Крестоносцы

1

      Для друзей просто Фред, но в этом месте Фредерик — он заходит в церковь, ведя под руку жену, которая, в свою очередь, держит дочку, которая ведет младшего брата, а тот — сестру. Все они пришли в это место чтобы послушать службу за Томаса, жаль только, что брата его нет — тот конечно нашел тело и открыл младшему дорогу в рай, но сам сошел с ума и теперь будет отправлен в лазарет в Англии.       Но хоть каким грустным не был повод собраться, это место — настоящее чудо, новая звезда на фоне этого дикарского мира. Крыша построена из ели, церковь пахнет хвоей, под куполом блестит золотой колокол, который выплавили из добровольных пожертвований новообращенных, фундамент залит со сломаных мечей — немало их испортили крестоносцы об этих язычников поганских. Даже иконостас, и тот скован из битвы: он лично собирал остатки хат, что стали им на пути, с них и делали основу для икон.       Гроб стоит перед алтарем, к нему Фредерик подходит сам, позволив жене усадить детей на переднюю лавку. Он целует холодный, распухший лоб, освящяет крестным знамением, тогда берет свечку, отходит к иконе, освобождая место для Алекса и, пока тот что-то шепчет покойнику, ставит за упокой. Закончив с этим, садиться к семье, еще какое-то время они наблюдают, как их товарищи целуют лоб умершего, а когда все садяться, за кафедру становится Люциан. В привычной белой рясе, которая расшитая золотыми нитками, он словно солнце, что разганяет утренний туман в этих краях. Крестоносец всегда говорил: первыми должны идти священники, и правда, как только он пришел, стало у них получаться противостоять этой напасти.       — Уважаемые прихожане, — голос его звучит мягко, но громко, монотонно, так что только слушая его можно увидеть рай, — сегодня мы оплакиваем уход из жизни юного Томаса. И хоть он не был крестоносцем, но все же изъявил желание присоединиться к нам в святом деле. Будьте уверены: Господь примет его, и Томас пирует с ним в раю.       — Аминь. — Хором сказала толпа.       — Но сегодня мы должны не только оплакать ушедшего, а так же вспомнить, за что он умер. — Продолжил пастор проповедь. — Те нелюди, с которыми пришла бороться наша церковь, годами притесняли тут праведных католиков, не давая им строить церкви и учить писание! Я слышал, что они распяли маленького мальчика, раздев его до исподнего — как Иисуса, прибили на доску и выставили нам на показ. Эти язычники и правда думали, что взор Господень останавливается только на берегах Англии? Но ведь Бог сотворил мир, границы царствия Его нигде не заканчиваются! Не забывайте об этом, братья мои, и не бойтесь смерти, как не страшился ее юный Томас. Ибо мы за свои деяния попадем в рай, а они все сгинут в гиене огненной!       Паства заревела, кто-то даже встал, чтобы зааплодировать. Вот так похороны превратились в очередную проповедь, что длилась еще около часа, как и положено службе. Конечно, у Люциана это хорошо получалось, он был одаренным проповедником, именно поэтому папа отправил его сюда, просветлять селюков и возвращать к свету тех, кто начинал бояться или сомневаться.       Правда, в тот день для Фредерика проповедью все не закончилось, ведь после нее священник попросил задержаться. Помимо обычных обязанностей, тот так же был учителем в прихоской школе, что раз в неделю учила тех четырех детей, котоые прибыли сюда вместе с семьями крестоносцев. Как пастырь Люциан был доволен прихожанином: тот работал за двоих, всегда приходил на службы и знал все молитвы на память, но как наставник имел некоторые замечания. Ведь когда его детки шли в школу он услышал, как младшая поет песню… И песня та была не английская.

