Горный лотос, тигровая лилия

      Шум воды, клубы пара заполняли просторную душевую спортивного комплекса академии. Под струями тёплого душа, Цзинхуа смог расслабиться после интенсивной тренировки. Длинные мокрые волосы липли к коже, но это было меньшим раздражающим фактором, сейчас совершенно ни о чем не хотелось думать. Пробежка с утра, тренировки, учёба, сон, потом опять учёба, снова тренировки, разговоры с Минчжу на перерывах, бубнëж Сюньюя из-за стенки комнаты, когда тот учит очередные заумные бредни, банка колы вечером, утром, днём, медитация перед сном и опять, опять, опять... Рутина въелась в мозг, заставив юношу вздохнуть и прикрыть глаза. Неужели так будет на протяжении всех четырёх лет? Вот же засада...       За потоком беспорядочных мыслей Шан Цзинхуа уже в десятый раз водит намыленной мочалкой по одному и тому же месту на плече. Кусок мыла вместо привычному гелю для душа был как плевок в душу прошлому Цзинхуа, в котором не приходилось двадцать четыре на семь делить пространство с кем-то, теперь же в жизни постоянно кто-то назойливо о себе напоминает банальным присутствием. Вода продолжает литься, об экономии на ресурсах богатенький юнец особо не задумывался, сейчас — тем более. Пусть вода смоет весь негатив, накопленный за неделю, оставив только приятную негу, а бюджет академии как-то сам собой решит проблему трат водных ресурсов усталыми студентами. Вода смывает всякую грязь — и с тела, и с разума. Проскочивший бархатный голос заставляет веки налиться тяжестью, а скрытое в бессознательном чувство разлиться теплом по покрасневшему лицу. Чувство, имя которому Шан Цзинхуа боится присвоить, чувство, которое маскирует дружбой на грани потерянного и найденного духовного братства. — Завис? — сквозь шум воды Цзинхуа с трудом различает голос старшекурсника: старшекурсник говорил в его мыслях или в реальности? Лян Цзинь стоит поодаль, сохраняя дистанцию, хотя все кабинки в душевой не имели дверей, ограничиваясь исключительно боковыми створками. О каком-либо личном комфорте и пространстве речи не идёт. — Эй, Сяо Шан... — Я тебя прекрасно слышу, гэ, — Цзинхуа бросает, бурча под нос. — Скоро закончу.              Разве этот диалог не происходил ранее? Почему сейчас всё ощущается интимнее?       Лян Цзинь кивает, но уходить не торопится. Взгляд старшего скользит от мокрого затылка до поясницы и ниже, подмечая, как от воды бледная кожа поблëскивает, а чëрные волосы до поясницы подобны водорослям. Интересовался ли Цзинь мужчинами? В современном понимании - едва ли, но Шан Цзинхуа его точно заинтересовал, как бы он ни старался эти мысли задвинуть подальше. За каждую подобную промелькнувшую мысль Лян Цзинь добавлял в свой обычный комплекс упражнений ещё два подхода по десять отжиманий. Сегодня придётся делать все сорок...       Цзинхуа продолжил нежиться под душем, совершенно не чувствуя на себе чужого взгляда. Парень настолько улетел разумом в дальние дали, что не заметил, как на ступню что-то упало. Этим чем-то был кусок мыла. Гель для душа так бы не подвëл. — Поднимай.       Цзинхуа оборачивается, а Лян Цзинь тут как тут: слишком близко, за спиной стоит и тоже мокнет под душем. Старший давно успел высохнуть, но когда ещё ему выпадет случай принять душ с Цзинхуа? — Лян гэ, отодвинься, — младший пытается сам сохранить хотя бы подобие дистанции, потому что сейчас его личное пространство бессовестно нарушают. Парень пытается несчастный кусок мыла достать рукой, не наклоняясь и не выставляя зад, но получается плохо. Ещё и брусок скользкий! В попытках себе помочь он и пальцами ноги поддевает, пыхтит, чертыхаясь про себя, волосы так и норовят упасть на лицо. Цзинхуа нервно и дёргано заправляет потяжелевшие от воды пряди за ухо. — ...