Комбинация

«довести дело до идеала»

      Именно эти слова жгучим клеймом застряли в сознании, пока моё тело, медленно, но верно, укладывали на диван спиной. Находясь в ступоре от услышанного, мне не сразу удаётся разложить информацию по полочкам и взять собственное тело под контроль. Моя заминка только на руку мужчине. Пока я бегающим и ошеломлённым взглядом прожигала потолок, находясь в прострации, он не теряет времени зря и сжимает худые плечи обоими руками. Во избежание последующих брыканий подминает под себя.       «Идеал» — алая надпись отчаянно сверкает в воспалённом воображении, не позволяя прийти в себя. Идеал. Чёртов педантист со своим нескончаемым стремлением культивировать всё вокруг под своё удовольствие! И я бы с наслаждением выплюнула все претензии в это красивое лицо, застать которое без фирменной нахальной улыбки почти невозможно, вот только был бы в этом толк. Судя по всему, мужчине до чужого мнения любого существа слабее него — как кузнечику до луны, он не раз оповещал меня об этом малоприятном факте прямым текстом, не видя в своих словах ничего особенного.       «Я люблю свою работу», «Вы — часть моей работы». Чёртов маниакальный псих с извращёнными потребностями. Закоренелый убийца, способный только на одну любовь — к насилию. По крайней мере мне хотелось так думать. Прекрасно знаю, откуда эта нарастающая липкая ненависть в груди. Мне хотелось разочароваться в мужчине, хочется видеть в высокой фигуре насильника и полного морального урода. И мне почти удаётся добиться желаемого. Только почти.       «— Я запру вас в своей квартире, Мулан. И поверьте, это покажется вам не самым приятным опытом.»       Борьба продолжалась не долго в силу значимой разницы между моим телом — маленьким и слабым, и его — двухметровым. Руки на рефлексах старались отбиться от настойчивости телохранителя: женские ладони с силой ударяли по широкой груди, пока её обладатель прижимал тело под ним к дивану с особым пристрастием. Моё сопротивление для мужчины как танку преграда в виде картонной коробки. Тонкие запястья с поразительной скоростью оказываются ловко перехвачены одной его рукой и с весьма ощутимым нажимом прижаты к моей же груди крест накрест.       Сделать вдох становится трудно. Когда я наконец оказываюсь прижатой к дивану в лежачем положении, телохранитель, убедившись в моей окончательной беспомощности, под шумок удобно пристраивается меж моими разведёнными бёдрами. От резкого осознания уязвленности я судорожно стараюсь сжать колени. Был бы в этом толк, ведь я лишь обхватила чужие бока, тем самым только сильнее прижимая мужчину ближе к себе.       — Вы боитесь, что тот мусор был убит по вашей вине, госпожа? — до меня не сразу доходит смысл внезапно брошенных слов. Это был риторический вопрос, не требующий ответа. По блеску в карих глазах можно понять, что мужчина знает о моей неспособности внятно разговаривать в данную секунду, будучи пыхтящей и взволнованной. — Мне бы очень хотелось добить вас, сказав, что это чистая правда, но кем я буду после этого?       — Не волнуйтесь. Вы останетесь тем, кем и так являетесь. — после недолгой борьбы шумные вздохи в сопровождении каждого сказанного слова вырывались наружу. То ли адреналин в крови даёт о себе знать, то ли паника ударила в голову, или не знаю откуда вдруг во мне смелость плеваться ядом. Увы, но мне даже не удаётся придать словам нужную степень раздражимости, с которой бы хотелось высказать их в самоуверенное лицо в нескольких сантиметрах от меня. — Моральным уродом, если быть точной.       Ситуация обязывает высказывать всё то, что накопилось за предыдущие дни бесконечных игр в «кошки-мышки». Но даже за столь смелыми изречениями скрывать перепуганное состояние от телохранителя бесполезно, всё-таки, он только этого и добивался долгое время. Оскал становится хищным, насмехающимся. Взгляд опускается и демонстративно задерживается на дрожащих женских губах, которые я, испугавшись, тут же смыкаю. Каждый вздох по прежнему достаётся с трудом, ощущение холодной шершавой ладони на обездвиженных запястьях только подстёгивают страх. Мужчина медленно поднимает взгляд обратно, не сменяя притворно-ласкового тона, от которого кровь стынет в жилах.       — Забавно, что некоторые люди даже в критических ситуациях способны плеваться ядом. Однако, в вашем случае… — зрачки оглядывают покрасневшую от противного смущения кожу шеи, как бы намекая на этот самый случай. Затем спускается на ключицу, выпирающие костяшки которой сильно оголились из-за предательски задравшейся кофты. Я инстинктивно дёргаюсь в его руках, подальше от пожирающего взгляда, и он тут же поднимает глаза обратно. — Ваши попытки казаться сильной смехотворны. Особенно в столь откровенном положении, госпожа.       — Тогда проваливайте вон, если вас обижают мои слова! У меня нет никакого желания находиться здесь с вами! — не могу кричать в силу недостатка кислорода. Меня и так прекрасно слышно, учитывая ничтожные сантиметры между нашими лицами.       На секунду другую воцаряется тишина. И учитывая прошлый опыт — роковая. Его взгляд на мгновение задумчиво опускается на раскрытые в попытке сделать вдох женские губы, прикидывая в голове варианты, какой звук издаст девушка, если он прямо сейчас начнёт терзать плоть.       — Простите, я задумался… Задумался над тем, как бы вы выглядели, если бы я запихнул вам галстук в рот прямо сейчас, — бровь намекающе выгибается дугой, в то время как улыбка медленно покидает его лицо. — Я достаточно ясно выражаюсь?       Знаю, какой эффект он ожидает. Отчасти он его и получает, в виде дрожащих от страха осуществления угрозы ресниц и гулкого удара сердца. Слова довольно красноречиво сочетаются с клубами жара, исходящими от нависающего тела. Но, к сожалению для собственного благополучия, я не могу заткнуться так просто, ведомая страхом, учащенным сердцебиением и нарастающей слабостью между сжимающихся бёдер.       — С каких пор слова «довести дело до идеала» означают изнасиловать того, кого обязаны защищать? — выпускаю последний воздух из груди. Я цепляюсь за его недавние небрежно брошенные слова, как если бы они были последней возможностью выйти в выигрышное положение. Хотя бы в своих фантазиях.       — Вы ослышались, Мулан, — спокойно вещает телохранитель, который, кажется, совсем не чувствует усталости. — Я сказал «довести тело до идеала», — приглушённый голос звучит как насмешка. Я замираю в дыхании, не оставляя тщетных попыток отодвинуться от будоражащего шёпота в левом ухе. Телохранитель, выждав паузу и не услышав в ответ пререканий, удовлетворённо растягивает губы, демонстративно прижимаясь вплотную губами к женской коже. Тембр его голоса снижается до интимного шёпота. — Не переживайте, госпожа. Судя по вашим реакциям, сомневаюсь, что дело дойдёт до изнасилования.       Вновь слабая, неосознанная попытка высвободить скованные запястья из крепкой хватки. Его слова больно ударяют по остаткам выдержки, качающая горячую кровь мышца болезненно подпрыгивает в груди, а дыхание с немыслимой скоростью уносит космос. Так и замираю с приоткрытыми от шока губами, ощущая, как холодные пальцы на запястьях стискиваются сильнее. Мужчина молчит, давая себе время впитать каждое изменение в напряжённом состоянии тела.       Ночной прохладный ветер, веющий из открытой форточки, давно перестал спасать положение. Неистово бьющееся сердце разгоняет огонь по крови в бешеном темпе, а прижимающийся мужчина только усугублял плачевное положение. Одна его рука ложится рядом с моей головой, заставляя диван немного прогнуться под весом ладони. Такое положение вынуждает телохранителя опуститься ниже, оставляя между нашими телами два сантиметра мнимой свободы. Кривая улыбка расплывается на его лице, когда он приспускается ближе к моему лицу, заглядывая в голубые глаза из-под опущенных ресниц.       — Но… конечно, если вам настолько нравится грубость… — изучающий взгляд скользнул ниже, оглядывая каждый сантиметр разгоряченной кожи. Прохлады его рук вкупе с уличной прохладой жутко не хватает. Мне хочется выпрыгнуть в окно, окунуться в ванную со льдом, лишь бы не чувствовать сладостных кульбитов, которые сжимающееся сердце проворачивает раз за разом после его слов! Мой взгляд судорожно метается по его лицу, находящемуся в нескольких сантиметрах от моего. Почему-то подсознательно понимаю, что сейчас нельзя отводить взгляд. Опасно. Словно в знак подтверждения, мужчина склоняет голову вбок в желании увидеть больший страх в и без того зашуганном выражении. Оценивает, не потеряет ли девушка сознание от резких скачков пульса. — Полагаю, я мог бы вас связать. Насильно.       — Я не это имела ввиду! Я не говорила о том, что мне нравится… это! — озорной блеск в карей радужке пугает меня настолько, что я спешу оправдаться, опасаясь того, что внезапно пришедшая идея со связыванием придётся мужчине по вкусу. — Это не может нравиться…       Из испуганно брошенных слов вытекает совсем иной итог. Уже не удивляюсь способности телохранителя из ниоткуда создавать поводы для того, чтобы бросить меня в краску.       — Тогда вы не будете против небольшого эксперимента? В качестве проверки правдивости ваших слов.       — Эксперимент? О чём вы…       С губ срывается судорожный выдох, слова обрываются на пересохших губах. Глазами следую за плавными движениями, туда, где под вязаную кофту с показной медлительностью пробираются длинные пальцы.       — Что вы делаете?! — не могу кричать в силу недостатка кислорода. Весь его запас уходит на слабое брыкание, что следует после шороха задирающейся вверх одежды. Я стараюсь выгнуться дугой, но телохранитель вновь опускается ниже, вжимая женское тело в диван. В конце концов мышцы ослабевают, и я оставляю бесполезные попытки, продолжая прерывисто дышать.       — Простите, Мулан, — собственное имя, сказанное мягким, виноватым тоном в сантиметре от уха обволакивает сознание туманной пеленой. Теперь к моим прижатым к груди запястьям прижимается ещё и твёрдая грудь мужчины, который склонился и спрятал лицо где-то в районе шеи. — Для наиболее удачной работы с вами мне необходимо понимать, нравятся ли вам мои прикосновения.       Организм требует кислорода, но прижатые к груди запястья, которые я периодически пытаюсь вырвать из мёртвой хватки, не дают вздохнуть полной грудью. Из-за недостатка воздуха в крови лёгкие посылают в сознание сверкающие искры. К ним прибавляются вспышки света перед глазами от чужих ледяных рук на коже живота.       Я бросаю в лицо своего мучителя укоризненный взгляд, когда прикосновения нарочито медленно поднимаются выше, и с нарастающим ужасом обнаруживаю, что мужчина смотрит в ответ, упираясь в мои глаза хитрым изучающим взором.       — Не смейте!.. — шиплю я сквозь плотно сомкнутые губы, высвобождая из груди застоявшийся воздух и совершая очередной рывок в попытке освободить удерживаемые конечности. На деле телохранитель стискивает их ещё крепче, в воображении заставляя кости скрипеть.       Тело и разум чуть ли не разрывает от непонимания происходящего. Я банально не успеваю анализировать поступающую информацию, всё, на что хватает сил — так это на небрежный поворот головы в сторону, дабы избежать тесного контакта тёплых губ с чувствительной кожей.       Мужчина кончиками пальцев дотрагивается до выпирающих рёбер. Мгновение — и всё во мне замирает, сердце пропускает удар. Обжигающий холод послушно следует за невесомым прикосновением по оголенной коже, продвигаясь выше. На деле это неспешное действие прибавляет лишь больше панического страха в мозг, пока всё тело довольно остро реагирует на резкий холод, заставляя меня дрожать.       Естественно, столь красноречивые реакции женского тела не остаются незамеченными. Телохранитель замечает желаемую реакцию и мягко улыбается, так, словно гладит щеночка по голове. Замечает, как непроизвольно дёрнулось тело под ним в жалкой попытке отстраниться.       Пальцы на голой коже останавливаются, заставляя дыхание замереть в мучительном ожидании. Следует смешок. Телохранитель томно моргает, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза.       — Оу. Вы настолько чувствительны, госпожа? — едва я открываю рот, чтобы оправдываться, как находящаяся на талии ладонь приходит в движение — скользит ниже, нежно поглаживая талию. Я стараюсь сжать бёдра, чтобы хоть как-то утихомирить бесячий сгусток слабости внизу живота. Стараюсь прилипнуть позвоночником к дивану, дабы случайно не выгнуться дугой навстречу ледяным пальцам. Этого и не требуется, его рука сама следует за извивающимся женским телом, не позволяя разрывать контакт. — Прошу прощения.       Томный, улыбающийся голос полон злорадного сочувствия. И вновь прикосновение до мурашек, отдающее противной щекоткой.       Издевается.       — Остановитесь сейчас же! — удивительно, как нам до сих пор удаётся сохранять холодный официоз в обращении друг друга, учитывая всю ситуацию в целом. Ткань кофты подвернулась из-за настойчивых манипуляций, оголяя живот и предоставляя больший доступ для новых прикосновений. Мужчина, кажется, специально игнорирует. С демонстративной насмешкой в прикрытых глазах опускает голову ниже. — Стойте… — только и успеваю бросить я, перед тем как правую сторону шеи накрывают шероховатые губы, оставляя кусачий поцелуй.       Я задыхаюсь. Не знаю, чем он думает! Перед глазами взрываются снопы искр не только из-за настойчивого языка на шее, но теперь и из-за катастрофической нехватки кислорода и затекших конечностей. Не знаю, специально ли он доводит меня до состояния скулящего щеночка или нет, но в своём стремлении окончательно сломить меня он может добиться неблагоприятного эффекта для нас обоих — если я не успею упасть в обморок от переизбытка страха и эндорфинов в крови, то из-за отсутствия кислорода в лёгких так точно.       