Taste

Минхо просыпается ночью от странного шума. В попытках разобраться, откуда исходит его источник, он поворачивает голову к окну, на котором сидит белая ухоженная сова. В клюве у нее красуется небольшой свиток бумаги, аккуратно перевязанный красной нитью. Ли сразу понимает, в чем дело. Гребаный Совет так и не научился пользоваться благами человечества, поэтому продолжает эксплуатировать бедных животинок, чтобы они доставляли их, никому не нужные, послания. Открыв окно, Минхо чувствует, как холодный уличный ветер обдувает его силуэт, взъерошивая и без того растрепанные после сна волосы. Когда он забирает из клюва птицы бумагу, он осознает, что сейчас ему придется прочитать. Морально у него нет никаких сил иметь дело с Советом, физически он не хочет подходить к этим лицемерам даже на метр ближе, чем он есть сейчас. Его доверие к старейшим вампирам давно пропало по своим причинам, которые он отказывается объяснять кому-либо еще, но факт остается фактом – ему придется показаться перед Советом, если он не хочет, чтобы по его душу пригнали гонцов с серебряными пистолетами в кобуре. Открыв бумагу, он пробегается глазами по тексту, выведенному аккуратным почерком человеческой кровью, запах которой не дает Ли покоя. “Дорогой Ли Минхо, Спешим сообщить Вам, что Совет ожидает Вашего визита по вопросу, сложившемуся в связи с неподчинением члена Вашей семьи, Ли Феликса. Как старший представитель семьи, находящийся в доступности, Вы обязуетесь ответить перед Советом. В случае неявки будут проведены экстренные меры. Просим Вашего понимания и полного повиновения решению Совета. С уважением, Старший Посланник Пак.” Внизу указаны дата и время собрания. Минхо сминает бумагу, выкидывая ее в дальний угол комнаты. Рука машинально тянется к лицу, разминая напряженные брови. Он примерно представляет, что потребуют у него крылатые крысы из Совета, понимает, что ни на каких условиях не согласится пойти им на уступки. О каком полном повиновении просят эти высокомерные ублюдки? Минхо достаточно лет, чтобы не трястись перед Советом так, как он трясся полтора века назад. Он пытается успокоить бушующие мысли, но выходит из рук вон плохо. Воспоминания вековой давности о последнем таком провинившемся вегетарианце все еще стоят перед его глазами. Тогда они со Старшим Посланником Паком были еще друзьями и вместе осуждали действия Совета, негодуя, как можно так поступать со своим провинившемся собратом. Но время шло, их взгляды постепенно начинали расходиться. Правда, для Минхо это было чем-то настолько быстрым и неожиданным, что он зарекся никогда больше не относится к вампирам вне его семьи как к друзьям. Та боль, которую Пак причинил одним своим предложением, откликается в Ли до сих пор. В тот день, когда его друг заявил, что поступает в Совет, жизнь Минхо в который раз разделилась на “до” и “после”. Он чуть ли не на коленях умолял Пака не делать этого, не совершать ошибку, которая может привести его к тому, что они видели собственными глазами: к полному разрушению какого-либо сочувствия, к атрофии уважения к своим собратьям, стоящим ниже его по статусу. В последний раз, когда они виделись, около пятидесяти лет назад, именно такого робота из себя представлял Пак. Минхо после этой встречи собирал свой мортем по кусочкам, не в силах выдержать предательство своего друга. “Ебать тебя и в хвост, и в гриву, Сонхун” – проносится в голове Минхо, когда он вспоминает начинку письма, которое прочитал. Это именно то, чего он боялся. Ему придется выслуживаться перед собственным приятелем, которого, он уверен, встретит по пути к главам Совета. Спать после полученной информации ему совсем не хочется. Он мечется по комнате вперед-назад, обдумывая, как лучше ему послать Совет в пешее эротическое, как выкрутиться из ситуации, в которую его загнал Феликс. От безысходности, он берет в руки телефон, на котором видит сообщение от брата. Сынмин, отправлено в 01:43: Я заставил его снять метку с Хвана. Можешь не благодарить. Ли Минхо, отправлено в 03:25: Хорошо, не буду. Говорить про Совет он не решается. Не хочет, чтобы братья вмешивались. По крайней мере, пока что. Пусть они живут свою обычную жизнь в неведении, пока старший устраивает бунт в здании Совета, хоть в Корее и нет их постоянного “офиса”. Ему даже несколько льстит, что Совет заинтересовался ими настолько, что бросил все свои дела в Европе, лишь бы встретиться с такими злостными негодяями и нарушителями порядка лицом к лицу. Минхо, конечно, не может не язвить, когда дело касается старейших, но глубоко в себе у него таится понимание того, что Феликс конкретно облажался и, возможно, заслуживает за это наказания. Но оно не имеет ничего общего с тем, что сделает Совет, что