котёнок, — долетает до порозовевшего уха Цзинхуа бархатная усмешка. — А? — Ничего, — Лян Цзинь внезапно оказывается ещё ближе, а между бёдрами Цзинхуа чувствует... — Г-гэгэ...       "Не смотри вниз, не смотри вниз, не смотри вниз," — повторяет про себя Шан Цзинхуа, краснея уже и ушами, и щеками, и шеей, но любопытство выигрывает: головка члена Лян Цзиня выглядывает между тощих бëдер, пока его собственный член прижимают к животу. Возможно, в этот самый момент, Шан Цзинхуа в полной мере ощутил, что значит отправиться к праотцам, потому что смущение пробило все возможные лимиты и душа вот-вот покинет тело от стыда. Парень не мог видеть достоинство старшего в полном виде, но уже прикинул, что тот явно больше среднего. — Помнишь, я рассказывал тебе, — Лян Цзинь шепчет в раскрасневшееся ухо Цзинхуа так томно и сладко, что младший начинает дрожь в коленках чувствовать, — о том, как важно контролировать свою внутреннюю энергию? Твоя ци хаотична, беспорядочна. Я это чувствую, — свободная рука старшекурсника касается солнечного сплетения, давит ладонью, заставляя ближе соприкасаться спиной с широкой грудью старшего, — ты продолжаешь медитировать, как я говорил тебе?       Внутри душа беснуется подобно дракону: хочется скинуть с себя чужие руки и по наглой морде врезать, сбежать, спрятаться, на последующие попытки взаимодействия реагировать либо игнором, либо такой скандал учинить, чтобы вся академия на ушах стояла. С другой стороны, Цзинхуа чувствует, что готов в этих умелых рук плавиться, как воск. Он вообще себя вообразить не мог на позиции нижнего, его и мужчины не привлекали никогда. До этого момента, до этого чёртового момента. — Д-да, я медитирую, — Цзинхуа отвечает не сразу; голос дрожит и дыхание тяжёлое, сбивчивое, — н-но зачем всё...это... — Это? «Не строй из себя дурака!» — проносится у Цзинхуа в голове, он шипит и губы кусает, щёки пылают как мак. — То, что мы делаем сейчас, это же... — он не знает, отвести ему взгляд или посмотреть на Лян Цзиня в упор. Цзинхуа страшно, может он ещё сильнее распластается перед ним, мужская гордость выше плотских удовольствий, вспоминай, чему отец учил, даже если слушал вполуха, — мы же оба парни.       Лян Цзинь не отвечает, на время зависнув. Действительно, их совпадение по полу очевидно, он не дурак и, несмотря на длинные волосы, Цзинхуа женственным не назовешь, но было в нём что-то. Магнетическое. То, что заставляло старшего желать не только раздавать советы, не только быть наставником, но и стать ближе. Гораздо ближе, чем они сейчас. В мыслях проносятся истории о монахах, что тренировали свою ци с помощью физического контакта. Лян Цзинь украдкой читал их ещё в юности.       Старшекурсник никому не рассказывал о найденной в библиотеке домашнего святилища семьи Лян небольшой книжице. Он прятал её между стеной и краем матраса в своей небольшой подростковой комнате: она идеально и незаметно лежала там, дожидаясь юного воришки в ночи. Юный Цзинь перечитывал одни и те же страницы, не обращая внимания на нарастающее возбуждение, пока зрение не начинало мутнеть. Истории о монахах подпитывали его фантазию, формируя идеальный образ отношений: без мирской привязанности, сплетение ци, чей контроль делится между двумя партнерами, хотя слово это Лян Цзинь не любил, слишком оно...обыденное.       