Словно в наказание за сопротивление, он ловко перекидывает одно колено через одно моё бедро, тем самым давая себе возможность оставаться на весу без помощи рук. Сейчас они обе нужны ему в действии, и я с замиранием сердца понимаю, для чего именно. Холодные пальцы выныривают из-под ткани, телохранителю явно докучали мои брыкания. Вместо этого он заводит руку мне за голову и оттягивает назад, силой предоставляя прекрасный доступ к каждой клеточке тонкой шеи.       Неудобное положение головы натягивает мышцы, отчего воздух тяжко тянется по жилам, так и не имея возможности попасть в лёгкие в нужном количестве. Когда едва ощутимый укус в сопровождении тёплого языка настигает наиболее чувствительное место — я дёргаюсь в руках телохранителя всем телом, гулкий удар сердца заставляет шумно выпустить из горла последние запасы воздуха. Безрезультатно. Мужчина, предугадав желаемую реакцию, довольно хмыкает. Уверена, что он мог бы обойтись и без этого самоуверенного звука, но наверняка знает, какой эффект производит этим у моего тела. Он сильнее оттягивает волосы в агрессивном желании обездвижить меня полностью, сильнее прижимает скованные запястья к дрожащей груди.       — Воздух… — шепчу я на грани обморока. Телохранитель приспускается ниже, скользит губами по выступающим жилкам и зарывается носом в чувствительное сплетение связок между шеей и плечом. Я в который раз выгибаюсь под ним, зажмуриваясь. — Воздух, пожалуйста…       Сил на терпение этой пытки почти не осталось. Тьма постепенно окутывает сознание, и полностью отдаться слабости мне не позволяет разве что нарастающий огонь внизу живота и пристальный взгляд, что следует после звука моего туманного шёпота.       Телохранитель заглядывает в мои глаза, прищуривается и слегка склоняет голову к плечу. Не видит в женском выражении ничего, помимо умоляющего страха и недоверия, но мне вряд ли удастся скрыть странное отстраненное удовольствие под прикрытыми веками. Так и выходит.       Уголок его губ трогает странная усмешка, он прищуривает взгляд. Задумывается, словно пытается увидеть в моём загнанном состоянии дешёвый блеф или обман. И я готова вспомнить всех богов, лишь бы он не расценил мои жалостливые слова как попытку прекратить мучения. Да, отчасти так оно и было, но я буквально задыхаюсь, чёрт возьми!       Улыбка медленно исчезает с его лица, отдавая место ледяному спокойствию. Томный взгляд опускается ниже — на оголенную ключицу, оценивает еле вздымающуюся грудь, которая качает воздух спешными короткими глотками. Господи, никогда не думала, что буду унижаться перед человеком за возможность дышать. Что ж, для психа все средства хороши.       Он неохотно разжимает пальцы в каштановых волосах, позволяя мне вернуть голову в более-менее удобное положение. Под его внимательным взглядом я моментально срываюсь на тяжёлое глубокое дыхание. Чувствую, как глотка чуть ли не трескается от чересчур долгой неудобной позы.       И поздно замечаю, в каком положении оказываюсь. Ведомая адреналином и ещё бог знает чем, я неосознанно приподнимаюсь и утыкаюсь в чужое плечо лицом, судорожно вбирая ртом воздух и подсознательно наслаждаясь приторной примесью мужского одеколона в кислороде. Это одурманивает. Желание смешивается с удовольствием, а удовольствие со страхом, образуя из противоречивых чувств бешеный вихрь удушающих эмоций. Мужчина в свою очередь отпускает мои затёкшие запястья, оперевшись одним локтем о диван, а другой рукой бережно придерживая женский затылок на своём плече.       Шея горит. Я обхватываю её одной ладонью, стараясь избавиться от острого ощущения фантомных прикосновений. Перед глазами вспыхивают тысячи искр от резкого проникновения кислорода в жаждущий организм. Не могу до конца отдавать отчёт своим действиям, но чувствую, как грудь заполняет странное спокойствие от бережных касаний чужих пальцев, что успокаивающе поглаживают женские волосы на голове. Будто бы не эти пальцы минуту назад с силой оттягивали эти же волосы в желании добиться покорности.       Не могу видеть выражение его лица, но мне кажется, или в его поведении, в том, с какой аккуратностью длинные пальцы перебирают каштановые волосы на затылке в попытке успокоить, читается едва уловимая заминка?       — Чш-ш-ш, госпожа, успокойтесь. Что случилось?.. — едва хрипловатый шёпот касается уха, а чужая щека прижимается к моей, как я мелко вздрагиваю, но тут же расслабляюсь под натиском настойчивой хватки на затылке. Мышцы, переполненные напряжением, потихоньку отпускает. Я внимаю мужскому голосу, ощущая странное забытье в груди. — Мы ведь только начали, верно?       Показалось.

