Оттенки привязанности

Есть ли что-то после конца? Хоть что-то? Рай или ад? Или, может быть, души после смерти остаются? Бродят по земле, невидимые, безмолвные свидетели. Они рядом? Наблюдают за нами? Видят ли наши слёзы, боль, которую мы испытываем от их ухода? Мы надеемся, что да. Мы хотим верить, что, когда уходит любимый человек, он всё ещё где-то там, далеко, но есть. Не исчез. Просто ушёл в другое место — лучшее, светлое. Мы цепляемся за эту веру, потому что мысль о том, что он просто исчез, невыносима. Что кто-то, кто смеялся, плакал, злился, любил… теперь ничто — пустота. Как это вынести? Эта мысль терзает душу, рвёт её на части. Вот и Джин не могла принять, что Джеймс ушёл. Он всё ещё стоял перед глазами, такой живой, такой родной. Вот он, читает утреннюю газету, время от времени делая глоток кофе. Она видела это так отчётливо, что казалось, стоит только открыть глаза и он будет здесь, рядом. Но нет, открывая глаза, она сталкивалась с жестокой реальностью. Он не пил кофе, не читал газету, не улыбался. Он лежал мёртвый, с открытыми глазами, в которых застыла лишь пустота. Тихая, ужасная пустота. Она лежала рядом с ним. Уже… она и не помнила сколько. Всё было как в тумане. Вспышка зелёного света. Джеймс падает замертво. Себастьян показывает ей воспоминания. Потом уходит. Кажется, он что-то говорил, но она не запомнила ни слова. Потом…тишина. Джин легла рядом с Джеймсом. Она не могла… не могла больше ничего. Вроде бы она не спала, а может, всё же проваливалась в сон. Помнила, как первый луч утреннего солнца пробился сквозь окно. Он тянулся от подоконника, скользил по полу и лёг тонкой полоской на лицо Джеймса. Свет коснулся его глаз… но они не блеснули. Всё такие же безжизненные, всё такие же пустые. Она отвела взгляд. Лежала, наблюдая, как в свете танцуют пылинки. Маленькие, почти невидимые, они кружились в солнечном луче, и их танец казался бесконечным. Со временем света становилось всё больше. А она просто лежала. Смотрела, как пылинки продолжают танцевать, словно время больше не имело значения.  Затем вновь начало темнеть. Свет медленно покидал комнату. Джин прикрыла глаза, и в тот же миг их неприятно, болезненно обожгло. Плакать больше не было сил. Казалось, сил не осталось вообще. — Я так виновата перед тобой… — прошептала она. Точнее, это был даже не шепот — скорее хриплый, едва различимый звук. — Я не хотела этого. Чего угодно, Джеймс, только не этого… За окном застучал мелкий дождь. Джин прислушалась. Казалось, в этом монотонном, тихом шуме можно было уловить подсказку. Что-то, что скажет ей, как жить дальше. Ответ. Но, конечно, ничего не было. Лишь капли, бьющиеся о стекло. Она ухмыльнулась — устало, горько. — Так всегда. Всегда жду ответа. Всегда думаю, что кто-то подскажет, поможет… — прошептала она, и голос сорвался на смешок. — И что в итоге? Всё покатилось к чертям. Внезапно она резко села, но тут же пожалела об этом. Голова закружилась, пол поплыл перед глазами. Джин оперлась рукой о холодный паркет, чтобы не упасть обратно. Другой рукой нащупала палочку и сжала её так сильно, что костяшки побелели, а ногти врезались в ладонь. Что это было? Горе? Злость? Желание отомстить? Она не знала. Но просто больше не могла лежать. Не могла быть мёртвой рядом с мёртвым. Медленно, через усилие, она встала на колени. Повернула голову к Джеймсу и тяжело вздохнула. Затем наклонилась и нежно поцеловала его в щеку. — Ты не заслуживал такую жену… — прошептала она. — Ты заслуживал больше. Намного больше. Если бы не я… Голова закружилась, желудок скрутило, и Джин не удержавшись, рухнула на землю. Тошнота вырвалась наружу. Едва успев перекатиться и встать на колени, она вырвала. Трансгрессия… это никогда не было её сильной стороной. А сейчас — в таком состоянии… Сжавшись, она какое-то время просто сидела, тяжело дыша. Потом утерла рот тыльной стороной руки и, плюхнувшись на землю, задрала голову к небу. Дождь усилился — теперь он хлестал по телу с яростью, словно желая стереть с неё всё, что ещё держит в этом мире. Собрав остатки сил, Джин встала и выглянула вперёд. Пальцы крепче сжали палочку. Ноги сами повели её. Ветки и камни впивались в босые ступни, но она не чувствовала боли. Всё было как в тумане. Как в бреду. Она просто шла. Джин даже не до конца понимала, зачем шла — но что-то тянуло её. Наверное, злость. Желание. Дикое, неистовое желание стереть эту ухмылку. Отомстить. За Джеймса. За себя. За всё. Она остановилась перед коваными воротами, вглядываясь сквозь решётку на тёмный особняк. Мрачный. Глухой. Безжизненный. Как и его хозяин, подумала она. Как и твой хозяин… Всегда ли он был таким? Был ли Себастьян всегда таким? Рука скользнула по холодной створке, но не открыла её. В голове вспыхивали образы, мелькали воспоминания, сменяя друг друга — как будто разум лихорадочно перебирал их в поисках нужного.

