? Так вот, значит, кто я для тебя? — Ну а что? — фыркнула служанка. — Я уже полгода заглядываюсь на одного из фейдайкинов Квизарата. Того, что всегда стоит по левую руку от Корбы. — Тот суровый? Со шрамом на лице? — Ирулан приподняла бровь, её глаза вспыхнули весельем. — Именно! Настоящая глыба из песчаника. Ни улыбки, ни взгляда, когда я пытаюсь завязать разговор. А я совсем не прочь узнать, что скрывается под его дистикомбом, — Тиана вздохнула театрально, приложив ладонь к сердцу. Ирулан наклонилась ближе с ухмылкой, посвящая в тайну: — Совет прост, дорогая. Фейдайкины как дикие осы, падкие на сладкий, дурманящий мёд. Но они не нападают, пока ты не начнёшь бежать. — Именно это и произошло с Императором? — подняла бровь Тиана, на шаг отступая от зеркала, словно рассматривая не прическу, а саму Императрицу, как произведение искусства. Ирулан задумалась и опустила глаза, пытаясь понять, что именно сработало с Полом Атрейдесом. И сработало ли вообще. — На самом деле… — губы её дрогнули. — Я не применяла определенную тактику. Скорее наоборот. Я… сдалась. Без боя. И, пожалуй, слишком легко. — Нет, Госпожа. Вы просто знали, чего желаете, — в тоне служанки звучала искренняя теплота. И восхищение. — У Императора никогда не было шанса устоять перед Вами. Ирулан снова посмотрела в её карие глаза — так же, как в детстве, когда проверяла, действительно ли Тиана на её стороне. И снова убедилась — да. Спокойная улыбка, прямой взгляд, ни малейшего колебания, руки, внимательно подающие ей браслеты. Всё было знакомо. Надёжно. Но за пределами этого взгляда тянулись нити шпионажа. Каждое слово, сказанное ею, уже летело доносом дальше, в другие уши, в другие умы, в другую ментальную сеть. Ирулан коснулась кулона с каплей Воды Жизни — подарка своего мужа, который она надевала все чаще. И на миг позволила себе роскошь беспечности. Утро, посвящённое тому, чтобы скрыть следы страсти, стало для неё странным, но неожиданно приятным. Она ещё не знала, но вместе с прической Тиана уже вплетала в судьбу Ирулан другой узор — узор, в котором её доверие станет оружием против неё самой.

***

Восстановленная после пожара оранжерея больше не напоминала ей тот иссушенный и безобразный ландшафт мести Сестринства. Она пахла влажной землёй и молодой зеленью — как загадка и нарушение всех законов пустыни. Здесь царил иной ритм — тяжёлый, насыщенный, чуждый Арракису. Сквозь цветные стекла-фильтр пробивался полуденный свет, отражаясь в каплях конденсата и играя бликами на зелени — ещё юной, робкой. Солнце висело над иззубренным горизонтом, над скалами, образовывавшими длинную горную цепь Барьерной Стены, но светило оно по-другому, мягче — так, словно кто-то пытался воссоздать для нее климат Кайтайна. Ирулан обошла тайный уголок своей души по периметру, подмечая, что большинство растений пока были укутаны в защитные покрывала — переселенцы с иных миров, которые только учились жить в новой земле. Пол хотел, чтобы она лично встретилась с новой командой садовников. Фигура в соломенной шляпе у фонтанного резервуара заставила её замереть. Старик в рабочем комбинезоне обрезал слегка пожелтевшие листья пленисценты, напевая себе под нос что-то на галакте. Когда он поднял голову, морщинистое лицо осветилось улыбкой, в которой было слишком много — память, преданность и ход времени. — Принцесса… — прошептал он и поклонился, снимая шляпу. — Императрица. Ирулан бросилась к нему, забыв о манерах, и взяла в свои ладони его жилистые, запачканные землёй руки. — Мастер Гирол… — её голос дрогнул. — Вы живы. — Ваш муж приказал освободить меня, дитя, — тихо сказал он, выпрямляясь, тяжело опираясь на трость. Годы не щадили тех, кто не имел достаточно средств для регулярного употребления меланжа или запрещенных изобретений Бене Тлейлаксу, сохраняющих молодость. — Кто бы мог предвидеть все это? Я помню, как Вы прятались от своих нянек в лабиринтах садов. Слёзы жгли глаза Ирулан. Она отвернулась, чтобы скрыть слабость, нервно сжимая в руке сервок с часовым механизмом, оснащенным поливочным шлангом. — Я была глупым ребёнком, мастер. Думала, моя правда важнее всего. — Правда