Везение

      Сегодня ночью Кихун дежурил первым. В общей комнате, как и в коридорах, не было часов, и казалось, что времени не существует вообще, как не существует остального мира за пределами острова. Когда в игре включался таймер — вот тогда снова появлялось время. От скуки он разглядывает комнату, и, несмотря на некоторые изменения (вроде красной и синей полосок на полу), она выглядела до невозможности знакомой. Место, в котором он когда-то жил.       Дежурить по ночам оказалось самым сложным из всего, что он делал за последние дни. Из звуков ночью слышится только чужое дыхание и беспокойное шевеление на кроватях. Темнота размывает очертания предметов и не дает вниманию за что-либо зацепиться. А рядом никого.       Вскоре он почувствовал на себе чей-то взгляд. Может, это паранойя, но за последние два года его периодически мучило ощущение, что за ним наблюдают, даже после того, как он вырезал себе датчик слежения в общественном туалете после аэропорта. Позже он не раз осматривал свое тело заново, боясь, что упустил что-нибудь ещё.       Он обернулся, и, хотя сзади стоял всего лишь Ёнъиль, проснувшийся, чтобы сменить его, искра волнения уже успела вспыхнуть внутри и нарушить хрупкое душевное равновесие.       — Я вас напугал?       — Ничего, — Кихун устыдился, поняв, что испуг отразился на его лице. Даже в полумраке заметно, что он на нервах. — Я просто вас не услышал.       — Я могу вас сменить. Отдохните. — Ёнъиль опустился на ступеньку рядом. — Всё равно не спится.       — Давайте подежурим вместе, — выкрутился Кихун. Не то чтобы ему не хотелось отдыхать, но, если он сейчас заползет под кровать и ляжет, это будет всё равно что остаться одному, правда? А остаться одному в таком состоянии — значит всё равно не уснуть. — Ещё немного.       — Не переусердствуйте, — мягко сказал Ёнъиль. — Мне показалось, днём вы едва на ногах держались.       Он только сейчас замечает, как беспокойно Кихун сжимает руки в замок; и даже при слабом освещении видно, что у него покраснели глаза. И звук… Инхо не сразу понял, что это за звук, пока не заметил, что Кихун мелко трясется, и от этого у него стучат зубы. Интересно. А ведь днём ведёт себя так, будто ничего на свете не боится.       — Может, расскажете, что не так? — Инхо спрашивает аккуратно, будто подкрадывается к испуганному животному и опасается спугнуть.       Кихун прикусил нижнюю губу. Снова устыдился. Наверное, он выглядит жалко. Наверное, внутри он вовсе не изменился за эти три года; он видит себя так же, как видел всю жизнь, так же, как видела его покойная мать — жалким неудачником. Ничтожеством. Лучше всех умеет испугаться и поплакать.       — Сегодня вы сказали, что верите в меня, — он перевёл дыхание. Он с трудом собирался с мыслями. — Когда мы поняли, что будем играть не в соты, и что я облажался… в-вы сказали, что продолжаете верить в меня.       — Это правда.       — Но почему? — Кихун спросил шепотом, не только потому что боялся разбудить других, но потому что боялся, что голос у него снова задрожит. Только этого не хватало. — Я пришёл, надеясь вытащить людей отсюда… но не играть. Знаете, я не так хорош в детских играх. Меня даже дочка в настолки обыгрывала, когда ей было восемь. Я выжил три года назад, потому что мне повезло. Недавно я согласился сыграть в русскую рулетку. Тяжело объяснить, почему… Я не хотел умирать, но сыграл. Я три раза приставил к голове пистолет и нажал на курок… и мне снова всего лишь повезло.       Кихун замолк. Он был рад, что Ёнъиль оказался рядом, правда. Но порой ему казалось, что его не поймёт никто, кроме тех, кто также прошёл Игру и остался один с кучей кровавых денег.       — Ну, как говорится, удача — тоже навык. И умение сходиться с людьми, которые потом помогли вам — ещё один навык. — Инхо прикусил язык, осознав, что его альтер-эго «Ёнъиль» не может знать, что 456-й победил во многом благодаря чужой помощи. Но Кихун, кажется, так сильно устал, что не заметил в его словах ничего такого… может, до него дойдет утром.       — Вы прошли эти игры, неважно, как именно. Вы знаете больше, чем любой человек в этой комнате.       — Но я не могу им помочь. — Кихун обхватил себя руками. — Я… я больше не знаю, что делать… Когда я сказал, что был здесь раньше, то думал — они поймут, как всё серьёзно, они образумятся и не станут рисковать жизнью. Я даже не сомневался, что так и будет. Но они только вдохновились, узнав, что с ними рядом победитель. А теперь мертво больше трёхсот человек, и завтра умрёт больше. Всё идёт не так, как я рассчитывал, и… Ёнъиль-щи, мне тоже не может везти вечно. — Он с трудом перевёл дыхание. — Мне уже повезло слишком м-много раз, а они… люди, выбравшие «кружок»… они не хотят останавливаться.       Кихун замолк, осознав, что его затрясло сильнее. Возможно, он поступает неверно, открываясь человеку, которого едва знает. Может ли он позволить себе расслабиться рядом с кем-то, кого встретил в этом месте? Он помнил, что сам говорил Себёк три года назад — люди доверяют другим не потому, что те заслуживают доверия, а просто потому что опереться больше не на кого. Ему не на кого здесь опереться, кроме других игроков… но что, если он опять — в который раз за свою жизнь — совершает ошибку?       — Кихун-щи, посмотрите на меня, пожалуйста. — Инхо молчал, пока Кихун не поднял голову. Глаза у него блестели. — Сделайте глубокий вдох. — Он сам глубоко вдохнул, как бы подавая пример. Подождал. — Хорошо, вы молодец. Теперь выдохните. Медленно.       Это не помогло унять дрожь, но теперь Кихун хотя бы не чувствовал, как в груди что-то болит от ужаса. Как он вообще решился вернуться в Игру? Забыл, насколько это страшно? Или потому что победил в прошлом? Ситуации успеха делают людей уверенными. Иногда — чересчур уверенными. Может, люди, голосующие за продолжение Игры, движимы тем же.       — Скажите, — продолжил Инхо, — что вы чувствовали несколько дней назад, когда пришлось сыграть в русскую рулетку?       — Я… не знаю. Чувствовал, что, должно быть, сошёл с ума, раз согласился.       — Ладно. А что бы вы почувствовали три года назад, делая то же самое? — Кихун молчал, не понимая, к чему он клонит. — Вообразите себя три года назад. Вам вручают оружие, вы крутите барабан и вынуждены нажать на курок.       Кихун вспоминает себя на самой первой игре. Его тогда сбили с ног, и мертвый мужчина упал прямо на него. Кихун легко может представить, что надолго остался бы трястись на земле, слушая, как кукла повторяет детскую песенку, если бы его не подогнал Сану.       Если вернуться во времени к тому Кихуну, что сидел на этом же месте три года назад, наставить на него пистолет и сказать, что шанс выжить после спуска курка — пятьдесят на пятьдесят, то что?.. Да он бы обмочился от страха.       — Хотите сказать, что я стал безрассуднее? — у него получилось улыбнуться.       — Вы стали смелее и решительнее, просто иногда это выражается в безрассудстве, — сказал Инхо. — Но вам необязательно играть в русскую рулетку, правда? Вы можете направить эти качества во что-то получше… если не будете забывать, что они у вас есть.       — Но что, если я наоборот… слишком поверил в себя? — прошептал Кихун. Очертания комнаты начали расплываться. У него слезились глаза. — Три года назад… я видел, как умерли более четырехсот человек — все, кроме меня. Многие из них тоже старались изо всех сил, они тоже… верили в себя.       — Тогда, может, вам нужно понять, — сказал Инхо мягким тоном, к которому Кихун уже успел привыкнуть, — что, даже если вы очень смелый и стараетесь изо всех сил, иногда вы проигрываете. И люди, которым вы пытаетесь помочь, тоже иногда проигрывают. Моя…       Инхо так увлёкся, что чуть не вышел из роли.       Чуть не сказал: «Моя жена тоже боролась изо всех сил, прежде чем умерла от цирроза».       Чуть не сказал: «Я тоже боролся изо всех сил, чтобы оплатить ей лечение».       — Ну, не важно, — он прочистил горло. — Вы ведь понимаете, что я хочу сказать?       — Да. — Кихуна больше не трясло. Через дрожь выходили эмоции, которым он не позволял выйти через слезы. А он как раз был на грани того, чтобы разреветься от стресса. — Понимаю.       — Простите, что я лезу не в свое дело, но мне кажется, если вы не поймете этого сейчас, то, возможно, поймете потом, но вам уже будет куда больнее. — Чужое лицо все ещё было очень хорошо видно в тусклом свете. — Я не против, если вы передо мной заплачете. Но потом всё же попробуйте поспать. У нас завтра тяжёлый день, да?