***

— Я не сдам зельеварение, — устало выдохнул Оминис, захлопывая толстую книгу у себя на коленях. — Серьёзно, это бесполезно. — Он задумался. — Джин, давай я куплю настойку у Пепина, а ты поможешь мне подменить зелье. — Не-е-ет, — протянула Джин со смехом, — прости, Оминис, это без меня. Я Шарпа как огня боюсь. — Трусиха. Что за жизнь без риска, — фыркнул он, вновь открывая книгу и водя палочкой с красным огоньком по строкам. Джин с улыбкой закатила глаза и перевела взгляд на Себастьяна — ожидая, что он тоже улыбнётся, но тот был полностью поглощён своей книгой. Казалось, он даже не слышал их. — Это та самая? Книга Салазара? — спросила она, слегка толкнув его локтем. — Угу, — коротко ответил Себастьян. — Нашёл там хоть что-нибудь, что может помочь Анне? — не унималась Джин. Ей не нравилась эта книга. Не могла объяснить почему, просто нутром чувствовала, как всё внутри сжимается, стоит только взглянуть на неё. — Ну конечно нет, — рявкнул Оминис. — Там нет ничего о помощи. Это просто сборник тёмной магии и всё. Мерзкая вещь. Как и её автор, впрочем. Себастьян наконец оторвался от чтения и усмехнулся, глядя на друга. — Тёмная магия, Мерлин, Оминис… — он закатил глаза. — Ну что за бред. Тёмная, светлая… Магия есть магия. — Бред?! — Мракс почти задохнулся от возмущения. — Бред — это твои увлечения, Себастьян. «Магия есть магия», — передразнил он. — Ещё скажи, что Авада — просто невинное заклинание. — Нууу, если так подумать… — Нет, Себастьян. Это уже слишком, — вставила Джин, глядя на него с ужасом. — Я не говорю, что оно «хорошее», — он сделал кавычки пальцами, — но сами подумайте. Чем оно хуже, скажем, Диффиндо? От Авады хоть сразу умираешь. А если в тебя метнут режущее, в горло, например…и что? Чем это гуманнее? — Да ты совсем с ума сошёл! — вспыхнул Оминис, с силой захлопывая книгу. — Например тем, что режущее можно отбить. А Аваду нет. И это я ещё молчу про последствия таких заклинаний… — Он осёкся и махнул рукой. — Ну тебя, Себастьян. Он бросил книгу на столик и пошёл к лестнице, ведущей в спальни. Джин в шоке всё ещё смотрела на Себастьяна. Ей хотелось, чтобы он сказал, что это шутка. Что он просто хотел позлить Оминиса. Но он лишь пожал плечами, глядя вслед уходящему другу. — Споры — не его сильная сторона, — сказал он, и вновь вернулся к чтению.