2

      У Фреда было много дел, так что он попросил жену присмотреть за детьми, а сам венулся к дамбе. Чтобы закончить ее, надо было постоянно читать молитвы, отгоняя нечисть: под водой выплясывали какие-то силуэты, а в лесу их поджидали хохочущее существа, которых всегда было слышно, но никогда не видно. Крестоносцы вырубили большую опушку, и все же слуги Дьявола находили, где спрятаться, чтобы довести Дэниса до безумия. Юноша уже начал заикаться, пытаясь выговорить слова молитвы, чтобы снова отогнать этих… этих…       «Сам знаешь, кого» — говорил ему разум, но Фред не хотел слушать. Может, они и не были теми хорошими рыцарями из сказок, но и плохими не были: просто исполняли свои обязанности перед Богом, это ведь его желание — принести свет истинной веры язычникам.       После обеда из сыра, немного соленого, кажется, брынзы (если он правильно понял произношение Светланы), ужин от жены казался чем-то невероятным. Теплый овощной суп с капустой, морковкой и даже мясом был верхом его желаний. Дети торохтели каждый про свое: Анна-Мария просила взять с церкви бумагу, потому что ее рисунки были слишком хорошими, чтобы рисовать их в грязи, Мартин хвастался тем, как он бьется палкой, и что Лекса взялся учить его владению мечем, а самая младшая Эдита просто бормотала (у нее был небольшой словарный запас, как на четырехлетнюю) какой сегодня хороший, солнечный был день, что ну никак не совпадало с тяжелой рабочей сменой и очередным порывом ледяного ветра.       — Мартин, чтобы я тебя около Лексы больше не видел. — Говорит отец, доедая суп.       — Как же так? Ты же сам говорил, что он — лучший меченосец в армии Господа.       — Воин, но не человек. — Плюнув на пол, замечает крестоносец. — Нутро у него гнилое, ничему доброму тебя не научит. Сказано: не лезь, значит найди себе другого учителя.       Стукнул кулаком о стол. Хорошо понятный детям знак — как пойдешь наперекор то узнаешь, какова розга на вкус, собственными ягодицами почувствуешь.       — А ты не можешь сам меня научить? — Голосом самого доброго дитя на всем белом свете, спрашивает сын.       — Пока нет. Работы у нас много, но до конца недели должны управиться. А после этого — слово даю — самолично обучу тебя всему, еще и меч дам подержать.       — Неужели, твой, который рубал неверных? — С восторгом спрашивает мальчик.       — Именно. Когда-то он будет принадлежать тебе. Ну как, защитишь сестер от подлых язычников?       Малый делает паузу, втупившись в пол, тогда переводит взгляд на сестер, смотрит в окно, набирается смелости, и говорит своим привычным, запальным тоном:       — Да, отец, в военном деле не будет мне равных!       Когда дети выходят во двор играться, наступает очередь жены говорить. Сегодня ее первоочередной задачей был не ужин, а информация. И правда, та проследила за детьми, не вмешивалась, как просил муж, ведь не женское это дело — с нечистью цапаться.       Рассказала она, что с утра и до самого обеда все трое помагали: носили воду, подметали хату, ходили к соседу за мясом. Но как пошла вторая половина дня отправились в лес, обещали еще хвороста насобирать. Вообще, она и так отправляла их за дровами — Фред знал, ведь оставлял немного на поляне для младших — но в этот раз, заметив настороженность матери, дети как-то застеснялись, стали отпрашиваться, будто до этого она их не пускала.       Женщина проследила за ними, как и приказал муж, и увидела, что вовсе не за хворостом они ходят. Выбегают на дорожку, где уже нет никого, и начинают кричать что-то по варварски, что они зовут «солом’яним духом». А тогда птицы взлетают в небо, деревья содрогаются и кто-то отзывается на тот крик. Начинает свистеть, смеяться, петь, срывается ветер и забирает детей неизвестно куда. Час проходит и тот самый ветер возвращает на место с полными руками хвороста. Что б там не было, детям оно не вредит. И он догадывается, почему.       — Нечисть она всяко нечисть, если не тело, так душу заберет. Гляди, больше не выпускай из хаты — сама за дровами будешь ходить, управишься. И скажи им, коли ослушаются, узнают хворостины, отец их уму-разуму научит. Ишь, чего удумали, с нечистью дружить!       Дав жене новое задание, Фред идет спать, ведь завтра с утра на работу. К тому же, они теперь дежурят по очереди и следующее дежурство ему выпадает, так что завтра отоспаться не получится.