всегда важнее, — покачал он головой, с интересом наблюдая как рука-рычаг со шлангом поднялась, и из раструба вырвалась россыпь мелких брызг — здешние технологии были ему незнакомы. — И суровый мир наказывает тех, кто её хранит. Но теперь Вы — хозяйка Империи. И я привёз вам то, что Вы так любили. Он прошёл к покрытому брезентом ящику. Снял грубое полотно, и её взору открылись кусты роз цвета холодного золота с белыми прожилками. Их лепестки сияли каплями росы, и в тот миг Ирулан словно вернулась в сады детства, где впервые познала одиночество и несправедливость. В центральной части оранжереи, где из металлической чаши бил небольшой фонтан, образуя прозрачный купол, Гирол осторожно приоткрывал крышку за крышкой, демонстрируя ей своё богатство. — Розы… — её пальцы задрожали, коснувшись одного из бутонов. — Я думала, их уничтожили, когда мать велела превратить сад в театральный зал. — Я спас несколько побегов, — устало улыбнулся мужчина. — Верил, что однажды они снова понадобятся. Ирулан прикрыла глаза, вдыхая терпкий аромат — то, что было её прошлым, её сердцем, то, что было разрушено — и то, что теперь воскресало. Позади сухо кашлянула Тиана, недовольно сложив руки на груди: — Простите, Императрица, но у вас урок арфы, а после маникюр. — Отправляйся без меня, — сказала Ирулан и не узнала свой голос — он был слишком настоящим. — Сегодня я останусь здесь. Я не позволю себе потерять этот сад во второй раз. Даже если придётся прополоть весь Арракис руками. Она натянула высокие резиновые перчатки, опустилась на колени рядом с Гиролом и стала укреплять корни, не боясь испачкать платье землёй. Золотые локоны у лица выбились из причёски, щеки покраснели — но даже ворчливая Тиана, без особого энтузиазма ковыряя сорняки, вынуждена была признать — Императрица никогда ещё не выглядела такой упрямой. А за прозрачной перегородкой, в тени наблюдательной галереи, стоял Корба. Его взгляд был внимательным, изучающим. Он видел то, чего не понимал — Императрицу, чьи пальцы ласкали землю с нежностью фрименской матери. Даже глава Квизарата не мог не отметить, что на Арракисе наследница Коррино упрямо и стойко пускала корни, словно диковинный цветок, проросший сквозь камни. Ирулан чувствовала то же. В её руках был не просто сад, а сама Империя.

(флешбек) Резиденция императора Коррино не была домом. Она была храмом холода и власти. Свет отражался от золота и стекла так, что казался льдом. Тишина звенела громче криков. Каждый зал был соткан не из роскоши — из подчинения и страха. Дети — Ирулан, Чалис, Венсиция, Джосифа и Руги — не играли, а соблюдали. Соблюдали порядок шагов. Соблюдали линии взглядов, ритм и глубину дыхания. Ни дурачеств, ни смеха. Только длинные коридоры, бесконечные уроки власти, неудобные платья и осуждающие взгляды матери, прожигающие до костей. Ирулан была младше Венсиции, но старше остальных сестёр. В тот день мать заставила её сидеть в тайной комнате рядом с покоями отца, Шаддама IV. Комната была построена специально — скрытый экран в стене позволял видеть всё, что происходило в смежных покоях. Анирул часто заставляла детей наблюдать не только за политикой — но и за личной жизнью отца. Видеть то, что вызывало в Ирулан не интерес или восторг, а мерзкое отторжение. — Ты должна изучить своего врага, даже если в его венах течет твоя кровь. Смотри, — сказала она дочери. — Смотри, как легко мужчины становятся слабыми. Смотри, как они продают свою честь ради мягкой кожи и парочки лживых поцелуев. Твой отец — не исключение. Запомни — мужчины предают. Всегда. Вместо того, чтобы смотреть, как очередная любовница, на этот раз какая-то юная модница из Сестринства, подосланная орденом Бене Гессерит, томно прикасается к императору и шепчет о новых нарядах, девочка вытащила из шелковых складок платья книгу. Старую, в кожаном переплёте. «Тайны Меча и Песков». Она читала о приключениях, задыхаясь от восторга. Мир книги был незнакомым и ярким, и куда более настоящим, чем утопающее в золоте покои. Но в какой-то момент Ирулан не заметила, как в комнату вошла её мать. Бесшумная, как тень. — Что ты делаешь? — прошипела