***

Было ли это тем самым воспоминанием? Можно ли было уже тогда понять, что что-то не так? Что Себастьян окутал себя тьмой и теперь медленно тонет в ней? Наверное. Только что толку теперь думать об этом. Створка со скрипом открылась, и Джин шагнула на дорожку. Мелкие камешки болезненно впивались в босые ступни, но ей это даже нравилось. Боль казалась уместной. Оправданной. Она заслужила её. А может, и куда больше. Она шла медленно, с каким-то мрачным достоинством, и всё же остановилась там же, где в прошлый раз, у статуи юной девы. На этот раз Джин всё-таки ступила на газон. Преодолела границу, и подошла ближе. Трава прилипала к ногам, будто не пускала. Или, просила остаться. Мрамор потемнел от дождя, став почти серым. Капли стекали по каменному лицу, взирающему в небо, — как слёзы. И теперь ощущение стало пугающе ясным: она не просто смотрела вверх. Она молилась. Молилась небесам. Джин тоже задрала голову, подставляя лицо дождю. Он хлестал по щекам, по губам, стекал по шее — будто хотел смыть с неё всё: грехи, вину, воспоминания. О чём может молить статуя? Что ей нужно? Прощение? — Ты ведь просто камень… — выдохнула Джин. — Кусок холодного мрамора. Самый твой большой грех, это то, что ты просто стоишь здесь, пока над этим местом сгущается тьма. Она сжала кулаки, подавляя желание снова расплакаться. — У тебя нет грехов, чтобы замаливать их. А у меня их слишком много. Если там, — она взглянула в небо, подставляя лицо дождю, — если там кто-то всё ещё может услышать… обо мне…Вообщем… помолись за меня. Она провела дрожащей рукой по холодному лицу статуи. Будто хотела стереть с него слёзы.  — Пожалуйста. Она задержалась ещё на миг. Взгляд скользнул по выщербленному мрамору, по мокрым складкам каменного платья, по застывшему в немом взывании к небу лицу. И только потом Джин развернулась и пошла прочь. Медленно. Как тот, кто не ищет спасения. А просто идёт навстречу своей судьбе. Дверь скрипнула, и её шаги затихли в мраке прихожей. Только отсвет камина метался по полу, оставляя на стенах тени, словно живые. Тишина была вязкой, будто затягивающей трясиной. Лишь звук капель, падающих с неё, нарушал это хрупкое безмолвие. Джин ступала мягко, босые ноги прилипали к каменному полу, оставляя за собой крошечные лужицы. Он стоял у огня, не шевелясь. Только когда она вошла обернулся. Без спешки, будто знал, что она придёт. — Ты вся промокла, — тихо сказал он. — Тебе не стоило идти босиком. Она не ответила. Не могла. — Я попрошу Крафти принести тебе полотенце. И… чай. — Это всё? — её голос дрогнул. — Это всё, что ты хочешь мне сказать? Он посмотрел прямо в глаза. — О, ты, видимо, ждала извинений? — он склонил голову, чуть насмешливо. — Я должен… — его губы изогнулись в холодной улыбке, — должен сказать, что мне жаль? Что я не хотел его убивать? Или, может, сказать, что это был вовсе не я, что я “не такой”? Она