бы они ни сделали. Минхо еще не знает, что у них дома Феликс трясется, как осиновый лист, от страха, в одиночестве, получив похожее письмо от старейших. Он боится, как боялся когда-то совсем молодой Минхо. Но никого нет рядом, чтобы помочь, чтобы успокоить. Феликс вспоминает про револьвер, лежащий на втором этаже их дома и заряженный серебряными пулями, как братья ему объяснили “на всякий случай”. Мысль закончить со страхом раз и навсегда мелькает у него в голове, как надоедливая мошка, которая крутится рядом, жужжит и не дает себя поймать. Он знает, что оставит брату и маме непоправимый уродливый шрам на душе, который не даст им спокойно существовать. Но о них хочется думать в последнюю очередь. Феликс не привык справляться с проблемами, он привык от них бежать. И как бежать от проблемы таких масштабов, кроме как самоубийством, он пока не придумал. Он чувствует себя мышонком, который сам загнал себя в ловушку кота-охотника, потому что мечтал полакомиться чем-то новым и необычным. Ему больно от осознания того, что одна ошибка может кардинально изменить ход его судьбы, что она может и, скорее всего, повлияет на всю его семью, которой он искренне дорожит. Феликс виноват, он принял это, он живет с тяжестью на его, загубленной грехом, душе, если бы он мог, он бы повернул время вспять. К сожалению, у него теперь нет никаких путей для отступления. Есть только вина, с которой ему нужно научиться жить и собрание с Советом, который, судя по рассказам братьев, может отнять у него это простое право на жизнь. Мысль написать Минхо прощальное письмо не покидает его, когда, открыв сейф, он кладет руку на револьвер. По щекам катятся слезы, когда он думает про семью. Он вспоминает все, что они смогли подарить ему за такой небольшой промежуток времени, что они вместе. И вспоминает про то, чем он им отплатил. Проблемами. Феликс всегда был для всех ходячей проблемой, это то, что он уяснил уже очень давно. Его человеческие родители отреклись от него, как только узнали о его ориентации. Проблема номер один. Его вампирская семья приняла его, когда какой-то неотесанный вампир-полукровка с дури обратил его, попытавшись поесть, за что, в итоге, лишился головы. А Феликс продолжал вести себя как подросток в пубертате первое время, чем умудрился рассорить братьев на некоторый промежуток времени. Проблема номер два. Теперь он является причиной, по которой его семья серьезно пострадает, и еще не скоро сможет отмыться от этого позора. Проблема номер три. Холодное дуло револьвера прислоняется к виску. Рука дрожит, собственные слезы застилают глаза так, что он не видит перед собой ничего, кроме размытого силуэта собственной кровати. Когда он успел перебежать в свою комнату? Он скатывается по стене, опускаясь на пол. Тихие всхлипы заполняют пространство. Он готовится спустить курок.

***

Сынмин просыпается лежа на чужой груди. Он спал ночью впервые за несколько лет и все только потому, что чужая рука продолжала прижимать его к себе, не давая даже двинуться в другую сторону. Перевертыш оказался на редкость сильным и выносливым, поэтому ночь выдалась интересной, бесспорно. Ким бы соврал, если бы сказал, что он согласился на это только ради того, чтобы помочь Хёнджину. Молодое тело и смазливая мордашка лиса оказались слишком привлекательными, чтобы похотливый вампир смог отказать себе в удовольствии провести с ним несколько ночей. Лис под весом вампира похрипывает, тяжело разлепляя глаза. — Доброе утро, клыкастик, — Сонно протягивает юноша, прижимая к своей груди чужую голову. Он склоняет вниз свою, чтобы оставить на чужом лбу невесомый поцелуй. — Как спалось? — Отлично, — Сынмин кладет свою руку на ровно вздымающуюся грудь, поглаживает ее, аккуратно водя вокруг небольших розовых горошин сосков. Ночка была дикая. Если бы он был человеком, Ким уверен, у него бы болели все мышцы от того, что творил с ним этот хитрый лис. — Поговорить не хочешь? Ночью они не сильно парились о разговорах по-душам. У них было более интересное и захватывающее дело, абсолютно неотложное. Сынмин приподнимает голову и рассматривает номер отеля, в котором они остановились. На это у него тоже не было времени раньше. Светлая комната с большими панорамными окнами, через которые пробивается свет утреннего солнца, свидетельствуя о том, что проспал Ким всю ночь. Он несколько удивлен, что уважаемый мистер лис никуда не свалил, покорно сопя под тяжестью чужого тела. — О чем? Хочешь обсудить, какие еще позы стоит попробовать? — Парень язвит, оголяя клычки улыбкой. Он опускает руку на талию Кима, притягивая его ближе. Опасно смыкая челюсть прямо у него над ухом, лис продолжает. — Или хочешь отблагодарить меня за все ночные оргазмы? Сынмин закатывает