она. Ирулан вздрогнула. Книга выскользнула из рук девочки и упала на пол. Анирул шагнула вперёд, подняла её, как что-то механическое, запрещенное Великой конвенцией, и пролистала с презрением. — Ты сидишь там, где можешь научиться управлять мужчинами, а вместо этого — читаешь деревенские сказки о мечах и грязи? — с каждым словом голос её постепенно повышался, как скрипучий шторм. — Что ты за глупое, пустое дитя? — Это не сказки, а реальные истории. Они… важны, — прошептала Ирулан, не поднимая глаз. — В них Рыцари Империи из школы Гиназ сражаются за свободу целых планет. Их не интересуют ткани или секреты. — Что ты сказала? — лицо Анирул стало каменным. — Девочки, вы слышали это? Сёстры застыли, как статуи. Джосифа отвела взгляд. Венсиция лишь усмехнулась, ожидая развязки. Никто не вступился. Она подала знак рукой, и окружавшие их охранники отступили от стен, приближаясь к девочке. Повисла напряженная тишина. — Хлыст, — приказала Анирул, подавая им знак. — Пусть поймёт, что значит перечить матери. Кровь стучала в ушах. Понимая, что её ждет, Ирулан кинулась к выходу из тайной комнаты, не чувствуя ног, минуя один лестничный пролет за другим. Благо, её любознательность уже давно помогла ей изучить каждый уголок замка. Она почти сбила с ног старую кухарку с корзиной апельсинов, понимая, что очутилась совсем далеко, в восточном крыле на кухне, и даже тогда не остановилась, а продолжала бежать из последних сил. Ирулан сначала даже не заметила, что запах сырой земли ударил в лицо. Длинные тени сада напоминали катакомбы. Сюда запрещалось ходить без охраны. И тут — случайность. Их садовник. Его глаза — тёплые, живые. Не как у придворных. Поговаривали, его родиной был Каладан. Он увидел напуганную девочку и молча распахнул пустой деревянный ящик. Указал рукой. Она быстро нырнула внутрь. Крышка закрылась над головой, оставляя небольшую щель для воздуха. Ирулан зажала рот ладонью, услышав шаги сардаукара с хлыстом. Тот долго рыскал, как большой и голодный зверь. Садовник стал возиться с кустом мимозы, как будто что-то проверяя. Охранник выругался из-за неудачи и направился прочь, продолжая поиски принцессы в другом месте. После того как опасность миновала, садовник открыл ящик. — Он ушёл, — сказал её спаситель. Ирулан обратила внимание на его акцент — нездешний, принадлежавший людям моря. — Вы дрожите, как птенец. Все еще проверяя окружающую обстановку, Ирулан осторожно выбралась наружу. Лицо в грязи и слезах. Платье испачкано. Ей стоит привести себя в порядок перед ужином — они ожидали в гостях чету Барона Харконнена со своим юным племянником. — Я… зачиталась… — прошептала она, с ужасом вспоминая жестокого мальчика с садистскими наклонностями, который так любил сворачивать шеи птицам в императорской голубятне. — Мама… ненавидит книги. — Книги — самое сильное оружие, принцесса. Мужчина вытер её щёку краем фартука. — Но… Вас накажут. Зачем Вы… мне помогли? — Пусть, — он усмехнулся и продемонстрировал ей правую руку без указательного и среднего пальцев. — Я привык к боли. Сидя прямо на траве, она внимательно слушала его историю. В родных краях императорского садовника никогда не было места обману. Он твердил, что там жизнь течет по-настоящему, не тронутая дурманом столицы — ей представлялись джунгли, заполненные яркой листвы дикого леса, где над рисовыми чеками в устьях рек виднелись муравьиные тропы, а вдоль побережья качались на волнах белые лепестки тримаранов-дхоу… В тот день Ирулан удалось избежать чернильной лозы. А через неделю мужчина исчез. Ирулан подслушала из разговоров прислуги: «сослан на Салуса Секундус за связи с контрабандистами». Девочка молчала, как и остальные. Но имя его не забыла. Гирол. Садовник с добрыми глазами и кожей, которая впитала соль неизвестной ей тогда таинственной водной планеты. Её первый союзник. У тебя есть огонь в груди, принцесса. Не позволяй его гасить — иначе мир станет холоднее. И теперь, спустя много лет, стоя в оранжерее на Арракисе, когда она увидела его вновь — старого, ссутуленного, но всё такого же прямолинейного — Ирулан почувствовала, как что-то внутри неё исцелилось.

