Оттенки привязанности

В воздухе витал сладковатый аромат, предвещая скорый дождь. Небо затянуло плотными тучами, и мир, ещё недавно солнечный, вдруг стал серым и мрачным. Джин стояла у распахнутого окна в гостиной, крепко сжимая подоконник. Ей всегда становилось плохо во время дождя. Сколько бы лет ни прошло, он всё равно возвращал её в тот самый день. Она научилась окклюменции. Нашла способ закрывать разум, прятать то, что не должно тревожить. Иногда ей казалось, что это сделка с совестью — молчаливый договор, по которому та больше не причинит боли. Но в самые тёмные ночи, когда сон всё не приходил, а дождь тихо барабанил по крыше, Джин позволяла себе открыть ту маленькую, страшную дверь в самые глубины своей памяти. Она подходила к окну, вслушиваясь в звук дождя, и позволяла прошлому издеваться над ней. Картинки всплывали одна за другой. Его лицо. Его пустой взгляд. Глаза, в которых застыли молчаливые упрёки. Боль её предательства. И тишина, в которой он остался навсегда. Иногда она позволяла себе оплакать Джеймса. Он заслужил, чтобы по нему плакали. А она… она заслужила жить с этой болью. Но сегодня — не тот день. Сегодня дверь в память была надёжно заперта. И она не собиралась её открывать. Или хотя бы постарается. Её взгляд скользнул по саду. Домовик бережно обрезал кусты, осторожно обрезая выбившиеся ветки. Глаза Джин остановились на статуе. Улыбка скользнула по губам, едва заметная, почти горькая. — Всё молишься, подруга… — тихо пробормотала она. Сама она давно уже бросила любые попытки достучаться до небес. Позади скрипнула дверь. Сквозняк всколыхнул штору, и её холодная складка слегка коснулась щеки. Раздались шаги — тихие, уверенные. И спустя секунду сильные руки обвили её талию. — Как ты? — тихо спросил Себастьян. Она уже собиралась привычно сказать, что всё в порядке… Но первые капли дождя ударили о землю, и Джин замерла, заворожённо глядя в окно. Он, должно быть, заметил это, потому что в следующую секунду его палочка взмахнула, и рама с грохотом захлопнулась. Шторы резко сомкнулись, отрезая их от серого мира снаружи. Себастьян отступил, и пламя в камине вспыхнуло за её спиной. Свет от пламени заиграл на стенах, бросая тени, как движущиеся призраки. Она стояла неподвижно, будто всё внутри неё застыло вместе с дождём за окном. — Ты всё ещё ждёшь, что станет легче? — спросил он наконец, сев в кресло. Джин не сразу ответила. Она медленно отвернулась от окна, подошла ближе и села на ковёр у камина, обняв колени. — Нет… — тихо сказала она. — Я просто жду, когда боль станет частью меня настолько, что я перестану её замечать. Себастьян тяжело вздохнул — будто в этом звуке были и сожаление, и боль, и то бессловесное «прости», которое он никогда не произнесёт. Он поднялся, подошёл и сел позади. Обнял её молча, почти бережно, положив руки ей на плечи, как будто она всё ещё была целой. Как будто в ней осталось что-то, что можно согреть. Джин не сопротивлялась. Она откинулась назад и прижалась к нему, будто всё, что в ней ещё жило, тянулось к его мраку. Не к спасению — к погибели. Но только с ним. Перед ними на столике лежала книга. Их проклятие. Их крест. Та самая, ради которой он однажды ушёл, а она — не остановила. Книга, в которой каждая страница пахла смертью, и всё же они продолжали — медленно, шаг за шагом, углубляясь в бездну, где уже давно не было света. Когда несколько лет назад Себастьян впервые рассказал ей о своём плане — о том, что хочет вернуть Анну, найти силу, прикоснуться к власти и шагнуть в вечность, — Джин не испугалась. Больше она вообще ничего не боялась. Она слушала его — не перебивая, не осуждая. А перед глазами у неё медленно вспыхивали образы ада. Их ад. Где они будут гореть вместе, проклятые, сломанные, но не разлучённые. Это было началом их конца. И в этом был странный покой. С тех пор всё изменилось — но в то же время не изменилось ничего. Она знала, что всё это — безумие. Знала, что его мечта — не спасение, а гибель, красиво замаскированная под цель. Знала, что эта магия разъест их изнутри, и от них останется лишь пепел и шрамы на чужих душах. И всё равно оставалась. Потому что Себастьян — не тот, кого можно спасти. Его можно только принять. Со всей его тьмой, изъянами и болью. И она приняла. Потому что любила. Не правильно. Не свято. Но всем, что у неё было. Джин уже не молилась. Не просила. Не верила в искупление. Она просто была рядом. Потому что если они падут — то падут вместе. Если будут гореть — то в одном пламени. И пусть это не прощение, не спасение, но хотя бы честность. Хотя бы быть с ним. И если за их спиной уже распахивался ад, они войдут в него вместе. — Тебе страшно? — прошептал он, скользнув губами по её виску, словно хотел стереть с её кожи остатки боли. Остатки прошлого. Джин медленно повернулась и заглянула в его глаза. Кто-то увидел бы там бездну,  тьму, пожирающую всё живое и светлое. Но она видела только себя, свое отражение. Это было не про спасение. Не про надежду. Это было про то, что он рядом. И это было достаточно. — Нет, Себастьян, — её голос был тихим, но твёрдым. — Мне уже нечего бояться. Он кивнул, будто хотел поверить в это за двоих. — Джин… если всё пойдёт не так… если всё рухнет… Она не отвела взгляда. — Я буду рядом. Всегда, Себастьян. До самого конца. — Всегда рядом… — повторил он, будто молитву. Она кивнула, чувствуя, как страх уходит, оставляя только покой. Бесконечную, тяжёлую тишину между двумя сломанными людьми, выбравшими друг друга. — И даже смерть не разлучит нас, — сказала она.  Говорят, что свет побеждает. Но что, если внутри нет света? Что, если ты не герой, не избранная? Если ты — тень, что ищет своё подобие? Может быть, именно в этом была их сила. Никто больше не искал света внутри себя. Они просто были вместе — в темноте, плечом к плечу.  До конца.