***

      Потолок перед глазами плывет и темнеет, превращаясь в непонятное месиво. Наверняка давно бы застонала, вот только все издаваемые мною звуки приглушаются тем же недостатком воздуха в груди. Мужчина глубже зарывается губами в ямочку на шее, силой пресекая любые попытки отстраниться.       Я инстинктивно стараюсь сжаться, спрятать шею от пересчур интенсивных, мучительных ласк. Скручиваю плечи, извиваюсь и выгибаюсь дугой, делаю всё, что сейчас под силу дрожащему телу, но встречаю непоколебимое препятствие в виде тяжёлого мужского корпуса надо мной.       Моё сопротивление для телохранителя как танку преграда в виде картонной коробки — он не обращает на мои потуги внимание. Влажные губы, обладатель которых явно догадался о наиболее чувствительном месте на теле девушки, терзают чувствительное место. Надавливают, обжигают дыханием.       — Так и думал, что для вас это место окажется наиболее… болезненным, — до ушей смутно доносится его вежливый тон. Я пытаюсь сфокусировать взгляд хоть на чём-либо, подсознательно продолжаю искать пути спасения, разумом же понимаю, что их никогда не существовало. Телохранитель коротко смеётся, заставляя сильнее сжать колени на его талии. — Но не подозревал, что настолько.       — Не обольщайтесь, — безвкусно шепчу я, в перерыве, если таковой можно так назвать, проводя языком по пересохшим губам. — Реакции тела никак не вяжутся с тем, что происходит у меня в голове.       — Однажды я заставлю вас поплатиться за бесконечную ложь, льющуюся из вашего прекрасного рта, — вкрадчиво констатирует он, прожигая взглядом. Я съеживаюсь, продолжая тоном, далёким от уверенного:       — С чего вы взяли, что я говорю неправду?       Прищур и многозначительный наклон головы становится немым ответом на провокационный вопрос. Под мой непонимающий взгляд мужчина отпускает затёкшие запястья и медленно поднимает пальцы к шее. Два из них легонько прижимаются к тонкой коже чуть ниже челюсти. Тело моментально реагирует мелкой дрожью на прикосновение, но я терплю, разве что немного приподнимая подбородок и сжимая зубы.       Тёмный взгляд отрывается от шеи, исподлобья врезаясь в голубые глаза, будто пытаясь донести до моего испуганного сознания определённые выводы. И я бы разгадала в этом взгляде очевидную угрозу, если бы бьющая в висках кровь не заглушала крик разума.       — Вам когда-нибудь доводилось мерить пульс человеку, который врёт? — стоило небрежной фразе сорваться с его губ, как этот самый пульс взлетает до небес. Дыхание бесстыдно срывается, в этот раз не встречая препятствия в виде давления на груди. Я плотно сжимаю губы, устремляя бегающий взгляд в карие глаза. Мужчина склоняет голову вбок и удовлетворённо улыбается, наверняка ощущая под подушечками пальцев соответствующий скачок пульса. — Интересно, не так ли? Если человек врёт, его сердцебиение ускоряется. Но стоит только довести его до тахикардии… — подушечки пальцев скользнули ниже вслед за пристальным взглядом, очерчивая бьющеюся жилку на шее. Я сглатываю, тем самым вызывая у телохранителя неоднозначный смешок. — …как сознание становится блеклым и человек начинает говорить правду. Если его заставить говорить, конечно.       Да кто ты такой?! Откуда такие познания?! Я разглядываю спокойное выражение лица напротив, настолько спокойное и ехидное, будто это не он прямо сейчас впитывает каждый вздох женского тела, пока пальцы осторожно спускаются к ключице.       Мужчина медленно поднимает взор. Казалось, будто он специально вглядывается в каждый дюйм разгоряченной кожи, изучая и запоминая малейший вздох. «Идеал» — слово пульсирует в голове, теперь уже направленное в обращение потребности психа довести любое дело до ненормального совершенства. Расширенные зрачки вбиваются в мозг, не позволяя оторвать ответного взгляда, и сердце замирает в сладостном испуге после звука приглушенного голоса.       — Мне заставить вас, госпожа Мулан? — телохранитель вопросительно хмурится, слегка сводя брови к переносице и выгибает бровь.       Мотаю головой медленно, едва заметно. Смотрю в глаза почти умоляюще, с явным ошеломлением и отсутствием всякого желания пререкаться. Этого жеста более чем достаточно, чтобы убедиться в моём полном подчинении. Желание сопротивляться действительно отпадает в один миг. Остаётся только противный привкус унижения и безысходности, комом оседающий в горле.       — Тогда скажите сами. Вам ведь доставляет особое удовольствие находиться в таком положении, я прав? Ну же, — слегка наклоняется, обжигая приоткрытые губы дыханием. Холодная ладонь мягко обхватывает горячее горло, настолько аккуратно и невесомо, что я испуганно смыкаю губы и приподнимаю подбородок, сдерживая глухой гортанный стон. Да чтоб его… — Признайтесь только в одном, Мулан. И я обещаю вам, что уйду прямо сейчас. Оставлю вас в одиночестве, которого вы так яростно добиваетесь.       