Когда от невыносимого жара по всему телу становилось трудно дышать, а дыхание сбивалось как после долгой силовой тренировки, только тогда он дрожащими руками прятал сокровенные письмена обратно между матрасом и стеной. Глушил собственные прерывистые стоны в подушке, стараясь закончить как можно быстрее, и проваливался в сон, всё ещё одурманенный строками древней близости и собственной фантазией.       Проблемы начались позже, когда пропажу всё же обнаружили, а воришку нашли. Серьёзный разговор с отцом шёл вразрез со словами настоятеля, что со знающей улыбкой мудреца желал Лян Цзиню не гневаться на отца и не стыдиться естественных желаний. И кого ему стоило послушать: отца, чьи слова заставляли стыдиться самого себя, или настоятеля, что должен был отойти в мир иной ещё прошлой весной, но подозрительно живучий даже по китайским меркам? Хотя после прочтения историй о тех самых практиках монахов, Лян Цзинь высокомерно считал себя выше обычных мужчин, а уж особенно —ровесников. Ему не нужна была мирская, плотская близость; особенно его внутренне выворачивало от бесконечных сальных шуточек одноклассников и попыток одноклассниц привлечь его, Лян Цзиня, внимание легким флиртом или "ненамеренно" упавшей прядью волос на милое личико или задравшийся край юбки...       Окруженный мирской пошлостью в пубертат вне дома: на улице, в школе, он всё равно, восстанавливал строки в красном тереме своего разума, что помогали ему унять пресловутое физиологическое желание. Даже после того, как под строгим взглядом отца вернул злосчастную книжицу в библиотеку домашнего святилища, он уже не мог свернуть с этого пути. Находил оправдания, и к университетским годам, картина его мира выглядела достаточно логичной, а знать её детали окружающим не так уж и важно. Отцу — в особенности. — Ты прав, — Лян Цзинь шепчет, уложив подбородок на плечо Цзинхуа и прикрыв глаза. Сколько кубометров воды эти двое уже потратили? Старший тянется к вентилям, перекрывая воду. Последние капли с глухим эхом разбиваются о кафель, оба стоят неподвижно: Лян Цзинь не хочет отпускать добычу, Цзинхуа не против этой добычей быть, только признать этого не может. — Не двигайся.       Лян Цзинь прижимает Цзинхуа к себе сильнее, немного качнув бёдрами вперёд и медленно уводя их назад. Горячая плоть трëтся о влажную внутреннюю сторону бëдер младшего, что кусает губы, сдерживает стоны. Приятно. До одури приятно, хочется ещё, больше, всё и сразу, и снова, и снова, и снова… — Ещё, — он просит одними губами, крепче сжимает член бёдрами, наслаждаясь тем, как плавно он скользит; каждое движение тянет низ живота от нарастающего возбуждения. — Ещё, пожалуйста... Н-не останавливайся.       Лян Цзинь только ухмыляется такой реакции, младший совсем разомлел. От контроля над ситуацией он почти теряет голову, но знает, что на большее рассчитывать не стоит. Старший аккуратно прихватывает острый подбородок Цзинхуа, их взгляды пересекаются, заставляя младшего вздрогнуть и стонать громче обычного. Ещё никогда он не чувствовал себя желанным, уязвимым и ему это понравилось. Собственная рука опускается ниже: член стоит и истекает предэякулятом, требуя разрядки, пока Лян Цзинь продолжает двигать бёдрами. Тихие шлепки кожи о кожу, влажные звуки поцелуя, движения руки Цзинхуа по собственному члену совершенно не попадают в ритм Цзиня: они рваные, быстрые, ещё чуть-чуть и он кончит.       Всё было идеально ровно до момента, пока в душевую не ввалились другие студенты. У Цзинхуа все органы внутри переворачиваются от страха; поцелуй, такой тягучий и желанный, приходится разорвать. Лян Цзинь предусмотрительно закрывает Цзинхуа рот ладонью, а длинные волосы, что влажным каскадом падали до поясницы, на кулак наматывает, заставив младшего глаза закатить и сдавленно ойкнуть от приятной боли. Лян Цзинь всегда был таким: талдычит о важности сохранения ци, о концентрации, но, столкнувшись со стрессом, действует грубо и не всегда логично.       