3

      В хате сидеть скучно, даже работы не осталось. Мать пошла за хворостом, запретив детям выходить из дома, так что теперь они закрыты тут, как в ловушке. Этот дом вовсе не похож на тот, в котором они жили в Англии: вместо комина тут большая печь, на которой еще и спят, окна большие, местные не платят налог за солнечный свет, а еще за домом есть большой кусок земли — огород, такой, которым можно большую семью прокормить, но их мать привыкла помогать отцу с дублением кожи, работа в земле для нее чужая.       Анна-Мария все еще не может понять, почему они переехали сюда, разве дома плохо жилось? Была там у отца хорошая работа, были друзья и знакомые, все разговаривали на английском и никого не надо было учить а тут… Совсем другие люди, будто их какое-то неведанное божество сотворило. «И как из них вылепить нас?» — спрашивает девочка. Но никто не дает ответа. Вот если бы Мартин спросил, но ему такое не интересно: брат любит приключения, и воспринимает это как новую страницу своей жизни. А вот Люциан говорит, что женский ум заканчивается на доме и детях, так что не удивительно, что она не может понять их великих целей. Что бы там не было, а сейчас они вот к чему пришли: в Англии можно было спокойно выйти на улицу и поиграть с друзьями, а тут ни детей, ни улицы, только вот эти четыре стены, от которых уже тошнит.       — Анна, можно я с тобой посижу? Мне опять Крюка видится. — Просится Эдита, уже умостившись у нее на коленях.       — Ладно, только не засни мне тут! — Предупреждает старшая.       Крюкой младшая сестра называет большой ржавый крюк, который отец принес из дома. На него цепляли тушу, чтобы потом шкуру снять, и делали это в присуствии детей. Анна-Мария уже привыкла, а вот младшие пугались. Иногда, еще дома, им казалось, что тот крюк оживает и охотится за ними ночью, чтобы подвесить под потолок и освеживать, как это отец делал с козами и лошадьми.       Сейчас эта громадина лежит в подвале, ведь у крестоносца нет времени на свою професию. Но все знают, что она там, и от этого становится только хуже: вместо того, чтобы следеть за ними, Крюка спряталась под полом, чтобы однажды ночью вылезти и схватить. Вот так им и сиделось в хате, а там, на улице, особенно в лесе, дела шли куда интереснее.       — Мы еще когда-нибудь пойдем туда? — Спрашивает брат, который теперь тоже сел около сестрер — под окном. Обычно в это время они уже игрались.       — Может, завтра, когда мама будет у речки стирать, тогда у нас будет достаточно времени.       Туда, это конечно же в лес, про который взрослые говорят, что там только нечисть и осталась. Если бы те глупые только знали, что в мире еще что-то есть, кроме ангелов с крыльями и чертей с рогами! Ведь в лесе, ясное дело, никаких чертей не водится — то все придумки Люциана, он сам там никогда не был. Лес — это дом для мавок.       Впервые они встретились, когда пошли за хворостом. Такие маленькие, зеленоволосые существа в белых рубашках с вербовыми венками. Странные такие, пугливые что ужас — смеются, а подходить не подходят. Тогда Мартин к одной из них подкрадется и за рубашку хвать! А она и давай проситься: відпусти мене, братчику, до сестер погратися, ще ж ми не награлися, а вже двоюрідки наші скоро прийдуть.       Знали они с того языка немного, но поняли слово «гратися», так что брат как-то косо-криво по-ихнему попросил, чтобы и их взяли. Мавченяте пришлось согласиться, иначе бы не отпустил, так что взялись они за руки и понеслись далеко-далеко.       