***

Комната для чаепитий была наполнена ароматом лакрицы и затенённым светом позднего полудня. Леди Джессика восседала на подушках у низкого столика в полном одиночестве без своих сайядин, с неизменно прямой осанкой, покрытая татуировками Великой Матери фрименов. В её движениях даже спустя годы проглядывалась та же грация, но глаза-детекторы — серые, внимательные, полные Темного Знания — сканировали каждую деталь в своем сыне. Не как в Императоре, а как в мужчине, который медленно, но неотвратимо ускользал от её понимания. Пол вошёл сам, оставив снаружи тяжеловооруженную охрану. Его шаги были тихими, но нетерпеливыми. Он молча сел напротив. — Ты изменился, мой сын, — сказала она, не дожидаясь, пока он заговорит. — Твоя аура силы иная. Раньше в ней была жажда мести, честь и будничная жестокость, а теперь к ним добавилась странная и спокойная уравновешенность. Колеблясь, Джессика промолчала о том, что не одобряла причину этих метаморфоз. Пол слегка улыбнулся, но без присущей ему в последние годы дерзости. С нежностью мальчика. Она прочла в нем знаки, уже более очевидные. — Ты заметила. — Невозможно не заметить. — Промолвила Джессика и сделала многозначительную паузу, переплетая тонкие изящные пальцы. — Ты влюблён. В свою жену. Пленён, увлечён. Губительная комбинация. Он отрицательно покачал головой. — Это сложнее, чем ты думаешь. Джессика подняла бровь едва заметно, но голос её остался мягким, неизменным контральто: — Насколько ты уверен в её честности? Пол посмотрел на неё. Она уже видела это ровное пламя — в глазах покойного герцога Лето, когда он смотрел на неё. А после заявил с неожиданной твёрдостью: — Настолько, насколько могу быть уверен в своих способностях. Она говорит мне правду. Не льстит. Даже когда я блуждаю в чертогах разума, когда захлёбываюсь в собственном величии — она способна указать мне на ошибки без страха. И потому я… становлюсь собой рядом с ней. Джессика с силой сжала чашку в ладонях так, что побелели костяшки, наблюдая за плавающим листом чая на дне. — Ты упоминаешь исключительные качества для девушки, выросшей в Доме Коррино. Ты доверяешь ей после всего, что её отец сделал с нами? Как и всегда, женщина произнесла фамилию врага таким тоном, словно это было ругательство. Пол не ответил. Не было нужды напоминать, чего лишил их бывший Паддишах-Император — дома, отца и мужа, вынудив сражаться за жизнь в пустыне тогда, когда леди Джессика носила Алию под сердцем. — Ирулан играла в те игры, в которых её вынуждали участвовать с рождения — и ты это прекрасно знаешь. Ради собственного выживания. Жертва обстоятельств, скептически подумала леди Джессика. Она чувствовала то, что часто называла «инстинктивным ощущением правды». Совершенно очевидно, что её сын верит в сказанное. Но было еще что-то, спрятанное гораздо глубже… нечто, связанное с его новой пугающей целью… — Я собираюсь уничтожить Бене Гессерит. За всё, что они сделали. С ней. С тобой. С другими. Никто больше не должен проходить путь Сестринства. Джессика вскинула на Пола пристальный взгляд, уже не скрывая удивления. Не продиктовано ли его горячее решение биохимической субстанцией в крови, которую могла подмешать ему сама Ирулан? Она не могла забыть прошлое. — Ты осознаешь, что без Ордена мы оставим вакуум. Без их селекционных сетей, их шпионов, их интриг… галактика зашатается. Мы с тобой получили власть и выжили частично потому, что использовали их методы и Миссионарию Протективу. А теперь ты хочешь… выбить этот столб Старой Империи? Пол твердо кивнул, его голос стал тише и намного опаснее: — Я готов сжечь весь Валлах IX, лишь бы она снова чувствовала себя в безопасности. Джессика ошеломленно сузила глаза. Она с ужасом всматривалась в черты сына, и перед ней будто на миг возник образ Герцога Лето — такого же упрямого, благородного и слепого в своей любви. Но было еще кое-что, чего Леди Джессика не могла допустить. — Ты хочешь втянуть в игру свою сестру. — Если Орден падёт — нужна замена. Кто, как не она, сможет принять часть их наследия? Джессика нахмурилась: — Алия — дитя, даже если она и носит память поколений. В ней пылает пламя, которое пока не знает меры. Она слишком… резка. Если ты дашь ей такую власть — она может уничтожить даже то, что любит. — Она — твоя дочь. — И именно поэтому я боюсь за неё. — Джессика вздохнула. — Она пока не контролирует себя достаточно хорошо. Ты не представляешь, как часто я вижу, что Мать Рамалло говорит устами моего ребёнка. В последнее время она