глаза. Он не любит, когда грязь из постели проскальзывает в повседневном обсуждении, особенно, когда он старается разговорить партнера на какую-то серьезную тему. Ким одаряет его хмурым взглядом, на что слышит недовольное цоканье лиса, которому подпортили его игривое настроение. — Или, например, о том, что ты использовал несчастного, одинокого человека, который считал тебя своим другом, в качестве еды, — Сынмин приподнимается на локтях, постепенно перетекая в сидячее положение. Он продолжает буравить взглядом юношу, которого застали врасплох таким вопросом. Как лис может называть себя человеческим другом, если ставит на этого самого человека метку, через которую питается его энергией? — Хочешь сказать, что все не так? Он стыдливо прячет взгляд под длинной розовой челкой. На самом деле, изначально его план был таковым. Втереться в доверие к какому-нибудь одиночке, который остался в университете незамеченным другими студентами, подружиться и питаться его положительными эмоциями. С Хёнджином он смог сойтись легко. Хван не был затворником, не был асоциальным, ему просто не повезло с одногруппниками. На самом деле он добрый человек с огромным сердцем, который всегда рад помочь другим. И лис этим воспользовался. Он питался им достаточно долго, пока не понял. — Изначально все так и было. К таким, как он, легко втереться в доверие, особенно если подключить свое нечеловеческое обаяние… — Сынмин чувствует, что сейчас будет “но”, и по запаху, исходящему от перевертыша, он хочет признать, что лис сейчас говорит искренне. Или он настолько заврался, что поверил в свою ложь, или ему действительно жаль. — Но я привязался к нему. Мать запрещала привязываться к людям и, кажется, я понял почему. Но я ничего не могу с этим сделать. Он действительно мой друг, веришь ты или нет. — Я верю, Чонин, — Сынмин кивает. Он верит в то, что лис говорит, ведь сам Чонин считает это правдой. Значит, условной правдой это и будет, пока юноша не докажет обратного. Или не подтвердит свои слова действиями. — Но почему ты не снял свою метку раньше? — Я не успел, — Лис тяжело вздыхает, очевидно чувствуя вину за свои действия. Точнее, за бездействие. Одеяло, до этого покоящееся на его пояснице, теперь сминается длинными пальцами. Ему тяжело говорить о своих проступках, это видно. Не научился признавать свои ошибки. Как и Сынмин. — Твой братец решил полакомиться им раньше. А когда на горизонте замаячил Минхо, я и вовсе струсил. Но, видимо, зря. Он совсем ничего не сказал мне про общение с человеком. — Он просто не понял, что ты являешься причиной его потускневшей энергии, — Парирует Ким. Он знает, что остальная нечисть обходит его брата стороной. Но перевертыш не ожидал, что Минхо, окрыленный эмоциями и заботой о Хёнджине, не почувствует то, что было спрятано у него прямо под носом. Лис удивленно вскидывает брови, его губы складываются в букву “о” в немом вопросе. — У него были свои заботы, так что ты отошел на второй план. Возможно, он не подумал, что ты можешь так поступить со своим другом. Уж слишком ты худенький для того, кто активно питался человеческой энергией. Кстати. Почему ты позволил Ёнбоку пойти с тобой? — Ах, Ёнбок… Глупый-глупый славный клыкастик… Я думал, что Минхо хорошо поработал. Я не прав? — Тут Ким понимает, что раскрывать все карты не стоит. Подрывать авторитет брата все равно, что признаваться в своей осечке. Минхо работал в меру своих возможностей, которых у него, за годы без практики, осталось совсем немного. Возможно, стоит подбить его работать в психиатрии. Тогда-то он сможет вернуть былую силу. — Прав. Но это было опасно. Так рано видеть того, кто тебе навредил… — Сынмин качает головой, отчитывая лиса как маленького, скидывая на него ответственность за то, в чем облажался его брат. Точнее, братья. Чонин чувствует, что что-то не так, но не придает этому большого значения, оправдывая это тем, что Сынмину, по большей части, просто все равно. — Больше так не делай. А с Ёнбоком я разберусь сам. У Сынмина сегодня ночная смена, а Чонин не спешит посещать университет. Ему слишком лень тратить свою жизнь на такую скучную вещь, как образование. Тем более, если он может построить милые, жалостливые глазки перед преподавателями, и они простят ему все пропуски. Пользоваться своими силами перед людьми всегда упрощает жизнь. Сынмин укладывается обратно на грудь Чонина, говоря о каких-то мелочах, а лис слушает его, поглаживая по спине. У них впереди долгий день, возможно, они пару раз отвлекутся на плотские утехи. Еще не все поверхности номера были опробованы в качестве ложе для секса, поэтому Сынмин перекидывает одну ногу через перевертыша, седлая его, и притягивает за плечи в страстный, жаркий поцелуй.