Оказались дети на опушке, как раз рядом, где отец работал. Стало им страшно, ведь как узнает, что они тут ошиваются, всыпет ремня. Мавченята замотали головами — нет, не узнает — и пошли водить с ними хороводы вокруг непойми откуда возникшего костра. Играли они временами и в прятки, танцевали, расчесывали и заплетали друг другу волосы, вот только лесные никогда не позволяли им под эти самые косы заглядывать. А как время приходило, оставляли мавки своих друзей на том месте, где встретились, еще давали им дров, хвороста, но главное — ягод, ягод, которых не должно уже было быть осенью, да и взрослые ели как находили себе пищу в этих местах.       И как же было странно: играть перед носом у отца и всегда оставаться незамеченными. Вот сидят они впятером, плетут косы, а мавченок вдруг как подскочет, как схватит за руку, и давай танцевать. Смотри — они уже с другой стороны опушки стоят, а чудаковатые взрослые смотрят и удивляются: что это было, куда оно делось?       Да, в лесу было весело, не то что в этой хате со старой Крюкой и печью, в которой догорали остатки угля. Вот бы и дальше там играться, а в это страшное место не возвращаться!       — Слушай, а может нам песню спеть, чтоб не так страшно было? — Предлагает Мартин.       — Ту, которую они постоянно поют? — Интересуется Эдита.       — Да, которой они нас научили. Как будто мы сейчас в лесу, а не дома.       Эта идея детям нравится, к тому же уголь догорает, становится холодно и темно. Начинает Анна-Мария, ей хорошо чужая речь дается, тогда уже присоеденяется брат Мартин и под конец, повторяя только отдельные слова, младшая сестра Эдита.       — Ходила-питалася в Місяця й Зореньок:       Де моя ненька, а де ж моя доленька?       Місяць заплакав — блищала роса,       Зорі відповіли — їх вже нема.       Не буде такого — я їм казала,       Є в мене доля, не все ще пропало.       Де ж твоя доля? — Місяць спитав,       Твою ж Батьківщину ворог забрав!       То была грустная, на удивление спокойная песня, половину которой дети не понимали. Они знай себе пели, как вдруг малышей напугало лицо за окном — к семье Фредерика загостил Люциан.       — Что вы там затеяли, маленькие негодники, песни бесовские поете? Ан, дайте мне только ваших родителей увидеть, высекут так, что под окно больше не сядете. Где же они, где?       Троица ничего не ответила. Схватили друг друга за руки и смотрела, как священник тарабанит в окно, пытаясь до родителей докричаться. В своей чорной рясе (которую носил как уличную одежду вне церкви) с крючковатым носом и чуть-чуть уже сгорбленный, он был похож на ту Крюку, что, кажется, таки вылезла с проклятого подвала. Он мог бы и окна повыбивать, но вовремя вспомнил, что отец сейчас должен быть на дамбе, а мать могла и за дровами пойти, или понести ему обед, чтобы тот на Светлану не засматривался.       — Вот погодите, придете в церковь узнаете, по чем фунт лиха. — Погрозив кулаком на последок, он ушел.       Еще долго фигура в черном маячила на горизонте, не желая растворяться. «Церковь, — подумала Анна-Мария, — мама всегда нас в церковь одних откускает, она знает, что мы никогда не пропустим учебы». А теперь и она знала, как вернуться в лес, и как уговорить мавченят взять их к себе, ведь чем старше они становились, тем труднее было тут жить.