видит слишком много кошмаров. Пол молчал — долго, мучительно долго, словно собирая воедино не слова, а мысли, от которых сам не мог отгородиться. Наконец он заговорил: — Что ты думаешь об Ирулан? Свет плавающего светильника выхватывал черты его матери, неподвижной, словно высеченной из камня. Леди Джессика ответила не сразу — это был акт осторожности, взвешивание того, что можно позволить услышать сыну, а что должно остаться с ней. — Золотая львица… — произнесла она наконец. — Созданная, чтобы быть чьим-то инструментом. Я видела, как в ней закладывали послушание, дисциплину, маски. Но когда она вышла из-под контроля Ордена… уравнение перестало сходиться. Всё, на что я рассчитывала, растворилось в опасной неизвестности. Мне не нравится, как сильно ты к ней привязан, потому что это делает тебя уязвимым. Но… если твоя вера обоснована, то её умения могут оказаться полезным оружием против остальных врагов. Пол горько усмехнулся, не удовлетворённый её рассудительной осторожностью. — Что на самом деле ты думаешь? Он хотел правды, не расчётов или анализов Ирулан как фигурки на доске. И Джессика, женщина, чья жизнь была посвящена контролю и скрытности, знала — он увидит любую её ложь. Она медлила лишь миг, но затем заговорила: — Ирулан боится. Боится своих чувств так же, как и ты. Для неё это риск не меньший. Она стоит на краю, не зная, сделать ли шаг вперёд… или убежать подальше. Пол прикрыл глаза, прижимая ладони к вискам, словно пытаясь заглушить рой собственных мыслей, и тихо выдохнул: — Спасибо, мать. Джессика поднялась и подошла к окну, где тянулась пустыня Арракиса — безмолвная, суровая, с её песками, вечно скрывающими угрозы. — Не стоит забывать, сын мой, — её голос был острым, как тонкая игла Гом джаббар, готовая войти в кожу. — Любовь не только сила. Она и слабость. И ловушка. Но иногда — самая прекрасная из возможных. Её собственные сердечные мускулы незримо сокращались в самых болезненных местах, где хранились воспоминания. И боль. И гордость. Черный повседневный мундир с красным геральдическим ястребом на груди, те же черты. С каждым новым годом взросления её мальчик всё явственнее напоминал герцога Лето — не только очертаниями лица, но и тем внутренним светом, в котором смешивались благородство и опасная решимость. В этом сходстве Джессика ощущала сладкую и мучительную боль памяти, но знала, Пол — не просто отражение отца. Он несёт в себе нечто иное, то, чему не было имени в словаре Бене Гессерит. Она отвела взгляд, задержавшись на выцветшем узоре стены — древнем, как сама Империя. Тонкие линии переплетались в непостижимые спирали, словно намекая на бесконечные ходы судьбы. В этой тишине Джессика позволила себе улыбнуться лишь глазами, как женщина, что однажды перестала бороться с неизбежным. Перестала соревноваться с тревогой или ревностью за место в судьбе Пола. Она знала — теперь союз её сына с Ирулан не был лишь браком династий. Он открывал двери в глубинный процесс, в такую сеть интриг, пророчеств и человеческих страстей, что сама Миссионария Протектива показалась бы детской игрой. Связав себя с дочерью Коррино по-настоящему, Пол попадал в область, где даже её собственные расчёты теряли силу. И Джессика чувствовала — там, за пределами её знаний, уже формируется нечто большее, чем политика или чувства — нечто, что изменит всех ныне живущих.

***

Атмосфера ужина наполнялась мягким светом, ароматом цветов и шелестом дорогой одежды. За длинным столом уже собирались воины, советники, леди и слуги — каждый на своём месте, подчинённый невидимому ритуалу императорского двора. Из алькова раздавались первые звуки музыки. Повинуясь главному распорядителю, слуги начали разносить подносы с едой и расставлять блюда на столе. Ирулан, безмолвная и безупречная, появилась чуть позже остальных. На ней был нежно-золотой халат, а на шее красовался тот самый платок цвета кровавой охры, который Пол вручил ей в качестве подарка на празднике Наездника Шай-Хулуда. Вкупе с косметикой он успешно скрывал следы страсти. Она спокойно прошла к своему прежнему месту — далеко от Пола, рядом с Корбой, как делала это всегда. И села. Без поклонов, без томных взглядов в сторону кресла Императора. Пол понял сразу. Момент — и его лицо, всегда отстранённо-властное, на мгновение исказилось. Не от гнева. От ошеломлённого осознания. Всё это время — она сидела там. Каждый вечер. В стороне. От него. Он чуть наклонился к слуге с карафой воды, и произнёс негромко: — Скажи Императрице, что её