***

Хёнджин усердно корпел над картиной всю ночь без перерыва. Работа шла туго. Ему вечно не нравились какие-то крошечные детали, которые приходилось переделывать в угоду своей придирчивости, ведь нужно, чтобы полотно было идеальным. Таким, которое Минхо будет не стыдно поставить на всеобщее обозрение в гостинную. Он боится разочаровать, боится не оправдать ожидания, которые построил Ли. Хёнджин вложил в эту картину свои чувства, которые не может описать на словах: цветы получились яркими, живыми, они способны испытывать эмоции и дышать, они ощущают тепло, исходящее от пространства, в котором находятся, но в то же время их стебли обрезаны, не позволяя прорастать и развиваться дальше, на половине обрывая то, что они бы хотели показать всему миру, оставили их в стеклянной вазе, являя их облик так, как удобно хозяевам. Так себя чувствует и Хёнджин. Он ощущает, будто что-то внутри него изменилось, дало лепесткам раскрыться и блистать своей неземной красотой, но кто-то нагло срезал стебли его чувств, оставив в нем лишь корни, которые совсем скоро сгниют из-за сильных проливных дождей в его душе. Возможно, он сам является этим “кем-то”, но понять этого он не в силах. Никто не научил Хёнджина правильно показывать свои чувства, поэтому он выражает их через случайные зарисовки на бумаге, полноценные масляные картины или редкие работы в компьютерных программах. Так он живет большую часть своей жизни, с того самого момента, как он лишился родителей. Они не успели рассказать маленькому сыну всех тонкостей этого мира, за что он на них не в обиде. Он бы все равно не понял. Хёнджин в который раз оглядывает получившиеся цветы, вытирая кисть о кусок ткани, который выпросил у Минхо. Кажется, что его все устраивает, все лепестки лежат так, как они лежат внутри его души, стебли достаточно живые и неживые одновременно, стекло выглядит как настоящее, бликуя от солнца, под которым стоят розы. Он довольно хмыкает, оценив свои труды и надеется, что Ли поймет, какой смысл вложил в этом сам Хёнджин. А если не поймет, значит Хвану рано говорить о своих чувствах словами. Он смотрит на время, понимая, что поспать у него не выйдет, ведь Ли скоро придет будить его, чтобы он собирался к завтраку. Удивляется, как ему чудом удалось не выдать себя, тихо сидя в своей комнате всю ночь, даже ни разу не встав, чтобы пройти на кухню или в туалет. Он решает сам выйти к Минхо, который, судя по звуку, уже вовсю работает на кухне, прикинуться сонным, чтобы его неожиданно не поймали с поличным. Хёнджин натягивает на себя пижаму, взъерошивает собственные волосы, глаза его уже выглядят достаточно измученно, поэтому с выражением лица делать ничего не приходится. — Доброе утро, хён, — Хван заходит на кухню, потягиваясь. Лицо Минхо со стороны кажется ему отстраненным, загруженным чем-то. Несмотря на внутренние переживания, он все равно стоит у плиты, с заботой готовя еду для Хёнджина. Он не может оставить это незамеченным, ему хочется в ответ заботиться о Минхо, так, как тот заботится о нем. — Что-то случилось? — Ты не спал? — Оглянув Хёнджина с ног до головы, тихо спрашивает Ли. Конечно, он слышал тихие шорохи из чужой спальни, возню с кистями и красками, тихие недовольные вздохи. От Минхо тяжело что-то скрыть. Он отставляет лопатку, которой перемешивал овощи в сковороде, разворачивает тело на сто восемьдесят градусов, спиной облокачиваясь о кухонную тумбу спиной. Руки его покоятся на груди. В свете утреннего солнца бледная кожа Минхо практически светится, делая его единственным, за что хочется зацепиться глазами. Его лицо настолько спокойное, что становится некомфортно. — Отвечаешь вопросом на вопрос? — Хёнджин хмыкает, копируя позу Ли, подпирая спиной дверной проем. Наконец, на лице мужчины появляется слабая улыбка, которая озаряет душу Хвана теплым светом, заставляющим сердце сжаться. Видеть безэмоционального Минхо непривычно и отчасти больно. — Мы можем долго в это играть. — Ты в детстве любил догонялки? — Минхо продолжает, задумчиво смотря одновременно на Хёнджина и сквозь него. Проведя простую параллель, он невольно задумался о том, что сам, вообще-то, обожал играть в “кошки-мышки” с соседскими детьми, когда был еще совсем крошечным человеческим ребенком. Летом, с самого утра, когда родители уходили на службу в церкви, оставляя мелких сорванцов полностью предоставленными себе, они с ребятам могли бегать часами, исследуя новые для них закоулки небольшого района, в котором жили не больше десяти лет каждый. Они смеялись, обласканные теплотой летнего солнца, а потом бежали домой, когда матери звали их на обед. Такие простые, но приятные разуму воспоминания, часто проскакивают в голове, когда он отвлекается от чего-то