4

      Последние дни выдалсь для Фреда не очень удачными, но вот вроде как жизнь начала налаживаться. Когда сам Люциан навестил дамбу утопленники отступили, и они наконец-то смогли поставить одну большую колоду и несколько поменьше — без волн, ветра и бормотания из-под воды. Но не для того священник приходил: опять жаловался на его детей, будто бы слышал, как те песни на проклятом языке поют.       — Да и пусть поют себе, — Говорил Дэнис, — уэтих язычников свой язык, и алфавит есть, и слова, и говор, даже падежи — екая чудесия, когда зовешь кого-то у нас просто называешь его имя, а они не Дэнис, а Дэнисэ, с уважением. Сколько на том языке и песен, и сказок, так от чего бы не учить, раз уж мы тут живем?       — Чушь это все. Они — варвары необразованные, нет у них никакого языка, наверняка исковерканный диалект немецкого или там французского. А славянского и быть не может — Бог наделил нас речью, а эти вот Бога не знали отродясь.       — Если не Бог, так кто же дал им эту плодородную землю, реки и леса, поля и огороды?        — Лукавый, все взяли от Лукавого, вот и живут, припеваючи, пока такие как мы ютятся в бараках и утопают в собственных нечестотах. Ты что ли хочешь под сомнения слова церкви поставить?       — Да нет же, просто…       Они и дальше спорили, Фред вмешиваться не стал. Паренек был молод а идея крестового похода в его голове — быстротечна. Увидел ту девчонку красивую, наслушался ее сказок и теперь стал на сторону врага. Что тут сказать? Пока сам себе голову не расшибет, не поймет, старший крестоносец уже знал эту науку.       Его же поставили смотреть за местными детьми. Он их и угощал, чем было, и про своих трех рассказывал, и вообще… Был довольно вежливым человеком, но почему-то те проклятые дети его не любили — все пели свою языческую песню, на его уроки (он тут слово Господа преподавал, пока Люциан не пришел) не ходили и в конце концов священнник написал письмо, в котором приказал тех детей в Англию везти — подальше от варварской земли, чтоб позабывали те свои глупые манеры.       Не один караван Фредерик, избранник Бога, сопровождал до следующего села, где уже их другие крестоносцы брали — даже если кто-то из местных получил ответ, то никогда не узнал бы, куда малых повывозили. Сколько прокльонов и слез слышал он на свой счет, а как матери кидались ему под ноги! Но если женщина не смогла воспитать настоящего католика так пусть и не плачет, ведь теперь они научат их Англию любить!       И конечно же, со временем это случилось. Те мятежные язычники, которые убежали из занятых ними сел, собрались в одну кучу и напали на один такой караван — последний. Говорили, кто-то из них шел на север, чтобы у тамошних варваров-асатрийцев помощи просить, но эти недождались, и все же было сложно вчетырем противостоять.       — Я прикрою, а ты займись детьми! — Закричал Лекса, и Фред согласился, ведь тот был лучшим среди них бойцом.       Но сейчас он не хотел думать про то, что было дальше — то все вынужденные меры, эти язычники сами виноваты, что посмели на крестоносцев напасть. Сейчас те плохие воспоминания перекрыла одна хорошая новость: плотина была закончена. Теперь они речку перейдут и пойдут к следующему селу, некому будет звать викингов на помощь.

