Stick Season

И спрашивать ничего не нужно было. Его искали в течение двух дней, пока не решили проверить пруд. Проклятый пруд с лебедями. Поначалу ей казалось, что ей все это просто снится - очередной бредовый сон, как и едва ли не почти каждую ночь до этого. Вот только боль в руке, в том районе, где она сдавила пальцами кожу, потянув на себя, говорила об обратном. -Что с ним случилось? - слышит она свой собственный голос, и лишь облачко пара, вылетевшее из ее рта, свидетельствует о том, что слова эти принадлежали ей, - В смысле с настоящим… Эйгоном? Произносить чужое имя казалось таким странным, словно оно было ей незнакомо. Когда она говорила о своем брате, в смысле настоящем брате… Настоящий брат. Кто на самом деле теперь был ее настоящим братом? И как только она произносит это, она вспоминает все те разы, когда она шутила, что Эйгон приемный, и какой злой оказалась ирония. -Он утонул. Хруст кромки льда рассыпается в ушах, когда она вспоминает как ботинком продавливала белую пленку с вкраплениями блёсток. Хорошо, что лед был слишком тонок… Кататься на коньках по пруду, в котором утонул собственный младший брат по твоей же вине - это было бы уже кощунством. -Я могу понять, почему никто не рассказывал об этом, - говорит тогда Рейнис, - Но почему я ничего не помню из того, что было после? -Это был большой стресс для тебя, - говорит папа, - Мы боялись, что тебя это может уничтожить. Ты спрашивала, вернулся ли я из-за Эйгона, правда в том, что я вернулся из-за тебя. Ну, супер, подумала тогда Рейнис, получается все случилось из-за нее, буквально все. Она прыснула, широко улыбнувшись, не в силах сдержать смех, пока из глаз продолжали литься слезы. -То есть это я, кто не позволила вам прожить счастливую жизнь? - уточнила она. -Напротив, милая, - папа сделал шаг навстречу ей, но она отшатнулась, врезаясь в какую-то коробку позади, - Ты нас спасла, - продолжил он, больше не предпринимая попыток приблизиться, - …То, что случилось… Это должно было еще больше разрушить все между нами, но оно скрепило. Ведь у нас была ты, и ты нуждалась в нас. Где бы я был сейчас, если бы не ты? А твоя мама? Едва ли она смогла бы поднять себя, если не ради тебя… Но все, что говорит сейчас папа, для нее лишь пустой звук. Ведь жизнь сделала такой крутой поворот, не случись того, что случилось, из-за нее, то все бы сложилось иначе у каждого из них, а в итоге… -Если бы не я… - начинает она, - Это я во всем виновата. Он из-за меня утонул, - поднимая на папу полные слез глаза, говорит она. -Ты была маленьким ребенком… -Я сказала, что ненавижу его. Последнее, что я сказала своему брату, прежде чем он умер, что я его ненавижу, - в груди все сжалось, -Будто бы и без того мало… -Это никогда не было твоей виной, - пытается успокоить ее папа. -А чей тогда? - срывается на крик она, - Твоей, что ли? Отец только кивает: -Я часто думаю об том, - признается он, - Что если пропажа Эйгона - это мое наказание за то, что я оставил вас? Даже тут он умудряется перетянуть одеяло на себя, в момент ее самой большой уязвимости, он все сводит к себе. Чертов эгоист! -Разве это не эгоцентризм? - усмехается она, - Не все проблемы в этой жизни из-за тебя! - повысив голос, объявляет. -Как и не из-за тебя, - спокойно парирует отец, едва не заставляя ее задохнуться от возникшего раздражения. -Мы что соревнуемся, кто больше проебался сейчас? - она игнорирует цензуру, потому что слишком зла, потому что слишком расстроена, да и к чему вообще. -То, что вас оставили одних, - папа даже повышает голос, что на него совсем не похоже, - В этом нет твоей вины, - продолжает он уже спокойнее, сдерживаясь, - Ты не должна была присматривать за братом, в первую очередь. -Хочешь обвинить бабушку с дедушкой? - вздергивает бровь Рейнис. -Хочу обвинить себя, - холодно парирует отец, - Это меня не было рядом. Твоя мама… Она тоже винит себя, но это другое… - отводит он взгляд, отворачиваясь, говорить об этом для него явно не легко, - Все это из-за меня, так