вдруг почувствовала дрожь по всему телу. Странную. Это был не страх — что-то другое. Глубже. Будто внутри неё разрывались тонкие струны, о которых она даже не знала. — Я не сожалею, Джин, — продолжал он спокойно. — И если ты заглянешь внутрь себя, по-настоящему заглянешь, то ты поймёшь, что и ты не сожалеешь. — Замолчи, — прошептала она, но голос прозвучал слабее, чем она хотела. — Твой Джеймс… был декорацией. Тенью. Ты играла в счастье — день за днём, год за годом. Но всё это время твои глаза искали меня. Он просто мешал. А теперь…его нет. Себастьян сделал шаг вперёд, и огонь от камина высветил его лицо. Оно было спокойным, почти нежным. — Я не убил его, Джин. Я просто прекратил спектакль. Ты можешь снова дышать. Она отшатнулась, но куда? К стене? К пустоте? К самой себе? Всё внутри будто рушилось. — Ты… — она сглотнула, — ты думаешь, что это любовь? — Любовь? — он рассмеялся. Не зло, нет. Хуже, с искренним изумлением. Будто она сказала что-то по-настоящему наивное. — Джин, это куда больше, чем любовь. То, что есть у нас… — он сделал шаг ближе, голос стал ниже, почти ласковым. — Это — нечто вечное. Больнее. Чище. Глубже. Ты ведь знаешь. Ты ведь тоже это чувствуешь. Его глаза сверкнули, и на миг показалось, будто в них действительно была правда. Опасная, извращённая, но правда. Джин задохнулась, не в силах сделать шаг назад. Только смотрела и слышала, как внутри всё ломается, хрустит, тонет. — Даже если ты будешь кричать, что ненавидишь меня, — продолжал он тихо, — ты не сможешь меня отпустить. Как и я тебя. Он наклонился ближе, почти шепча: — Мы с тобой… Мерлин, Джин, да перестань уже себя обманывать. Перестань рисовать себя жертвой, а меня чудовищем. Это не сраная «Красавица и Чудовище». Ты — такая же, как и я. Тебя всегда тянуло за мной. Ты жаждала этой тьмы. Всегда. — Я… я пыталась тебя спасти, я не… — Спасти? — он усмехнулся. Глухо. Почти с жалостью. — Что с тобой, Джин? Посмотри правде в глаза. Ты никогда не хотела меня спасать. Ты просто хотела тонуть вместе со мной. Она открыла рот, чтобы возразить — крикнуть, ударить, сбежать — но ничего не вышло. Слова застряли в горле. Пальцы судорожно сжались в кулак. И всё же… Что-то внутри неё дрогнуло. Словно его голос проник слишком глубоко, коснулся того, чего она сама боялась признать. — Всё было не так… — прошептала она, осевшим голосом, будто оправдывалась перед кем-то — перед ним, перед собой. Но в голове, упрямо, с бешеным эхом, продолжала стучать фраза: «Ты хотела тонуть вместе со мной». Джин пыталась держаться. Цеплялась за веру, как за край скалы. Но под пальцами уже чувствовались трещины. Мелкие, почти невидимые. Но она знала — они раскроются. И всё, что она так старательно хоронила в себе, выплеснется наружу. Не смотри туда. Не вспоминай. Пусть всё останется так, как есть… Но разум оказался быстрее сердца. Он уже вспоминал.