место здесь. Юный слуга низко поклонился и направился через зал. Он остановился рядом с Ирулан и почтительно склонился к её уху: — Повелитель желает, чтобы Вы пересели, миледи. Ирулан не подняла головы. Лишь чуть прищурилась, взглянув на вино в своем кубке. — Передайте Повелителю, что Императрица уже заняла свое место. Слуга замер, явно шокированный ответом и тем, что за ним может последовать со стороны Императора. Затем, поклонившись как требовал этикет, молча ушёл. Пол наблюдал за этой сценой, как за шахматной партией. Его губы едва заметно дрогнули — в раздражении и, чуть-чуть, в восхищении. Она дерзила. Ему. На глазах у всех. Корба бросил на неё недоумённый взгляд. Стилгар нахмурился. Джессика — чуть приподняла бровь. Пол продолжал ужинать, как будто всё шло по плану. Но его правая ладонь медленно сжалась в кулак под столом от гнева. Ирулан же не подала виду. Она неторопливо поднесла к губам ложку рисового пудинга, удивленная тем, насколько чистым был вкус — ненавистный ей пряный привкус специи, который щедро добавляли в еду, исчез. Означало ли это, что во дворце уже приходилось экономить запасы меланжа, или же Тиана не шутила, когда рассказала ей, что повар теперь готовит для Императрицы отдельно, учитывая её предпочтения. Корба снова рассказывал ей о новостях в храме, и она позвонила себе полностью переключиться на диалог с ним. — Я хочу открыть школу, — поделилась Ирулан. — Для беспризорных детей. Они растут без будущего, их преследуют тени джихада. Если дать им знание, кров над головой и еду — это изменит все. Корба внимательно посмотрел на Ирулан и кивнул. Она была уверена, что в ее идеях был смысл. Свет и надежда для новых поколений. Ирулан уже представляла, как набирает учителей, как ищет лучшие и независимые учебники для детей — правда была горькой, но они заслужили её как никто. Позже, когда зал опустел и тени от канделябров вытянулись по каменному полу, Пол продолжал сидеть за длинным столом. Вино в его кубке давно перестало интересовать его — он лишь перекатывал в пальцах фамильный перстень Атрейдесов, задумчиво наблюдая за Ирулан из-под опущенных ресниц. Император отпустил последнего слугу едва заметным жестом, тишина стала почти осязаемой. Ирулан не медлила. Она поднялась, поклонилась — без покорности, но без вызова — и направилась к выходу. Это был её маленький, выверенный шаг. Не сцена. Не спор. Просто отказ продолжать игру по его правилам. Она чувствовала взгляд Атрейдеса— тяжёлый, прожигающий насквозь. Почти коснувшись ручки двери, Ирулан заметила движение. Он оказался перед ней слишком быстро. Пол вышел из полутени свечей так, словно пространство действительно подчинялось ему. Его рука сомкнулась на её талии — не грубо, но так, чтобы остановить, отрезая пути к отступлению. — Ты действительно думала, что я позволю тебе уйти вот так? — тихо произнёс он у самого её виска. Она не обернулась, не замечая в нем ярости — только напряжение, накопившееся за весь вечер. Девушка даже не успела вдохнуть. Пол уже сидел в своём кресле. А она — на его коленях. Сверхъестественная скорость. Она ненавидела это. Ненавидела то, как он мог опережать движение, намерение, мысль. Ненавидела ощущение, что рядом с ним обычная человеческая реакция, пусть и отточенная Бене Гессерит, запаздывает. И больше всего — то, что её собственное тело всё равно помнило тепло его рук. Она не попыталась вырваться. Резкость сейчас означала бы признать поражение. — Я не просила твоего позволения. Его пальцы лежали на её талии уверенно, слишком уверенно. — Ты устроила демонстрацию, — сказал он. — Перед моими людьми. В его дыхании чувствовалось вино — и желание. Он притянул её ближе, почти вынуждая запрокинуть голову назад. Ирулан напряглась, она чувствовала, как он проверяет её — не силой, а ожиданием. Он был убеждён, что она уступит. Что тело выдаст её раньше, чем слова. — Я всего лишь заняла своё место, — спокойно ответила она. — Место, которое принадлежало Императрице с самого начала. — Ты проверяешь пределы моей терпимости, — Пол наклонился ближе к ее уху. Она подняла подбородок. — Ты наказан, — она одёрнула край платка, обнажая бледную кожу с алыми следами его поцелуев. — За это. Пол усмехнулся так, что она почувствовала его движение губ. Он явно был доволен своей работой. — Я ожидал большей благодарности от единственной женщины, к которой прикоснулся за долгое время. Как тебе новый садовник, кстати? Ирулан наклонила голову чуть в сторону, взглянув на него снизу вверх, со