5

      Утро началось на удивление хорошо, наверное, впервые с того времени, как он поселился тут, и это уже могло бы насторожить. Позавтракав, Фред собрал себе небольшую сумку с продуктами и пошел на старый огород, чтобы взять крепкую палку. Было воскресенье, дамбу наконец-то поставили так что теперь команда крестоносцев выдвигалась на тот берег. Пока отец семейства готовился к походу, мать складывала обеды и детям, ведь те как обычно шли в церковную школу. Сама она оставалась на хозяйстве, но Анна-Мария была уже достаточно взрослой, чтобы повести туда младших. Они даже пошли вместе с отцом, аж до того места, где дорога расходилась.       На распутье он обнял малышей, поцеловав каждого в лоб. Может, Фред иногда бил своих детей, бывало, что за провинность, или просто срывался, но он их любил. К тому же, кто не бьет, тот портит будущее, именно так говорил Люциан.       Малыши так же с ним попрощались, как-то уж слишком сильно младшая обняла, так, будто сомневалась, хочет ли отпускать, а когда наконец отпустила, чуть не плакала. Вот уж эти дети, только женщины и знают, что у них в голове.       — У вас все в порядке? — Почему-то решил спросить он.       — Да, отец, мы просто волнуемся перед уроками. — Ответил единственный сын.       Тогда троица двинулась к церкви а Фред уже по дороге встретил своих. Кроме Дэниса к нему присоединился тот омерзительный вояка Лекса, черти бы его побрали! Сказал, если на той стороне язычники будут, должен кто-то их, девочек, защитить, будто и не воевали они вместе.       Но младший, кажется, не был против такой компании, он же не знал, что там ждет, никто не знал. В местах, где не ведали церкви, магия становилась сильнее, а еще там стояли капища старых богов, что давало им больше сил.       Перешли они переправу где-то ближе ко дню — священник еще вчера сказал подождать, пока солнце не взойдет, и до захода обязательно вернуться. Был там еще один лес, возможно, от которого и этот, на заселенной стороне, родился. Но деревья там были густыми, древними, многие из них уже поумирали, наклонив стволы. Среди веток можно было разглядеть следы каких-то животных, если тут и ходили люди, то еще до того, как плотину сломали, и найти те тропы, путь к другому селению, было непросто.       Лекса нашел, как ему показалось, широкую тропу, так что троица (чем-то похожая на его детей, правда, те должны были быть в церкви, а не посреди леса) пошла по ней и где-то через пол часа (часы были только у священника, а они по солнцу ориентировались) дошли таки до какого-то места, но никакого села — то было кладбище.       Чем-то на ихние похоже, с выпуклыми кучками земли на местах захоронений, только никаких тел там не лежало. То были курганы — насыпи, под которыми хоронили глиняные горшки с остатками умерших, которых спаливали на поминальном костре. Конечно, крестоносцы такого не разрешали, хотя — Бог свидетель — та ворожея пыталась палить умерших, но незаметно этого делать не могла. Лекса был строгим, он поставил селян перед выбором: к кладбищу дороги больше нет, так что пусть хоронят по-новому, в земле, или спят рядом со сгнившими трупами. Язычникам пришлось согласиться, а та девка темноволосая все равно читала над ними свои заговоры.       Закапывали там, где могли — под домами, посреди дороги или даже на площади, где проводили собрания. Хоть как Фред не ненавидел тех варваров, но ему даже жалко было, что они вынуждены хоронить вот так — где попадется — а вот Лексе это казалось смешным. Они же убивали некрещеных, так что какая разница? «Это мы попадаем в рай, а они так или иначе в ад».       — Парни, вы это слышали? — Вдруг отвлек от размышлений Денис.       — Ты либо очень умный, либо блаженный, я склоняюсь ко второму варианту — тут даже звери не ходят, тишина. — Ответил Лекса, присматриваясь к кучкам камней, что лежали на курганах.       — А что слышал-то? — Поинтересовался Фред.       — Да плач какой-то, дыхание хриплое, а еще слово, кажется, «убыв», что бы это могло значить?       — Не знаю, я по-ихнему не разговариваю, если кто и решил с тобой заговорить, пусть по-нашему учит.       — Нечисть на нашем не хочет, только на своем, варварском, белькочет. — Заступился перед воителем за младшего Фред. — Перекрестись и помолись, отпустит.       Пока тот молился, Лекса уже присмотрел самый большой курган и пошел туда. Как оказалось, в свою сумку он взял не еду, а какую-то железку, которую местные звали «сапачкою» и теперь, раскидав камни, разкапывал ею насыпь. От того земля словно настолбучилась — Фреду ноги укололо, так он упал на колени и тоже начал с Богом говорить, но вместо ответа услышал-таки то хрипение и слово «убив».       — Хей, святоши, поглядите-ка на это! — Позвал их соратник.       Подойдя к разрытой могиле, товарищи увидели миску с серебряными монетами, что лежала около горшка с останками, так же были там и медные кольца, и даже топор с какими-то рунами — покойник, возможно, был когда-то среди тех викингов, что грабили их родину, взял ихнее а тогда поплыл себе, оказавшись тут, среди других язычников.       — Ты и правда хочешь забрать, это ведь покойнику принадлежит?       — Дэнис, какой-же ты идиот. Ему без надобности, а мне еще с Англии мебель заказывать — не могу я жить в этом сельском домике. — Ответил тот, напихуя серебро в сумку.       — Говоришь так, будто бы там у тебя был особняк. Да ты всю жизнь оруженосцем прослужил, и только в этом походе разбогател. — Напомнил ему младший. В конце концов, крестоносцы все друг о друге знали.       — Именно, и я не хочу обратно в грязь. Тебе надо — сохраняй свое благородство, а заодно и верни местным то, что сам забрал.       — Так хозяева того дома умерли, не осталось никого. — Растерялся юноша.       — А я тебе о чем? — Улыбнулся Лекса, размышляя, влезет ли топор в его сумку.       Фред понимал, про что говорил тот мерзавец, и в этом даже был согласен с ним. Дело в том, что все крестоносцы крали — так или иначе, а большую часть жалования именно трофеи составляли. И сам Дэнис, хоть сейчас и защищал умерших, так же брал чужое, чтобы не остаться бедной церковной мышью. Так что, преодолев совесть, которой уже не было, юноша присоединился к нему, и Фред раскопал несколько курганов. Если что-то недоброе слышалось или происходило, он молился — молитва всегда поможет.       Закончив с этим делом когда солнце уже на запад клонилось, троица вернулась в село. Експедицию они могут и завтра продолжить. Прийдя с полной торбой домой, Фред хотел порадовать жену — он же нашел там такое хорошее золотое ожерелье, и его был готов отдать матери своих детей. Только вот была проблема: эти самые дети домой не вернулись и не было похоже, что они вообще дошли до школы.