***

Урок уже шёл минут десять, а Джин всё ещё стояла посреди одного из бесконечно одинаковых коридоров. Она пыталась вспомнить маршрут, который вчера показывала декан, но в голове царил туман. Один поворот, второй — и всё. Куда идти дальше, она не знала. Сдавшись, Джин осела на пол у стены, прижала колени к груди и спрятала в них лицо. Новенькой быть всегда трудно, особенно когда ты не знаешь никого, никуда не можешь попасть и чувствуешь себя совершенно лишней. — У нас, знаешь ли, занятия обычно проходят в классах, а не в коридорах, — раздался спокойный, почти ленивый голос над ней. Она резко подняла голову. Перед ней стоял парень , с тёмными, чуть взъерошенными волосами и усмешкой, которая казалась врождённой. Он смотрел на неё сверху вниз, скрестив руки на груди, будто знал, что она здесь будет, и просто ждал момента. — Правда? Я почти уверена, что он должен проходить прямо здесь, — пробормотала она, стараясь не выдать смущения. Улыбка на его лице расползлась ещё шире. — Это было бы любопытно. Но, боюсь, у нас всё слишком… консервативно для таких экспериментов. — Жаль, — протянула она, едва сдерживая улыбку. — Себастьян, — сказал он и протянул ей руку. Джин вложила свою ладонь в его и поднялась. В тот момент, когда он слегка потянул её на себя, по коже пробежала дрожь — тонкая, но ощутимая. Она оказалась слишком близко, ближе, чем ожидала. Близко настолько, чтобы почувствовать его дыхание. Было в этом что-то… странное. Интригующее. — Джин, — ответила она почти шёпотом, всё ещё не отпуская его руки. — Что ж, Джин, — он чуть склонил голову, не отрывая взгляда от её глаз, — давай считать, что ты дама в беде… а я — тот, кто пришёл тебя спасти. Он всё ещё держал её за руку. Не крепко — но достаточно, чтобы она ощущала тепло его пальцев. Джин сделала шаг назад, но не вырвалась. — Ладно, спаситель, отведёшь меня в нужный класс? Он не ответил сразу. Молчал, будто обдумывал что-то, а может, просто тянул момент. Его взгляд не отпускал. Себастьян смотрел прямо в глаза, будто пытался заглянуть в самую глубину её души, и Джин, к собственному удивлению, позволяла это. Более того… ей это нравилось. Так странно, почти пугающе, но внутри будто что-то замирало, ожидало. Она совсем забыла про урок. Хотелось просто стоять здесь, под этим взглядом, не думая, не сопротивляясь. Его присутствие было слишком… насыщенным. — Знаешь, Джин… — от того, как он произнёс её имя, ей стало жарко, будто это слово обожгло её душу и тело, — думаю, ты не так уж сильно туда хочешь. — И почему же ты так думаешь? — она тоже перешла на шёпот, сама не понимая почему. Но в этой тишине, в его взгляде, в их близости было что-то… слишком интимное. Словно весь мир вокруг отступил, оставив только их двоих. Он не ответил. Только чуть усмехнулся, склонив голову на бок. А затем отпустил её руку. И вдруг Джин стало холодно. Она не хотела, чтобы он уходил. Не хотела отпускать — хоть и понимала, насколько это глупо. Она ведь совсем не знала этого парня. — Я покажу тебе кое-что поинтереснее, — сказал он, обернувшись. Его голос звучал спокойно, почти небрежно — как будто он уже знал, что она пойдёт за ним. Он шагнул вперёд, не оглядываясь. Себастьян уходил легко, уверенно. Как тот, кто привык, что его слушаются. Джин смотрела на его отдаляющуюся спину. Где-то в голове всё ещё звучал голос разума: На урок. Ты должна быть на уроке. Но он был слабее. Тише. Глуше… чем нечто другое. То, что только начинало просыпаться внутри неё. Она шагнула вперёд.