стальным холодком в глазах: — Я благодарна за то, что Гиром больше не в тюрьме. Но слишком легко обмануться верой, что владеешь всем. Я могу сидеть там, где захочу. Даже если придется весь вечер слушать фанатиков, поющих тебе дифирамбы. Она пыталась придать взгляду максимальную отрешенность, но они оба знали, что эта игра рассыпется в прах, уступив место более насущным вещам. — Мне нравится наблюдать, как ты злишься, Ирулан, — прошептал Пол, скользя пальцами туда, где заканчивались пуговицы на её халате, превращаясь в обнаженную кожу живота. — И понимать, сколькими способами могу сломать твое сопротивление. Шеки мгновенно вспыхнули, жар растекся по коже. Еще пару минут назад в её голове был план — хороший, четкий план. Но не сейчас. Его руки не позволяли ей отстраниться. Она знала — он хотел её прямо тут, на этом столе. И был готов на многое, чтобы получить своё. Ирулан чувствовала легкие, дразнящие прикосновения по всему телу. Никогда ранее она не употребляла столько меланжа, как накануне. Кожу между ног покалывало от ритмичного сокращения внутренних мышц влагалища. Пол применял свою силу… по непрямому назначению… снова, снова и снова, будто хотел, чтобы она совершенно потеряла голову. — Я ненавижу, когда ты делаешь это, — пытаясь взять себя в руки, Ирулан наконец посмотрела на него прямо. Его брови едва заметно дрогнули. — Делаю что? — Лишаешь выбора. Сокращаешь расстояние прежде, чем я успеваю его обозначить. Он не отпускал. Она все еще ощущала его силу — не физическую, а ту, что давала ему предвидение, контроль, привычку к тому, что мир подстраивается. Голод и страсть, горящие в его глазах, завораживали. Кровь Харконенна требовала большего — требовала всего. Девушка вспомнила слова Марго Фенринг. Она никогда не ошибалась. — Ты моя жена, — произнёс он. — Это не означает, что ты можешь брать меня, когда тебе удобно. Слова повисли в воздухе. Её пугало то, с какой легкостью он мог сломать её сопротивление, её стойкость. Его взгляд потемнел. — Ты считаешь, что я… — Я считаю, что ты действуешь импульсивно. Как фримены, празднующие победу. Но ты — не только Муад’Диб. Ты воспитан на Каладане. Ты знаешь, что такое уважение. Он смотрел на неё пристально, будто пытаясь увидеть в будущем, чем закончится этот разговор. Каждая клетка тела против её воли тянулась к нему, желая соединения. Ирулан чувствовала это — его попытку подобрать лучший для себя вариант. — Ты сидишь на моих коленях и говоришь о независимости. Она медленно положила ладонь на его грудь — не ласково, не отталкивая. Просто фиксируя границу. — Ты злишься, — сказала Ирулан спокойно. — Потому что я не реагирую так, как ты ожидал. Но я не уступлю. Не здесь. Не так. Она видела — он планировал довести её до предела, лишить равновесия, заставить забыть о стратегии, о собственных решениях. Сделать так, чтобы она попросила его о продолжении сама. — Ты слишком много анализируешь. Его рука снова скользнула к её оголенному животу. Атрейдес не хотел останавливать себя, когда она была настолько чувствительна от одного лишь прикосновения к затвердевшим от возбуждения соскам. Но Ирулан не собиралась играть по этой схеме. — Нет, Пол. Я просто не позволю тебе обращаться со мной как с трофеем после тяжёлого дня. Он замер. В его взгляде появилось нечто новое — не гнев, а уязвимость, тщательно скрытая. — Ты хочешь, чтобы я просил разрешения всякий раз, когда желаю тебя? Он смотрел на неё так, будто пытался просчитать десятки вариантов будущего, но рядом с ней это было невозможно. — Я хочу, чтобы ты отпустил меня, — Ирулан не позволила себе отвести взгляд от его напряденного лица. Он прищурился. — Ты уверена? — Да. Он наклонился ближе — проверяя. Она почувствовала, как внутри поднимается волна — не страха, а решимости. Он давил не силой, а уверенностью, что она всё равно уступит. Именно этого она не могла допустить. Ирулан едва удерживалась при сознании, чувствуя, как что-то разливается в крови пульсирующими волнами — то ли дар, то ли проклятие. Собственное тело казалось опасно новым, как будто сама вселенная шептала её разуму — испытай его, испытай себя. Впервые за долгие годы девушка ясно ощутила — он не всесильный Муад’Диб. Он — мужчина, уязвимый в этот миг, такой же смертный, как она. И эта мысль опьяняла. — Ты позволишь мне уйти. Он застыл в замешательстве, все еще прижимаясь губами к её оголенному плечу и вдыхая сладковатый аромат иланг-иланга с кожи. Приказ лег тяжело, как печать, выверенно, без колебаний. Она