неизбежного. Когда он знает, что для решения проблемы придется скрутиться в баранку, поплясать с бубном и три раза попрыгать на одной ноге, хлопая себя по пузу. Когда решение имеет серьезные последствия, хочет он, или нет. Чтобы не сойти с ума, приходится искать выход где-то, куда он уже никогда не вернется. — Я вот обожал. Хёнджин не уверен, что понимает ход мыслей Минхо, но все равно в ответ машет головой в знак отрицания. Когда он попал в детский дом, ему резко перестали нравиться игры с другими детьми. Не потому что ему не нравились другие дети, совсем нет. Это он им не нравился. Хёнджин всегда горел мечтой найти себе настоящего друга, но его сердце продолжали разбивать, играясь с ним, как с какой-то игрушкой, а потом выкидывая на помойку, когда игра переставала приносить удовольствие. Поэтому, единственным его другом смог стать человек, который доказал свою верность, свою привязанность и желание дружить. А Минхо продолжал оттаивать ледяные глыбы на сердце Хвана, будто он – весна, пришедшая спустя столько лет морозной зимы. — Как узнал? — Хёнджин наконец отлепляет свое тело от стены, проходя к обеденному столу. Он усаживается на стул как обычно – закинув на него обе ноги, будто он сидит на диване. Минхо продолжал ругать его за такую позу во время еды, говоря, что тот испортит себе пищеварительную систему, но Хёнджин не верил, поэтому продолжал делать так, как ему удобно. И он совсем не понимал, с чего это Ли, такой расчетливый и внимательный человек, вдруг стал опираться на байки, которые обычно рассказывают бабушки своим внукам, которые не хотят вести себя подобающе. Минхо возвращается к овощам, которые уже заждались его на сковородке, вновь перемешивая цветастые полосочки. — Глаза уставшие, — Минхо засыпает к овощам уже готовую стеклянную лапшу, тщательно перемешивая все между собой. Он поливает все соусом, смешанным им самим заранее, и накрывает крышкой. Очень медитативный процесс. Поэтому ему и нравится готовка – можно отвлечься на вкусовые сочетания, не думая о том, что происходит за стенами кухни. — И я ни за что не поверю, что ты сам встал раньше двенадцати дня. Хёнджин смеется. Минхо действительно быстро его изучил, прочитал, как открытую книгу, а Хван даже не смог ему в этом помешать, несмотря на то, что сначала очень хотел. Удивительная проницательность и внимание к деталям. — Я так и не купил тебе мороженое. Надо исправить это сегодня, — Минхо ставит перед ним тарелку с готовой порцией еды, на салфетку кладет палочки, а рядом оказывается стакан с водой. Сегодня без кофе. — Может, сходишь на улицу сам? Тут магазин совсем недалеко. Вчера ты держался молодцом. “Потому что ты был рядом, хён” – вертится на языке Хёнджина. Когда Минхо вертится вокруг него, тревога пропадает сама по себе, будто ее и не было никогда. Минхо – его подушка безопасности, его спасательный круг. С ним кажется, что ему под силу все, хоть залезть на гору, хоть опуститься в самое пекло Ада и вернуться оттуда живым и невредимым. Хёнджин перемешивает палочками лапшу, глупо таращась на свою порцию. Он не знает, что ответить Минхо, поэтому предпочитает молча начать поглощать еду. Хван не против сделать шаг к ускорению своего выздоровления, искренне хочет снова стать самостоятельным, чтобы никому больше не нужно было водить его под ручку, как маленького ребенка. Но он соврет, если скажет, что не боится. — Я не знаю. Ты сегодня работаешь? — Минхо кивает, сам еще не притронувшись к своей порции. Он редко завтракает с Хёнджином, проще сказать “никогда”, но сегодня ему хочется потянуть время, побыть с человеком подольше, прежде чем уйти от него. Ли не знает, сколько еще времени им отведено. Совет наверняка попытается разрушить их связь, тем или иным способом. Они больше не говорят ни слова, смакуя сладкую тишину и компанию друг друга. Хёнджина не покидают навязчивые мысли о том, что Минхо неспроста сегодня такой отстраненный и молчаливый, Минхо в свою очередь понимает, что Хёнджин заметил его внутреннюю печаль, но всем своим видом старается убедить его в том, что ему просто показалось. Работы сегодня немного, всего два мастер-класса и Минхо сможет сбежать из студии, которая сейчас, по ощущениям, только мешает. Если в свой график придется добавить встречи с Советом, а Ли уверен, что она будет далеко не одна, то у него совсем не останется времени для Хёнджина. Точнее, его будет не так много, как хотелось бы. Минхо уже привык, что Хёнджин забирает у него почти все свободное время, ему так проще. Он знает, что с человеком все в порядке, что он находится в безопасности среди вещей, которые ему нравятся. Благополучие Хвана сейчас является для него железным приоритетом, который он не готов сдвинуть ни на миллиметр.