***

— Так что за заклинание? — спросила Джин, с любопытством осматривая крипту. Здесь было сыро, гулко, стены источали вековую тьму, а воздух казался будто напряжённым в ожидании. Себастьян стоял чуть в стороне, спиной к ней, глядя на древние письмена. Затем медленно повернулся. — Ужасно опасное, — начал он, и Джин тут же перевела взгляд на него. — Мощное огненное заклинание. Его запрещено изучать. Он говорил с той ленивой, почти беззаботной интонацией, но губы едва заметно дрогнули, словно сдерживали улыбку. Он наблюдал за ней выжидая. Будто хотел проверить: отступит ли она? Испугается? Но Джин не испугалась. Напротив — внутри неё вспыхнуло нетерпение. Ей хотелось знать. Хотелось понять. Хотелось быть с ним. — Так ты покажешь? Или просто будешь пугать? — произнесла она спокойно, но в голосе слышалось упрямство. Он замер на секунду, а затем медленно улыбнулся. И в этой улыбке было нечто торжествующее. Как будто он только что получил подтверждение того, что уже знал: она — как он. Её не пугает запретное. Она хочет того же. Он шагнул ближе, медленно, с той особенной уверенностью, которая не требовала подтверждений. Их разделяли лишь несколько шагов, и снова в воздухе повисло напряжение, странное, сладкое и чуть пугающее. — Это Конфринго. Не просто огонь. Он куда мощнее, куда опасней.— Он говорил тихо, почти шепотом, и слова, казалось, обволакивали, как заклинание само по себе. Джин затаила дыхание. Себастьян протянул руку ладонью вверх — и произнёс: — Конфринго. Из его пальцев вырвался золотисто-оранжевый вихрь пламени — живой, извивающийся, как змея. Он не просто горел — он дышал. У него был гнев. Был голос. Огонь взвился к потолку, зажигая светильник свисающий с потолка. Джин смотрела, не мигая. — Это… — прошептала она, не находя слов. Ужас и восхищение смешались в её груди. Но ужас — не перед магией. А перед тем, насколько сильно она хотела её попробовать. Себастьян заметил это. Конечно, заметил. Он смотрел не на огонь. Он смотрел на неё. — Хочешь попробовать? — его голос был тихим, почти интимным. Она встретилась с его взглядом. И кивнула. Себастьян снова улыбнулся — уже не победно, а по-настоящему тепло. Он подошёл ближе и встал позади. Взял её за запястье, осторожно направляя её руку. Другой рукой он аккуратно, с нежностью обвил её талию, прижимая чуть крепче к себе. Джин закрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом мгновении. Она не думала о правильном или запретном — только о нём. Только о том, как сильно ей хотелось быть рядом.

***

— Это ужасно опасно и неправильно, — прошептала Джин, наклоняясь чуть ближе к Себастьяну. Её голос был почти неслышным — но в нём звенело возмущение. Они сидели на последней парте на истории магии. Вокруг тихо гудел голос мистера Бинса, как далекий улей: размеренный, сонный, совершенно невыносимый. Почти весь класс дремал. — Опасно. Неправильно. Нарушает кучу школьных правил, — легко согласился Себастьян. Его глаза лениво блестели, а уголки губ приподнялись в знакомой полуухмылке. — Но ведь ты всё равно пойдёшь со мной в Запретную секцию этой ночью… да? Он не смотрел на неё прямо — взгляд будто скользил по ней, неуловимо, как прикосновение. Джин свела брови, делая вид, что серьёзно обдумывает этот вопрос. И она хотела сказать “нет”. Или хотя бы “подумай ещё раз”. Но всё, что получилось — это усмехнуться. — А куда я денусь, — пробормотала она, опуская глаза. И знала, что он уже выиграл. Знала, что он всегда будет выигрывать.

***

— Да хоть ты ему скажи, Джин! — сорвался Оминис, голос дрожал от ярости. — Это чушь собачья! В этой чёртовой книге нет ничего, кроме грязных тёмных заклинаний! Они втроём стояли в глубинах Скриптория Салазара — мрак был почти осязаемым, как туман, а стены, казалось, впитывали каждое слово. Себастьян склонился над книгой, перелистывая страницы с жадностью, в которой чувствовалась почти мания. — Не хочешь читать — не читай, — бросил он, не отрывая взгляда от текста. — Но не мешай. Салазар был гением. Глупо отрицать это. — Гением?! — Оминис вскинулся, голос его эхом разлетелся по каменным стенам. — Себастьян, ты ведёшь себя как идиот. Одержимость не делает тебя правым. Он перевёл взгляд на Джин. — Скажи ему. Пожалуйста. Джин застыла. Где-то глубоко внутри что-то кричало — Оминис прав. Но крик был слабым, почти неразличимым. Тише шепота. И она заглушила его с пугающей лёгкостью. — Мы… мы ведь не можем быть уверены, что в книге нет ничего полезного, — произнесла она тихо, почти извиняясь. — Иногда даже тёмные заклинания… могут помочь. Слова повисли в воздухе, словно и она сама не до конца в них верила. Но Себастьян — верил. Он поднял голову, и в его взгляде вспыхнуло нечто, доступное только им двоим. Их связь была неразумной, слишком глубокой, слишком быстрой — но настоящей. И этого оказалось достаточно. На секунду воцарилась гнетущая тишина. — Превосходно, — процедил Оминис. — К чёрту вас обоих. Он развернулся и ушёл, шаги гулко отдавались от каменных стен Скриптория. Джин не шевельнулась. Она смотрела ему вслед, но душа уже была обращена в другую сторону. Там, где стоял Себастьян.