Цзинхуа старался не вслушиваться в разговоры парней, что нарушили их идиллию. Как тут вообще что-то услышишь, когда возбуждение на пределе, член требует разрядки, а мозги вот-вот в рисовый кисель превратятся. Парень заранее поблагодарил себя прошлого, что выбрал одну из самых дальних кабинок. Цзинь так и продолжал монотонно двигаться между бёдер, пока одним движением не прижал Цзинхуа грудью к одной из стенок кабинки.       От касания холодного кафеля к разгоряченной коже табун мурашек разошёлся по телу. Особенно было приятно от контраста температур на сосках, что от возбуждения стали больше и чувствительнее. — Х-холодно, — он бессвязно шепчет, Лян Цзинь ловит его слова в очередной поцелуй; жадный, неглубокий — только губами, без языка, пока его ладонь обхватывает оба изнывающих от возбуждения члена. — Потерпи, — Лян Цзинь шипит, упирается лбом в плечо Цзинхуа. Пьянящая близость, риск быть замеченными. Адреналин, что заставляет сердце отбивать глубокий, быстрый ритм, который чувствуется в висках. Лян Цзинь почти потерял контроль. За шумом воды от других посетителей душевой звуки дрочки не слышно, как и коротких полустонов-полувсхлипов Цзинхуа.       Младшего бросает в дрожь от тревоги. Или это подступающий оргазм, Цзинхуа совершенно ничего не понимает. В уголках глаз собираются слёзы, ещё мгновение, ещё одно рваное движение вверх-вниз, и перед глазами пляшут цветные пятна, сливаясь в единое белое полотно, когда разрядка его настигает. И не только его: Лян Цзинь кончает следом. Семя и одного, и второго неровными белёсыми каплями стекает с дрожащего живота Цзинхуа и запачкало пальцы Лян Цзиня. — Выходим по очереди, — старший говорит уже в полный голос, но Цзинхуа в глубокой прострации, непонимающим взглядом смотрит на него, будто одними глазами просит повторить, — я говорю, выходим по очереди, Сяо Шан. — А, — тот кивает, всё ещё не до конца сообразив, что ему сейчас сказали, — Ага…       После второй попытки принять душ, уже в одиночестве, Цзинхуа выходит в раздевалку. Одно полотенце чудом держится на тощих бёдрах, пока другим он пытается промокнуть влажные волосы, но что руки, что ноги не слушаются. Он вяло усаживается на скамейку и вытягивает ноги, продолжая зарываться пальцами в мягкий ворс полотенца. После того, что с ним сотворил Лян Цзинь, Цзинхуа с трудом представляет их дальнейшее общение. Стали ли они любовниками? А может, Лян Цзинь будет притворяться, что ничего не было? Его использовали? Его пленили, забрали сердце, украли разум? — Будешь долго думать, просидишь здесь до ночи, — крепкие руки накрывают собственные и гораздо активнее сушат волосы Цзинхуа полотенцем, заставляя младшего морщиться. Возможно, Лян Цзинь всё тот же заботливый наставник. Хоть и с причудами. — Что там, в твоей светлой голове? — Гэ, мы, — он начинает неуверенно. То отводит глаза, то снова смотрит на старшего. Стоит ли вообще поднимать эту тему, стоит ли обсуждать произошедшее... «Котёнок» думает про себя Лян Цзинь, ожидая, что же младший скажет, — кто мы теперь? — Мы — друзья, — старший отвечает и по-доброму ухмыляется, снова касаясь кончиками пальцев солнечного сплетения Цзинхуа, младший взглядом следит за движением его руки, — я — твой наставник. То, что произошло между нами сегодня, было ещё одним способом показать тебе, как контролировать ци. Все последние дни ты ходил сам не свой, и, раз ты сказал правду о медитациях, твоей энергии нужно больше контроля извне. Внутренний покой, — старший приближается к вновь покрасневшему уху Цзинхуа губами, опаляя ушную раковину горячим дыханием, — то, в чём ты нуждаешься. Я укажу путь, тебе лишь нужно следовать, так, Сяо Шан?       