***

В студию Минхо заваливается всего за несколько минут до начала мастер-класса, попутно извиняясь перед теми, кто уже успел прийти, за то, что задержался. В голове при этом пустота, никаких мыслей, никаких чувств и эмоций. Искреннего сожаления за опоздание он тоже не чувствует, железобетонно уверен в том, что если бы кто-то из присутствующих оказался в такой ситуации, в которой оказался он – вообще бы не пришел на работу. Поэтому все должны целовать ему пятки за то, что он нашел в себе моральные силы бороться. Обычный порядок действий нарушается из-за собственного опоздания, что давит на Минхо еще сильнее, заставляя менять рутину. Благо, он успевает переодеться перед тем, как становится слишком поздно. Такая незначительная проблема, но вкупе со всем, что навалилось на него за одну ночь, она мерзко скрежет по мозгам. На мастер-классе он никак не может собраться, игнорируя все ошибки задних рядов, помогая людям только по их просьбе, а не как обычно, когда сам замечает, что у кого-то не выходит какая-то связка. Минхо продолжает перебирать все варианты развития событий в голове, но ни один из них ему не кажется достаточно успокаивающим. Он задумывается обо всем: начиная с того, что Совет попросит привести к ним Хёнджина, заканчивая тем, что после наказания, выбранного Советом, он больше никогда не увидит Феликса живым. И нет никакой возможности избежать этого. Из мозгового штурма его вырывают люди, которым снова требуется какая-то помощь с танцем. Работа в этот раз не приносит такого удовлетворения, как приносила раньше. Заканчивает Ли в момент, когда на улице уже совсем пропадает солнце, а земля остывает до такой степени, что люди, снующие по дорожкам, закутываются в куртки посильнее, дрожа от холода. Начало зимы выдалось на редкость холодным, будто они и не в Корее совсем, а где-то в Скандинавии, мерзнут от вечных холодов. Минхо в такие моменты радуется, что его физическое состоянии не зависит от погоды на улице, что для согревания ему не требуются теплая одежда и горячие полы дома. В вампирской жизни определенно есть некоторые преимущества, и это – одно из них. Несмотря на рвение оказаться ближе к Хёнджину, что-то в мыслях продолжает повторять, что ехать домой Минхо еще рано. Выключив свет в студии и закрыв дверь на ключ, он проходит по знакомым коридорам с одной целью: оказаться на улице побыстрее, чтобы запрыгнуть в свою машину и ехать туда, куда глядят глаза. У него нет какого-то плана, только стойкое желание не видеть людей вокруг и не слышать их отвлекающих разговоров. Минхо давно не чувствовал себя так. Разбитым, опущенным жизнью. Он практически успел забыть о том, какого это, сталкиваться с проблемами такого масштаба. Но, как старший, он обязан подавать своим братьям пример и держать лицо. Поэтому показывать свою слабость он не может, когда находится в окружении других. Машина несется на максимально разрешенной в городе скорости, он едет туда, куда его ведут остатки души. Нет желания даже включить музыку, которую он обычно слушает по радио. Ничего не должно отвлекать его от самобичевания, пока у него есть возможность побыть наедине с самим собой. Яркие огни города постепенно пропадают, сменяясь на темноту неосвещенных дорог пригорода. Только подъезжая к тому самому месту, он понимает, куда все это время ехал, не вдумываясь. Остановив машину, Ли мнется на месте, он не выходит, будто ждет чего-то, какого-то знака свыше. Руки продолжают лежать на руле. Минхо присматривается к знакомому месту, в котором со вчерашнего дня ничего не изменилось. Людей нет, только пустота, деревья, кромешная тьма. И река Хан. Он опускает голову на руль, из глаз за малым не начинают катиться слезы. Наспех открыв бардачок, он забирает оттуда пачку сигарет. Вообще-то, он не курит, но сейчас почему-то очень хочется. А купил он их, потому что давно хотел попробовать эту марку. Чисто из интереса. Хлопнув дверью машины, Ли обходит ее, приближаясь к заветным перилам, которыми огорожен обрыв перед рекой. Облокотившись на них, он подкуривает сигарету, тут же вдыхая ароматный дым. Легкие наполняются, а вместе с этим голову покидают ненужные мысли. Он просто стоит, наблюдая, как еще не замерзшая река волнами бьется о берег, а вдали сверкают огни ночного города. Умиротворяющая картина, достойная того, чтобы ее надолго запечатлели в памяти. Правда, он не уверен, хочет ли он, чтобы эта картина мешалась в голове с воспоминаниями о том состоянии, в котором он находится сейчас. Сигарета тлеет на глазах, а вместе с ней тлеет и его желание находится на этой планете. Он берет в руки телефон, на котором красуется уведомление о сообщении, полученном пару минут назад. Ёнбоки, отправлено в 19:38: хён я тебя люблю Ёнбоки, отправлено в 19:38: ты сможешь когда-нибудь меня простить? До Минхо быстро доходит, что младший тоже получил злополучное письмо. Он знает о нестабильной психике брата, который слишком часто стал оставаться наедине со своими гнетущими мыслями, поэтому в голову сразу лезут самые неприятные картины. Он тут же набирает его номер, проходя через кажущиеся вечностью гудки. Ответа нет. Минхо пробует еще раз. А затем еще. На пятую попытку он понимает, что ему срочно нужно домой. К брату.