***

Гостиная Слизерина утопала в мягком полумраке, лишь огонь в камине отбрасывал золотистые отблески на стены. Джин сидела на диване, укрывшись пледом, с длинным конспектом на коленях. Слов она не видела — взгляд скользил по строчкам, но мысли были где-то далеко. — Ты собираешься что-то делать? — раздался рядом голос Оминиса. — Делать… что? — растерянно переспросила она, не поднимая глаз. Мракс тяжело вздохнул и опустился в кресло напротив. — Джин, ты не можешь не замечать. Он меняется. Всё сильнее и сильнее. — Не заметила, — отрезала она, слишком резко. Словно защищалась. — Заметила, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Он всегда тянулся… к тёмному. Это его манило. Но теперь… он утопает в этом. Ты должна… — Оминис, с ним всё в порядке! — Она вдруг почувствовала, как сжимается горло. — Ты просто не понимаешь… — Нет, не в порядке, — перебил он, без злости. — Ты либо обманываешь себя, либо… Он замолчал, и в комнате повисла гнетущая тишина. — …тебе это нравится, — наконец выдавил он. Его слова словно повисли в воздухе, тяжёлые и неотвратимые, как древнее заклятие. Джин не ответила. Просто опустила глаза, пытаясь не смотреть на него. В глубине души она уже знала: он был прав. Она всегда была с Себастьяном в этой тьме. Не останавливая его, не отворачиваясь, а шагала рядом — шаг за шагом. Но признать это было страшно и больно. Это знание, она заперла глубоко-глубоко в самые тёмные закоулки своего разума, словно боясь, что оно поглотит её целиком.

***

Джин застыла, глядя Себастьяну в глаза. Ведь всё так и было. Он тянулся к тьме. А она — к нему. Почему она соглашалась? Почему шаг за шагом шла с ним по этой дороге, будто сама не видела, куда она ведёт? Как она могла не замечать? Или — не хотела? — Нет… Нет… Нет… — прошептала она. Осознание ударило, как заклятие, рвущее душу изнутри. Она жила в иллюзиях. И ей это нравилось. Нравились его обещания, его пыл… или, может, его тьма? Себастьян. Его тьма. Единственный раз, когда она осмелилась всё прекратить, был лишь вспышкой — короткой, слабой, почти жалкой. Сейчас она могла признаться себе: она бы не ушла. Не сожгла бы книгу. Прошла бы весь ад поисков вместе с ним — если бы он только позволил. Он подошёл ближе. Так близко, что её палочка уткнулась ему в грудь. Но он даже не вздрогнул. Его взгляд вдруг стал мягче, будто ему и самому было больно окунать её в правду, будто он делал это через силу. — Джин, милая, — он заговорил тише, рука поднялась и пальцы с трепетом прошлись по щеке, утирая слезы, — ты должна понять, это было неизбежно, это выше нас, и началось с первой встречи, даже с первого взгляда. — Себастьян… — Как только я тебя увидел, я сразу понял, сразу почувствовал, — сказал он, заглядывая ей в глаза, — ты ведь тоже, не отрицай. Помнишь тот момент? — тихо спросил он, — ни один из нас не мог уйти тогда. Мы уже были связаны — в этот самый миг.