Последние слова эхом звучали в голове Цзинхуа, пока он брёл до комнаты в общежитии. Тело, всё ещё ватное, какое-то одновременно тяжёлое и невесомое. Очень хотелось побыстрее упасть на кровать, завернуться в одеяло и проспать часов двенадцать кряду. Входная дверь бесшумно закрылась за спиной Цзинхуа, когда он ввалился в прихожую, будто нарочно попав под взгляд Сюньюя: мешки под глазами соседа становились всё более явными; да и сам Цзинхуа выглядел помятым. Два сапога пара, не иначе. — Ты на себе тонну мешков риса таскал? — Чжао Сюньюй немного наклонил голову вбок, прищурившись. — Выглядишь неважно. Минчжу заходила, но не дождалась. Ты сегодня долго.       Цзинхуа быстрым движением достал смартфон и обнаружил целое полотно из неотвеченных сообщений и гневных стикеров розового кролика. Парень прикусил щëку изнутри; дружеских тумаков ему не избежать. — Да, на тренировке загоняли, — Цзинхуа врал и не краснел, голос немного осип от того, что стоны приходилось сдерживать, — ты тоже хорош, сколько редьки в твои мешки под глазами можно сложить?       Сюньюй только лицо скривил и ничего не ответил, в колкостях он ещё только планировал превзойти соседа. Накинувшись на приготовленный заботливым соседом ужин, Цзинхуа умолотил всю тарелку жареного с овощами риса до последней рисинки, казалось, в него бы ещё сковородка влезла. И утиный суп с лапшой, и баоцзы, и чай. — С твоим аппетитом мне надо готовить как на терракотовую армию, — Сюньюй косился на соседа, домывая большую сковородку. Он никогда не жаловался на бытовые дела, но мытьё сковородки было той ещё пыткой, а доверить такое ответственное дело Цзинхуа – нет, нет, нет и двести пятьдесят шесть раз нет: тот только недавно научился отличать жидкое мыло от моющего средства для посуды. — Я тебя проспонсирую, — улыбка Цзинхуа растянулась от уха до уха, он уже представлял, какой пир они смогут закатить, ещё Минчжу позовёт обязательно. Как раз прекрасный вариант извиниться. — Знал бы, что так хорошо готовлю, пошёл в кулинарный техникум, — он разочарованно вздохнул. Тревога за первую сессию била в сердце и все отделы мозга, отвечающие за адекватное состояние и чистый разум, — Видимо, там мне и место. — Эй, отставить нытьё, — Цзинхуа несильно ткнул Сюньюя в бок, отчего тот смешно дёрнулся и лбом о шкафчик для посуды ударился. — И будь осторожнее, все знания из головы выбьешь. Всё ты сдашь. Главное, выспись хотя бы перед экзаменами. Ты же в академию как-то попал? Попал. Вступительные сдал? Сдал. Расслабь булки и не дрейфь.       Цзинхуа побрёл в комнату, оставив Сюньюя домывать посуду одного. Вода из крана бежала, как и бесконечные мысли о стрессе, о предстоящей сессии, о страхе слететь со стипендии и что его с позором, публично раскритиковав в пух и прах, вышвырнут из академии. От таких снов он уже не раз просыпался и, чтобы не терять время, садился учить старые и писать новые билеты.       Когда он ставил сковороду просушиться, в голове проскользнул недавний разговор с Лян Цзинем. Они были не так близки, как старший и Шан Цзинхуа, но Сюньюй запомнил слова наставника соседа о контроле ци, он и сам много информации об этом перелопатил, но никак не мог от теории перейти к практике. Надо с этим срочно что-то решать, нужно попробовать все способы привести себя к внутреннему покою и перестать бояться, принять свои страхи лицом к лицу…