почувствовала мощное сопротивление. Его воля была огромна, а разум — стойким. Но он не ожидал, что она применит Голос. — Ты позволишь мне уйти, — повторила она снова. Его мышцы замерли. Мгновение. Воздух дрожал от невидимого напряжения. Потом пальцы медленно разжались, позволяя чужой силе проникать по нервам, ослабляя каждое сухожилие. Даже взгляд — всегда прожигающий, хищный — потемнел, утратил ястребиную остроту. Он осознанно позволил приказу закрепиться, не вступая с ней в поединок. На один бесконечный удар сердца Ирулан действительно ощутила — Пол Атрейдес подчинён. Его разум — столь же безграничный, как Вселенная — отступил перед ней, словно затихший шторм. Она поднялась с его колен сама, выпрямилась, поправляя складки платья. Сердце билось быстро, но лицо оставалось спокойным. — Моя жена использовала на мне Голос, — Пол выпрямился медленно, будто в тягучем сне, не отрывая глаз от её лица. — И, видимо, делает в этом успехи. — Ты бы не услышал обычных слов. Он смотрел на неё иначе теперь — не как на женщину, которую можно опередить движением, а как на силу, способную остановить его вседозволенность. Это опьяняло его, будоражило. — Ты играешь с силой, которой не понимаешь, Ирулан, — произнёс Пол низко, почти шёпотом. — Ты осознаёшь, насколько это опасно? В его голосе не было угрозы. Только предупреждение человека, который слишком хорошо знал цену подобного дара. Она не обернулась. — Нет, — ответила Ирулан спокойно. — Опасно — это когда ты забываешь, кто я. Тишина между ними была уже иной — не напряжённой, а осмысленной. Они оба знали, что речь шла не о Голосе. Она подошла к двери. Атрейдес все еще сидел в своем кресле. Тонкая усмешка тронула уголок его губ — не та, что появлялась, когда он демонстрировал превосходство. Другая. Ему понравилось то, что она сделала. — В следующий раз, если захочешь удержать меня… — добавила Ирулан, не оборачиваясь, — попробуй сделать это без Квизац Хадераха. Рука Ирулан легла на ручку. Она не была добычей. Не была ослепленной страстью наложницей. Не была инструментом легитимности. Не была тихой тенью его трона. Если он действительно хотел её рядом — он будет считаться с ней как с равной. Охрана с готовностью выпрямилась. Пол остался один в полутени зала. Он ещё чувствовал её присутствие — не как аромат или тепло, а как смещённую траекторию будущего. Его мать, Леди Джессика, предупреждала его. Быть рядом с Ирулан — значит вступить в область, где предвидение перестаёт быть абсолютным. Он думал, что понимает это. Но только сейчас ощутил в полной мере. Он мог заставить её подчиниться. Мог переломить волю. Мог подавить её Голос, если бы захотел. Но не сделал этого. Потому что понимал, если он сломает её — он может потерять её. Ирулан не просто сопротивлялась ему. Она меняла конфигурацию вероятностей. С того самого момента, когда их видения впервые пересеклись. С поцелуя, после которого линии будущего с ней раскрывались ему ослепительно ясно — а затем вновь исчезали, будто кто-то позволял лишь беглый взгляд на запретную книгу. За столько лет он привык видеть сражения. Религиозный фанатизм. Интриги, заговоры, угрожающие власти. Пол Атрейдес знал миллионы исходов и то, к чему может привести любой разговор. Но рядом с ней возникала иная линия. Тонкая. Хрупкая. Неочевидная. Путь, в котором он был не Пророк и Император, а человек. И эта линия не подчинялась полностью даже ему. Она жила собственной волей, меняя очертания каждый раз, когда он пытался вмешаться в саму материю пророчества. Ускользала, когда он пытался насильно её удержать. Словно сама ткань времени требовала от него не власти, а смирения. Того, о чем он уже давно забыл как правитель, перед которым тысячи падали на колени. Пол закрыл глаза, позволяя себе закрепить знание. Видения снова нахлынули. Пустыня — бесконечная, жгучая, пропитанная кровью его знамен. Храмы, воздвигнутые в его честь. Армии, готовые уничтожить противника в честь его имени. И где-то вдалеке, неясно, нечетко, в тумане — другой Арракис, не залитый кровью. Ветер не обжигал, а нёс влагу. В центре этого мира была она. Ирулан. Не сломленная. Не подчинённая. Стоящая рядом. Единственная переменная, которую невозможно полностью просчитать. Пол медленно выдохнул, ощущая, как реальность дрожит под ногами. Свечи догорали. Тени на стенах вытянулись, превращаясь в зыбкие силуэты — словно бесчисленные версии его самого, наблюдающие за его решением. Решением, которое впервые за долгое не было продиктовано пророчеством.