***

Большой зал был великолепен, как и весь Хогвартс в целом. Ей было страшно — новая школа, новые лица, всё это давило на неё тяжёлым грузом. Началась церемония распределения, и Джин стояла среди толпы первокурсников, чувствуя себя вдвойне неуютно. Попасть в новую школу сразу на пятый курс — что может быть хуже? Джин не в первый раз меняла школу, но каждый раз это было чертовски тяжело. — Джин Харт, — произнесла профессор Уизли, держа в руках старую потрёпанную шляпу. Она была первой. Волнение бушевало в ней, ноги почти не слушались, когда она прошла к деревянному табурету. Профессор улыбнулась ей тепло и ласково. Джин выдохнула и чуть приподняла голову, позволяя надеть на себя шляпу. В зале было шумно: кто-то шептался, кто-то переговаривался вполголоса. Она машинально оглядывала столы, не задерживая взгляд… пока не встретила его. Он сидел за дальним столом, слегка повернувшись к другу. Что-то говорил, опираясь локтем о столешницу, на губах играла лёгкая улыбка. Но в тот момент, когда их взгляды пересеклись — всё изменилось. Он замер. Брови чуть приподнялись, губы на мгновение приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, но слова исчезли, растаяли на языке. Он посмотрел на неё так, будто увидел нечто невозможное. Джин затаила дыхание. Шум зала приглушился и растворился в глухой тишине, словно кто-то перекрыл все звуки. Свет стал мягким, обволакивающим, и всё — столы, стены, потолок — словно ушло куда-то вдаль. Остались только они. Он — и она. Она не знала его, но сердце билось с той особой дрожью, которую испытываешь, когда находишь то, что давно потерял. Он смотрел так, будто вглядывался в далёкое, давно забытое воспоминание, внезапно вспыхнувшее ярким огнём в глубине памяти. Как будто знал её. И Джин… она знала его тоже. Он слегка наклонил голову, взгляд стал глубже и серьёзнее, и вдруг появилась улыбка — не весёлая и не насмешливая, а та, что появляется, когда находишь свой дом. Шляпа говорила что-то про силу, решимость, стремление, но Джин уже не слышала ни слова. Она всё ещё держала его взгляд, ощущая, как сердце глухо стучит у неё в горле. — Слизерин! — прогремела шляпа. Зал взорвался аплодисментами, кто-то радостно прокричал её имя. Но Джин всё ещё не могла оторвать глаз от парня, чей взгляд осел где-то глубоко в душе.

***

Он снова приблизился, обхватив её ладонь своей. — Мы с тобой — две половинки одной тьмы. И это не ошибка. Это наша судьба. Её рука дрожала, палочка всё ещё была нацелена ему в грудь. Она ощущала, как магия пульсирует под кожей, как вены наполняются тем, чего она не хотела признавать. Он смотрел прямо в глаза. Без страха. Без сожаления. Осознание вдруг накатило лавиной. Она не спасала. Она не удерживала. Она шагала рядом. Сама. Добровольно. Джин задрожала, пальцы онемели и палочка выпала ударяясь об пол со слабым стуком. В тот же миг Себастьян шагнул ближе и крепко прижал её к себе. Его руки обвили её, как щит, как капкан, как дом — всё сразу. Она задохнулась от нахлынувшего чувства. — Я должна была остановить тебя… — прошептала она сквозь слёзы, — я должна была быть сильной. Спасти… — Ты не могла, — отозвался он, едва слышно. — ты не должна была, и ты не хотела останавливаться.  Она вжалась в него, зарылась лицом в его грудь, и по телу прокатилась судорога. Правда была болезненной: В ней не было света. В ней была тьма. И эта тьма жила, дышала, тянулась к нему, отзывалась на каждый его шаг, каждое слово, каждый взгляд. Она не была противовесом. Она была продолжением. — Я… не могу больше бороться, — призналась она.  — Больше и не нужно,— ответил он сжимая её крепче в объятиях,— Больше никакой борьбы, никаких иллюзий, лишь ты и я.  И, может быть, впервые за всё это время она почувствовала покой. Не умиротворение — а покой принятия. Признание жгло, обнажало, но вместе с болью пришло странное, сладкое облегчение. Она не была добром. Не была светом. Она была просто собой. Просто Джин. Его Джин. Навсегда. И в тот момент — в этой тишине, в этом мраке, в этом объятии — тьма больше не казалась враждебной. Потому что, может быть, тьма — это не проклятие. А просто место, где они наконец нашли друг друга.