***

Хёнджин долго ждал Минхо. Днем он закончил совсем крошечные детали на картине, которые утром снова не давали ему покоя, доводя ее до идеала. Он так хотел показать полотно Минхо, поднять ему настроение после рабочего дня. Что-то подсказывало ему, что это точно должно сработать. Посматривая на время, Хёнджин начал волноваться. Минхо должен был вернуться добрые пару часов назад, но его по прежнему не было дома. Единственное, что напоминало о его присутствии дома сегодня – небольшой сверток купюр на кухонном столе. Перед уходом, Ли оставил ему несколько тысяч. На мороженое. Хван долго крутился возле них, все еще надеясь на то, что старший вернется домой не после полуночи или на то, что ему напишет Чонин, обещавший прийти к нему сегодня, но тот или забыл, или устал в университете, от чего так и не написал Хёнджину. В очередной раз подойдя к деньгам, лежащим на кухне, он остановился, гипнотизируя их взглядом, будто ждал, что они сами прыгнут к нему в руки. Он наконец-то решился выйти. Руки слегка дрожали, когда он потянулся к купюрам, ему страшно выходить на улицу совсем одному, тем более в такую темень. Но он должен попробовать, иначе у него никогда не получится победить свой страх. Коленки предательски подгибаются, когда он подходит к шкафу с одеждой, стоящему в коридоре. Дрожь в руках не унимается, но он не собирается останавливаться на полпути, даже не попробовав. Он аккуратно снимает с вешалки свою куртку, которую ему купил Минхо. Из-за того, что она все это время висела рядом с верхней одеждой самого Ли, она пропахла его одеколоном. Хёнджин надеется, что эта небольшая деталь поможет ему в его путешествии. Он не переодевает домашнюю одежду, идти ему недалеко, если он правильно понял по описанию Минхо, только накидывает на плечи ту самую куртку. Берет ключи, которые ему оставил Ли, сжимает их в руке так крепко, как может. “Соберись, тряпка.” Хёнджин открывает дверь и делает шаг в подъезд. Это уже прогресс. Он выдыхает, разворачиваясь, чтобы закрыть дверь. С этим он справляется успешно. Побоявшись, что в лифте он может оказаться запертым с каким-то неизвестным человеком, он выбирает спуститься по лестнице. На улицу он практически выбегает. Спертый воздух в подъезде давил на него так, будто он оказался в камере под сильным давлением, из-за чего дышать стало практически невозможно. Теперь ему осталось воспроизвести путь, который ему обрисовал Минхо. На словах – простая задача, на деле – непосильный труд, ради которого Хёнджину приходится бороться с самим собой. Маленькими шажками он продвигается в направлении магазина, огни которого он может заметить прямо с места, на котором остановился, как вкопанный. Он старается не смотреть по сторонам, чтобы не заметить чего-то лишнего, что сможет поднять его тревожность до самого потолка, после чего он не сможет даже сбежать домой. Идти получается с трудом, в горле – ком, на глазах – маленькие капельки слез, застывшие, не желающие скатываться дальше по щекам. “Держи себя в руках.” В отчаянии, он дает команду самому себе. Осталось совсем чуть-чуть, он уже может видеть прилавки магазина через его стеклянную дверь. Ничего на встало на его пути, пока он ковылял сюда, поэтому он, чувствуя успех и легкую гордость, добегает до двери в считанные секунды, влетая внутрь с такими дикими глазами, что девушка за кассой косится на него, как на умалишенного. Для Хёнджина магазин – чекпоинт, безопасная область, в которой с ним ничего не случится. Поэтому он вдыхает полной грудью, двигаясь к холодильникам с мороженым. Выбирает он недолго, хватает самое любимое. Клубничное. Берет на все деньги, не стесняется. Все-таки, он заслужил небольшой презент за то, как сильно старался сюда попасть. — Здравствуйте! — Милая девушка на кассе по-доброму приветствует его, несмотря на то, что он напугал ее до чертиков. Ей на вид не больше, чем самому Хёнджину, а личико такой миловидное, что, кажется, будто она