Я опускаю глаза и отворачиваю голову, упираясь невидящим взором в спинку дивана перед собой. Дыхание потихоньку выравнивается, а руки безвольно опускаются на мягкую поверхность по обеим сторонам от туловища. Держать руки на весу вдруг становится непосильной ношей. Не потому, что я отчаялась сопротивляться. Просто потому, что предплечья ужасно ноют, отзываются тянущей болью в мышцах от скопившейся усталости. Больше не могу упираться ладонями в мужские плечи, сдерживая чужую настойчивость. Ведь в отличие от меня, телохранитель не устаёт и явно даже не заметил разницы от внезапно скатившихся вниз женских рук.       Плевать мне на приглушённый смех, что холодом обжигает ухо. Плевать на слабый шорох, не предвещающий ничего хорошего. На всё наплевать! Но почему же тело крупно вздрагивает от неожиданности, а бёдра вновь стремятся сжаться в попытке унять комок возбуждения внизу живота, стоит только чужим пальцам вновь коснуться оголенной талии?! Я зажмуриваюсь, подобно маленькому ребёнку, подавляю желание вновь упереться рукой в мужское плечо. С силой сжимаю белое махровое покрывало в кулаки, вплоть до белых костяшек.       — Поразительно… — елейно протягивает бархатным тоном, внимательно изучая каждое изменение в покрасневшем женском лице. Я не спешу поднимать взгляд, предпочитая разглядывать жёлтую поверхность дивана перед глазами. — Вы сами только что подтвердили мои догадки на ваш счёт, Мулан. Вы ведь вовсе не хотите, чтобы я уходил, — большой палец поглаживает кожу, заставляя тело дрожать и извиваться под мужчиной.       — Заткнитесь! — рывком выдыхаю я сквозь зубы, срываясь на учащённое дыхание.       Но телохранителя не волнует моё раздражение. Наоборот, он только приближается ближе к уху, пользуясь положением женской головы.       — Вы можете сколько угодно прикрываться за испуганным взглядом и дрожащим голосом, госпожа, — следующие слова были произнесены тоном «я знаю твою тайну, девочка» ввергая меня в панику с примесью интригующего страха. Я продолжаю извиваться, продолжаю впиваться дрожащими пальцами в крепкое мужское запястье в попытке отстранить чужие ледяные прикосновения от талии, но тщетно. Он сильнее, и толку тогда от моих слабых потугов? Разве что очередная злорадная усмешка, звук которой проносится в опасной близости возле уха. — Но нам то с вами известно, что вы всего лишь мечтали оказаться под кем-то слабой… Беспомощной, дрожащей овечкой.       Насмешливый тон смешивается с горячим воздухом между двумя телами. Колом вбивается в сердце, оседает в сознании. Кажется, даже свет напольной лампы тускнеет от повисшего напряжения. Этот шёпот обещает являться во снах долгие ночи. Я впадаю в ступор, не в силах как-либо реагировать. Мужчине этого и не нужно, шёпот его голоса продолжает вливаться мне в уши, словно сладкий тягучий мёд.       — И я вынужден взять на себя эту ношу, госпожа, — тело немеет. Конечности наполняются мягкой ватой, а приятная слабость внизу живота перестаёт казаться настолько неправильной и отвратительной. Чужие длинные пальцы на талии замерли, лишь изредка приходя в движение в желании выбить из меня очередной судорожный вздох. — Вас удовлетворит, если мы будем избегать стресс таким образом? Мои слова могут показаться вам противоречивым бредом, но… — телохранитель отстраняется, привлекая тем самым моё внимание. Я слегка поворачиваю голову в его сторону, поднимая туманный взгляд. — если взглянуть на ситуацию в целом… — томный взор устремляется ниже, явно подразумевая под этими словами мои весьма красноречивые реакции: спускается на покрасневшую шею, на коже которой наверняка виднеются багряные следы от засосов; оглядывает ключицу и задерживает глаза на беспрестанно вздымающейся груди; на ладонь, которая по прежнему покоится под бежевой кофтой, нежно перебирая пальцами по чувствительной кожи, будто боясь спугнуть.       — Не трудно сделать вывод, что вам до ужаса нравится моя маленькая компания, — возникает пауза, и мужчина резко возвращает взгляд обратно. Увы, но я, будучи неспособной здраво ориентироваться в пространстве, не успеваю вовремя отвести взгляд, осознанно попадая в цепкую ловушку. Сердце пропускает удар, вновь срываясь на тахикардию — настолько много пляшущих чертей таится в карей радужке. Телохранитель вскидывает брови и изучающе склоняет голову, довольный и удивлённый моим ответным взором, пусть даже опасливым и отстранённым. — Ну, я ведь прав?       — Вы…       — Мерзавец? Гад? Безусловно, но как насчёт того, чтобы проверить, насколько долго хватит вашего сбивчивого сердцебиения перед тем, как оно остановится?       Стоит только словам, произнесенных телохранителем интригующим тоном сорваться с приоткрытых губ, как упомянутое сердцебиение уносит в космос. Удовлетворившись реакцией в виде шумного вздоха, граничащего со стоном, мужчина опускается, не отрывая от моих глаз испытующего взора. Слабый поцелуй мягко оседает на выпирающей ключице, оставляя после себя ворох расползающихся мурашек. Разгоряченное тело остро реагирует на каждое мимолётное касание, вздрагивает при каждом вдохе мужчины, дыхание которого влажным тёплом пронзает шею. Я неосознанно выгибаюсь, когда его губы и ладонь на талии двигаются одновременно, в такт шумному прерывистому дыханию.       Ему мало. Он продолжает ломать остатки шаткого самообладания, полностью игнорируя слабые женские пальцы на собственном запястье. Телохранитель отстраняется, но только для того, чтобы резануть сверлящим взглядом по моему лицу.       — …и как долго вы сможете продержаться, если я всё-таки вас свяжу? — в один миг запястья оказываются перехвачены обеими руками мужчины и мягко прижаты по обеим сторонам от моей головы. Я инстинктивно дёргаюсь, пытаясь высвободиться, но быстро понимаю, насколько жалко выгляжу со стороны.       — Нет. — мой тихий, вкрадчивый шёпот растворился в шорохе одежды. Мне даже показалось, что моя мольба ушла в пустоту, но краем сознания отмечаю едва заметный приподнятый уголок губ.       — Вы ведь хотели этого, верно? Хотите отрицать — отрицайте. Бейте меня, угрожайте, сопротивляйтесь. Но если я замечу в ваших словах хоть жалкую крупицу лжи, то я обещаю… вы пожалеете о том, что родились на свет. В кратчайшие сроки.       — Проверяете на прочность? — выдыхаю я, стараясь привести в порядок сбивчивое дыхание. Я действительно долго не протяну, если мужчина продолжит эти психические издевательства, поэтому в моих интересах увести «разговор» в другое русло. — Проверьте лучше, как долго я смогу продержаться перед звонком отцу.       — Но вы ведь уже сделали это. Сегодня утром. Заранее, до звонка ветеринару.       Что?       Выравнивать дыхание больше не требуется. Оно попросту останавливается на пару с сердцем. Я свожу брови к переносице, непонимающий взгляд наполняется страхом и отчаянием, сотни догадок разом мелькают в выражении лица, словно вспышка молнии посреди ясного неба. Телохранитель не спешит нарушить возникшую паузу, пропитанную предвкушением женского провала. Он прекрасно видит все до единой мелькающие эмоции в дрожащих ресницах, в сухих губах, что беспомощно приоткрылись в немом вопросе. Вижу злорадную улыбку, что медленно растягивается на его губах. Вопрос меня мучил только один.       Откуда. Он. Знает?       И ладно бы, если бы мужчина был осведомлён о недавнем разговоре с отцом, это хоть как-то вязалось в рамки допустимого, учитывая, что телохранитель находится в подчинении у родного мне человека. Я давным давно смирилась, что зачастую отец контактирует с рабочим персоналом гораздо чаще, чем с дочерью.       Я бы закрыла на это глаза, если бы не одно жирное «но». Он не мог знать о звонке ветеринару, если только…       — Откуда вам знать о разговоре с ветеринаром? — настойчиво спрашиваю я, тревожным взглядом выискивая ответ в насмешливых глазах.       Если только он не отслеживает мои звонки. Вот, как он нашёл меня этой роковой ночью в глуши. Наверняка в распоряжении психа не только список контактов, но и все мессенджеры целиком. Нужно было поразмыслить над этим чуть раньше, тогда, когда было не так поздно. Не сейчас, когда мужское горячее тело прижимает меня к дивану, не позволяя тревожной мысли развиваться в голове.       — И вы ничего не рассказали папочке, Мулан. Сохранили в тайне. — это был не вопрос, лишь сухая констатация факта. Нам обоим известно, что именно мужчина подразумевает под этими словами. — Так, как я и предполагал. Вы довольно предсказуемая личность, госпожа.       Я дёргаю руками, ощущая неожиданный прилив злости в груди. Гнев смешивается со страхом, притупляя инстинкт самосохранения. К сожалению мои реакции вновь оказываются ожидаемы: телохранитель натягивает довольную ухмылку, замечая, как беспомощно женские пальцы сжимаются в кулаки.       — Кто дал вам право лазить в моём…       — Вы спросили у отца моё имя, верно? Не удержали любопытства?       Я открываю и закрываю рот, как рыба, слова остаются недосказанными на кончике языка.       — Скажите.       — Я ничего не спрашивала…       — Госпожа Мулан… — начал было он с притворным спокойствием, наверняка намереваясь вдаться в привычные угрозы для достижения желаемого результата. — Помнится, я довольно ясно выразился по поводу вашего бесконечного вранья и того, какими последствиями оно чревато?       — Это не ваше дело! — почти кричу я сквозь зубы, смотря в тёмную радужку напротив со смесью раздражения и колючего страха разоблачения. Руки крепко прижаты к мягкой поверхности, и подобное беззащитное положение только подстегивало панику в груди, заставляя меня елозить по дивану спиной. — И я не обязана отчитываться перед таким, как вы!       — Перед таким, как я? — моментально парирует он, опуская мимолётный взгляд на губы, с которых по моей неосторожности сорвалась столь провокационная фраза. Не стоит забывать, что передо мной в первую очередь опытный убийца, которому свернуть мне шею как пальцем щёлкнуть… Ну или как пристрелить тех трёх бедняков в подворотне. — Вы правы, не обязаны. Но, по вашему, я ведь являюсь психом, верно? — под гулкий удар взбесившегося сердца мужчина склоняется ближе, и кончик его носа почти касается моего. Следующие слова оказываются в опасной близости от моих губ, произнесённые телохранителем с особым наслаждением и угрозой, — А психу, зачастую, наплевать.       