или иначе. Ничего бы этого не случилось, если бы… Но Рейнис все равно, насколько плохо сейчас ему, потому что ей от этого не легче: -Если бы да кабы, - перебивает она. -Это несчастный случай… - снова пробует отец тогда, пытаясь заглянуть ей в глаза, но на этот раз это она та, кто избегает чужого взгляда. -Для всех вокруг, - подтверждает, - Но не для меня. Я за ним приглядывала, и даже если и не должна была, я делала это, значит, я не должна была оставлять его. В голове на дрожащих кадрах с полосами и трещинами видеофильмом проносится снова и снова на перемотке, словно кто-то нажимает на кнопку проигрывателя, как она кричит Эйгону, что ненавидит его, а после разрывает прикосновение их ладоней. Она так резко ухает вниз, что папа думает, что она пытается упасть, а потому спешит подхватить, но она уже оказывается внизу, сидя на корточках, прячет лицо, сжимаясь в комочек. «Ненавижу». Хочется повторять это бесконечно. «Ненавижу-ненавижу-ненавижу». До дрожи в пальцах, до гадкого чувства того, что ей вдруг захотелось сделать с собой что-то, лишь бы перестать чувствовать это бессилие. Никогда в жизни она еще не ненавидела кого-либо также сильно, как ненавидела себя сейчас. «Ненавижу-ненавижу-ненавижу». Хотелось сделать что-то: убежать, умереть, лишь бы остановить это чувство. «Ненавижу-ненавижу-ненавижу». Хотелось исчезнуть. Просто взять и исчезнуть. Лучше бы это она исчезла, а не Эйгон. В размытой черноте экран телефона ослепляет ее желтым сиянием. 2:37. Рейнис смахивает экран влево, а после клацает по кнопке браузера. А после откладывает телефон на секунду, снова погружая комнату во тьму, и трет глаза, после чего вновь поднимает устройство, чтобы ловкими пальцами напечатать в поисковой строке «Вестерос 2008», а после начать листать страницу вниз. Конечно, с первого раза ничего не получилось. Она просмотрела четыре страницы, прежде чем со злостью стерла написанное в поисковой строке и ввела другое: «Исчезновение ребенка» и «Вестерос». Нужная статья нашлась сразу же и не одна. Тогда-то все встало на свои места. А они еще думали, почему они никогда не приезжали сюда больше. Да тут, должно быть, каждая собака знает эту историю. Видимо, родители всегда боялись, что, приехав сюда, они узнают. Иронично, так и случилось. Все приобретало смысл, даже те слова Тириона Ланнистера, казавшиеся пьяным бредом, и то, почему все они так странно смотрели, стоило Эйгону просто назвать свое имя. «Сбежать от фамилии Таргариен. Она будет преследовать тебя». Папа имел в виду на самом деле гораздо больше, когда говорил ей об этом. Теперь Рейнис понимает.

***

Однажды, когда происходит что-то поистине ужасающее, ты ложишься в кровать, закутываясь в одеяло поплотнее, закрываешь глаза, позволяя горячим слезам пролиться, и думаешь, что больше не знаешь, как жить дальше. Как жить дальше, когда тот, кого ты пообещал защищать, больше не в этом мире по твоей же вине? Как жить дальше, когда по твоей вине кто-то проживает не свою жизнь? Как жить дальше, потому что его больше нет, а ты жив? Будто бы ты разом разучился жить. Но утром, когда холодный утренний свет ударяет по векам, ты разлепляешь глаза, и ты все еще жив. Словно по инерции. Внутри тебя пугающая темнота, пустота даже, но ты продолжаешь жить. И рана, вскрытая теперь, должна болеть не меньше, но только сильнее. И не получится притворится, что все как прежде. Их жизни закончены. И это снова только ее вина. Кто сказал, что правда помогает? Иногда правда делает только хуже. -А как же… - и как сказать теперь вообще, - Ну… Эйгон? - имя теперь ощущается неожиданно тяжелым, словно налитым свинцом. -Мы усыновили его спустя полгода, - следует тихий рассказ, - Нам посоветовал наш доктор. Сказал, что так будет проще справиться с горем. Всем нам, и особенно тебе. -То есть вы просто заменили его? - ошарашенная этой новостью, уточняет она, словно в самом деле ослышалась, пусть она просто ослышалась, но когда никто из них не ответил, она зарылась пальцами в волосы, - О