какой-то айдол, снимающийся в очередном глупом шоу. — Здравствуйте. У меня только мороженое. — Хёнджин кивает ей, складывая свою объемную покупку на небольшой прилавок. Девушка, как и подобает кассирам в таких магазинах, быстро складывает все в пакет, и называет сумму покупки. Хван расплачивается за все, уже собирается уходить, но тут его останавливают. — Извините, — Девушка виновато хлопает глазками, очевидно озадаченная чем-то. — Вы сюда просто так бежали? Или от кого-то? — Просто так. — Не решается признаваться в своем страхе Хван. — А что? — Нет-нет! Ничего! Всего хорошего, приходите еще! — Кассирша машет ему рукой, ярко улыбаясь. Теперь озадачен Хёнджин. Почему она спросила? Хван выходит на улицу, полностью уверенный в том, что сможет в легкую дойти обратно до дома. Он вышагивает по уже выученному, – благо учить долго не пришлось, – пути. Вдали он видит мужскую фигуру, которая движется в его направлении. Становится некомфортно, но он не обращает на это никакого внимания, лишь делая несколько глубоких вдохов. “Осталось немного. Давай, последний рывок.” Хёнджин проходит дальше, останавливается у фонаря. Свет другого, совсем рядом, падает на лицо неизвестного мужчины, являя Хвану то, чего он точно не ожидал увидеть. Маска. Маска, которую он видел в своих кошмарах. Она окровавлена, как обычно, красная жидкость капает с подбородка, пачкая куртку ее носящего. В руках у неизвестного поблескивает нож. Такой же, как и всегда. — Нет, — Он хватается за голову. Пакет с мороженным падает на землю рядом, а за ним опускается и сам Хёнджин. Слезы рекой текут из глаз, оставляя за собой мокрые дорожки, которые неприятно морозят из-за холода на улице. — Нет-нет-нет… Он умоляет. Мужчина продолжает приближаться, а он даже не может отползти. Из-за испытываемого ужаса конечности онемели, заставляя болтаться на месте, как новорожденный котенок, у которого еще даже глазки открыться не успели. Хёнджин понимает, что это его конец. Сейчас его прикончат, как делали это во всех его кошмарах, ему раздробят череп, перережут горло, а на помощь никто не придет. Никто не услышит его истошного крика, который застрял где-то в горле, никто не спасет его от ужаса, как каждый раз спасал Минхо. Он закрывает мокрое от слез лицо руками, продолжая всхлипывать. Сидеть на холодной земле больно, но другого выбора у него нет. Прислушиваясь к запаху, исходящему от куртки, он мысленно извиняется перед Минхо за свою беспечность. Выйти в такую темень, когда ты знаешь, что человек, совершивший на тебя покушение, ходит по той же земле, что и ты. Он представляет, как Минхо найдет его тело, будет биться в истерике над ним, а когда похоронит, будет приходить на годовщину смерти и разговаривать с его захороненным трупом… — Парень, ты чего? Тебе плохо? — Неизвестный голос окликает Хёнджина и он, словно ошпаренный, убирает руки от лица и, уставившись в глаза неизвестного, пытается понять, что сейчас произошло. — Вы… Вы тут… — Он не может подобрать слов, которые хотят вырваться из него. В голове мыслей одновременно ноль и миллион. — Вы не видели тут мужчину в маске? Хёнджин приглядывается к силуэту того, кто стоит над ним с протянутой рукой. Он уже видел этого мужчину. Это тот самый человек, который до чертиков напугал его в тот раз, когда они с Чонином гуляли в парке. Вот так совпадение. Он уже второй раз наблюдает истерику Хвана. Бедный мужик. — В маске? Нет, тут только я был. Тебе точно не плохо? Может, скорую? — Нет-нет! Все в порядке! Извините! — Хёнджин поднимется с земли, перед этим не забыв собрать рассыпавшееся мороженое, отряхивает колени. Он кланяется неизвестному и изо всех сил бежит к подъезду. Хвану хочется провалится под землю от стыда. Это чувство перекрывает даже животный страх, который он испытывал какие-то секунды назад, позволяя ему спокойно добежать до квартиры. Он оседает прямо у двери, предварительно отставив пакет с мороженым на тумбу. Какой же он идиот.