Чужие губы сокращают миллиметр за миллиметром, а внимательный взгляд тёмных глаз настойчиво направлен в мои, впитывая малейшие изменения в выражении. А их там достаточно. От панического страха до мучительного ожидания, что тягучей слабостью пульсирует в животе. Это вынуждает меня тяжело дышать и судорожно метаться взглядом то вниз — к неумолимо приближающимся губам, то вновь возвращаться к визуальному контакту. Наверняка замечает, как напрягаются прижатые к дивану тонкие запястья под холодными пальцами, как вжимается в диван голова в попытке держаться подальше. Сквозь ткань прижимающейся к моему дрожащему телу белой рубашки он грудью чувствует кульбиты, которые раз за разом проворачивает женское сердце.       — Мой отец разрешил пырнуть вас, если ваше поведение будет выходить за рамки приличного! — выдаю первое, что приходит в голову, хотя мне даже не пришлось врать. Давнишний разговор с отцом пришелся как раз кстати. Вот только нависающего над дрожащим телом телохранителя только раззадоривают мои порывы взять ситуацию под контроль. Настолько, что он решает подарить мне эту мимолётную надежду, в следующую секунду немного отстраняясь.       — Вам хватит духу воткнуть в меня нож, госпожа? — улыбаясь, спрашивает он. Показалось, или в потемневших глазах мелькнуло предвкушение?       Я сглатываю, на секунду забываясь. Мужчина улавливает судорожное сжатие горла, правильно расценивая мою невозможность здраво осмыслить ситуацию. Будто он мыслит здраво! Мерзавец вообще единственный в этой гостиной, в чьей логике термин «здравомыслие» не заложен в базовых настройках мозга. Он лишь пользуется беспомощностью жертвы, загнанной в угол. Беспомощностью как физической, так и моральной.       — Если не прекратите, то хватит. — наверное, я вру. Сама не знаю, но судя по расплывающиеся довольной улыбке на лице телохранителя — мои вкрадчивые угрозы следуют строго по красной дорожке построенного им сценария.       — Прекратить… — задумчиво протягивает он, наблюдая, как женское тело под ним сжимается от излишне близкого зрительного контакта.       Мужчина с улыбкой облегчённо вздыхает, отстраняется и усаживается на колени, ослабляя хватку на запястьях. Лёгкие получают долгожданный глоток кислорода, от резкого вдоха перед глазами рябит. К огромному сожалению это лишь мнимое ощущение свободы. Колени по прежнему сжимают мужской торс, получая в ответ полное игнорирование.       — В таком случае, я обязан предложить вам игру. Выражаясь точнее… пари.       Облизываю пересохшие губы, не удивляясь его предложению. Слишком упиваюсь мимолётным облегчением от того, что его губы находятся на приличном расстоянии. Облегчение… этот факт кажется забавным не только мне, но и телохранителю, который заворожённо наблюдает за тем, как жадно вздымается моя грудь в попытках отдышаться, ведь облегчением здесь и близко не пахнет. Вид высокого силуэта, возвышающегося на коленях меж моих разведённых бёдер так… пугающе завораживает. Дыхание ни капли не успокаивается, нет. Наоборот срывается на учащённое, наблюдая, как изучающий взгляд в ожидании ответа скользит по напряжённому женскому телу. Наверняка знает — дотронется, и девушка снова вздрогнет, попытается отстраниться.       — Вы знаете, что я против, — шепчу я, замечая, как тени от света напольной лампы облегают широкие плечи, ложатся на скулы, делая черты лица опаснее и острее.       — Знаю, — с деловитым спокойствием подтверждает он. Взгляд, обещающий вселенские муки в самом скором времени, опасно поднимается и врезается в мои испуганные глаза. — Именно поэтому у вас нет выбора.       Я не до конца понимаю сути его намерений. До сознания не доходят очевидные вещи, страх, пульсирующий в голове, не позволяет осознать очевидное. Наверное потому, что в ближайшие секунды рассудок оказывается затуманен настойчивым, но невесомым поцелуем на шее. Настойчивым — потому, что мужчина настигает врасплох, склоняясь вниз с такой неожиданностью, что сердце с силой забилось где-то в глотке, а я сама была готова подпрыгнуть на месте. Невесомым — потому, что не смотря на всю резкость движений, он не спешит. Начинает плавные движения губами, скользит по выраженным линиям шеи мягкими поцелуями. От вороха ощущений кружится голова. Железная хватка на запястьях, прижатых к дивану до болезненной невозможности дышать и бережливые, тёплые прикосновения губ к шее выбивают избавляет мозг от любых здравых мыслей.       Кожа отзывается колючим жаром, текущим по телу вниз. Это пугает. Противоречие чувств во мне пугает. Казалось, что телохранитель вообще не слышит моих запуганных вздохов, полностью сосредотачиваясь на желании обездвижить меня.       Мне не удаётся погрузиться в долгие раздумья на мелькнувшую жирным намёком тему изнасилования. Сейчас я ни в чём не могу быть уверенной. Сглатываю противный, нарастающий ком безысходности в горле. Ведь все мысли разом вышибает тихим смешком, звук которого в опасной близости доносится у левого уха. Мужчина явно расценил шумное сокращение женского горла в пользу своей самооценки, посчитав этот жест как последствие смазанного поцелуя чуть ниже линии челюсти. Не хочу признаваться себе в том, что отчасти так оно и было.       Я терплю. Настолько долго, насколько хватает шатающегося самообладания и скапливающихся в груди стонов от влажного дыхания в районе шеи.              — Вы всё ещё против небольшого пари, госпожа? — снова этот тон. Бархатный, не терпящий возражений. Гарантирующий долгие часы мучений в случае отказа.