боже! Он же не хомячок или золотая рыбка какая-нибудь? Мама попыталась коснуться ее руки, но Рейнис быстро ее одернула. Тогда мама виновато взглянула на нее, после чего скромно сложила руки в замочек, словно пристыженная, вот только Рейнис было в этот момент все равно, ведь волновало совсем другое. -Что с ним случится, когда он узнает? Знание ее сломало. Но это ничего по сравнению с тем, что оно может сделать с Эйгоном. Оно ведь убьет его и, скорее всего, буквально - уничтожит саму его личность. -Что? - недоуменно спрашивал младший, когда она дольше положенного задерживалась на его чертах лица. Если так подумать, то это в самом деле странно: его настоящие волосы светлые, но не настолько, как были у мальчика на фото. Все эти мелочи теперь так отчетливо бросались в глаза. Как теперь так просто звать его Эйгоном? Как его теперь звать братом? Вся жизнь перевернулась с ног на голову за каких-то 10 минут, достигнув точки невозврата. В голове не укладывалось, как мама с папой все это время жили вот так, смотрели на Эйгона и относились к нему, как к другому… Эйгону, при этом храня в сердце скорбь по погибшему ребенку. Разве это не преступление против обоих, забыть одного и дать другому жизнь в качестве другого человека. И как бабушка с дедушкой могли позволить это, вести себя словно все в порядке… Хотя про деда это она зря, он давно забыл об этом. Но вот другие… -Ты знал? - припирает она к стенке Визериса. -О чем? - хихикает он, не воспринимая ее яростный вид всерьез. -О том, что Эйгон не Эйгон? - прошипела тогда она, и всю веселость дяди как рукой сняло. -Блять, - выругался тогда он, резко меняясь в лице. Тогда Рейнис отпускает его, но стоит все еще вплотную, интересуясь следом, выдавая тревогу голосом: -Дени? Но Визерис, к великому ее облечению, лишь качает головой. Если бы и Дени была частью всего этого заговора, Рейнис, вероятно, почувствовала себя не просто преданной, но уничтоженной целиком и полностью. В ее груди и так уже дыра, залатать которую уже невозможно. Дыра - вечное напоминание о той лжи*, которой кормили ее самые близкие люди, ложь тех, кому доверяешь безусловно. -Я, что, в долбанном «Шоу Трумана»? - почти истерически кричит она, - Это же газлайтинг! -Ты должна их понять… - качает головой блондин, - Это все было ради шанса на счастливое детство! Счастивое детство серьезно? Чтобы сейчас быть разбитым и беспомощным, потерянным… -Ладно я, - сдается Рейнис, предполагая, что понимает, - Но Эйгон… -Эйгон - мальчик из приюта, попавший туда после того, как его бросили родители-алкаши! - разводит руками он, слова его звучат равнодушно, в тоне угадывается высокомерная природа аристократа по рождению, - Скажи мне, какая его жизнь бы ждала? - вопрос звучит грубо почти, и Рейнис это гневает еще больше. -Разная! - кричит она, но тут же сбавляет тон, понимая, что не хочет, чтобы свидетелем их разговора стал кто-то еще, - Любая, - шепчет она, - А не та, где он взял на себя роль… Умершего мальчика! - ее брата. Но сказать это вслух кажется почти невозможным, хотя молчание и не изменит сути, что ее настоящий брат мертв по ее же вине. -Ты в порядке? - адресует ей самый неуместный вопрос на свете Визерис, замечая ее потерянность. -Ты хоть понимаешь, какой кризис идентичности его ждет, если он узнает? - она падает на его кровать и хватается за голову. -Ты скажешь ему? - Визерис аккуратно кладет руку ей на спину, но она сбрасывает ее, дергая плечом. Великая тайна, которую они так спешили раскрыть, грозилась разрушить их жизни - ее уже разрушила. И это лишь вопрос времени, когда то же произойдет и с Эйгоном. -Не знаю, - отвечает. Рейнис скользит взглядом по голубым прядям, по молочно-бледной коже с воспалёнными прыщами, которые Эйгон без конца ковырял, отчего они начинали кровоточить, а после обращает внимание на ногти во рту, что она всегда находила омерзительным, и от чего его невозможно было отучить. Этим всем всегда и был Эйгон. Теперь же это кто-то другой, получается? Как он будет должен жить, когда узнает? А она ведь должна сказать ему? Кто-то же должен? Он заслуживает знать правду. -Ну, что? - не выдерживает он снова, впериваясь в нее взглядом. Она чувствовала такую невероятную тягу, почти физическую потребность, рассказать ему обо всем. Прямо сейчас, в эту секунду просто выболтать ему все, снять с плеч этот неподъемный груз, под которым она грозилась вот-вот сломаться, переломиться словно веточка голого дерева под весом снега. Вот он тот самый момент рассказать ему все, сказать: «Оказывается, в 2008 году мы оставались здесь потому, что папа сбежал с Лианной, а мама впала из-за этого в депрессию. И кстати, чуть не забыла: тебя тут вообще не было. А здесь ты сейчас лишь потому, что наша семья развалилась из-за меня, потерявшей брата, которого ты заменил для всех нас. Вот так вот». Сказать все это словно пересказать сюжет какой-нибудь гребанной Санты-Барбары. Эйгон, должно быть, рассмеялся бы ей в лицо, спросив, как она только додумалась сочинить подобный бред. Тогда она бы рассмеялась в ответ. Если бы только это оставалось выдуманным кем-то бредом… Она просто не могла. Не могла позволить, чтобы вес, под которым она едва держалась, переломил и его. Да, это не ее тайна, чтобы хранить ее. Это ведь эгоистично и лживо, но если это молчание спасет его…Она хоть и ругает родителей за ложь, но понимает, что так проще. Возможно, однажды, возможно, даже в следующем году, но не сейчас, лишь бы подарить ему еще немного времени на спокойную жизнь. Рвущиеся наружу слова она буквально проглатывает. -Ничего, - отвечает, вставая из-за стола и подхватывая тарелку с недоеденным стейком, со вчерашнего дня кусок в горло так и не лез. Та гремит, когда Рейнис едва не бросает ее в мойку. -А что вообще со всеми случилось? - доносится до нее из-за спины голос Эйгона. -О чем ты? - постаравшись принять как можно более расслабленную позу, она обернулась, состроив невинное выражение лица. -Вы странно ведете себя, не разговариваете даже, словно поссорились. Я что-то пропустил? - уточняет он. Не заметить образовавшуюся пропасть между ней и родителями просто невозможно, наверное, но она все равно предпочитает сделать вид, что не понимает, о чем речь. -Да ничего, - отмахнулась она, но Эйгон, конечно же, и не думал отставать. -Ну, конечно! Вы все странно себя ведете, еще со вчерашнего дня, - говорит он, - Когда успели посраться? И о чем на этот раз? -Это тебя не касается, - по привычке роняет она, понимая, какую большую ложь она допустила прямо сейчас, ведь его касалось это напрямую. Голова вновь взрывается белым шумом - треском словно от счетчика Гейгера, как если бы ее мозг был подобен радиоактивной зоне, зараженной больными мыслями, и треск этот никуда не исчезал и становился не то чтобы громче, но настойчивее, давя так, что хотелось сбежать, но не из комнаты или дома, но из собственной головы, хотелось биться ею об стену, размозжить собственный череп об пол, лишь бы этот звук, наконец, утих. -Ты куда? - спрашивает Эйгон, растеряно наблюдая за тем, как она решительно направляется к двери, ведущей на улицу «Отвали» - захотелось привычно бросить, но слова так и не смогли вырваться наружу. -Остудиться, - буркает, прежде чем хлопнуть дверью. А на улице беспомощно падает на припорошенные снегом ступени, закрывая лицо руками. Вся эта ложь словно снежный ком растет и растет, приводя лишь к новой лжи. И дыра в груди разрастается лишь сильнее, стоит понять, что она и сама становится хранительницей страшного секрета ее семьи. Поднимает голову Рейнис, лишь когда слышит рядом какой-то шорох. Осмотревшись, она замечает в голых кустах живой изгороди черную тень, которая, с секунду помедлив, деловитой походкой двинулась в ее сторону, оставляя трогательные почти пятипалые следы на свежем снегу. -У меня ничего нет для тебя, - с жалостью произносит девушка, когда зверь подбирается совсем близко, начиная ластиться к ней, -Прости меня, Балерион, - поглаживая животное по черной шёрстке, шептала она, - Прости.