6

      На поляне, откуда наконец ушли лесорубы, заиграла жизнь. Казалось, она снова стала той, что была до прихода крестоносцев. Тут и там пархали бабочки, хотя, как-то поздновато для них, лучи солнца выблескивали на пожелтевшей листве, на ветках сидели птицы, напевая мотив песни мавченят. Сами они вышли в центр, не боясь больше чужаков, и теперь водили хоровод, подняв глаза к голубому ясному небу. «Вот уж и правда, земля благословенная» — подумала старшая из детей.       — Привет, а мы к вам играть пришли. — Немного стесняясь, говорит Мартин. Кажется, ему нравится та мавочка, которая волосы в косу заплела. Они говорили, когда так делают, то уже замуж собираются, так младший брат, наверное, в женихи навязался бы.       — То вас вже кілька днів не було, ми гадали, забули. — Улыбнувшись, как настоящая искательница приключений (такие только в сказках бывают, порядочные женщины дома сидят, говорила мать), говорит мавочка.       — Батько не пускал, матир наказать грозилась. — Эти два слова «батько» и «матір» Эдита выучила у своих новых друзей. Может, она и не до конца их понимала, но чувствовала, почему спрашивают.       — Но теперь мы пришли и больше не хотим уходить. Дома холодно, дома страшно, а этот Люциан постоянно говорит родителям, что нас надо пороть — и ни за что, а просто так, чтоб была наука. — Говорит Анна-Мария, выходя вперед своих. Та старшая мавка тоже идет к ней, остальные остаются позади.       — До нас, назавжди, а навіщо це вам? — Спрашивает она с недоверием, как у чужаков, раньше такого не было.       — Потому что с вами хорошо, солнце светит, а рядом с нашими темно, страшно. Не знаю, куда идут крестоносцы, но мы не хотим там быть.       — З нами сонце сяє, бо це наш дім, як ти підеш до свого, він так само буде тобі за любу душу. Вертайся, нащо вашій родині тут лишатися? Не буде вам щастя на чужому горі, не буде.       — Не вернемся, отец уже слово дал, что здесь останется. Мы просто… будем с вами играть, а домой больше не пойдем.       После этих слов мавка снова подобрела, заулыбалась и глаза у нее засияли, словно звезды. Раскрыв руки в объятиях, крикнула она другим мавченятам:       — Агов, діти, чи ви не чули? Беріть їх за руки та гайда танцювати!       И они танцевали, кружились в том кругу до самого вечера, а тогда в центре вспыхнул костер и мавченята начали через него прыгать, зазывая своих друзей. Раз за разом — перепрыгнеш, и столб огня выше станет, что за чудо! Но Анна-Мария того не боялась, в конце концов за этим она сюда пришла. Хотя, признаться, девочке уже хотелось спать, а вот зеленоволосые не уставали.       Тогда их танцы пошли дальше — по всему лесу. Закружили чудные создания своих гостей, что уже старшая потеряла младших. Там дерево — край, тут дерево — около опушки, а еще одно, около которого остановилась, и вообще в каком-то неизвестном месте. Но когда силы совсем уж покинули ее, понесли мавченята девочку к большой березе, где уже ждали Мартин и Эдита. Обнявшись, они заснули.

7

      Вечером група крестоносцев, вооружившись мечами и факелами, прочесывала ту часть леса, что была на их стороне речки. Фред шел впереди процессии, чувствуя, что если кто-то и найдет, то это будет он. За ним, перепрыгивая ветки и корни, спешили Дэнис и Светлана, а вот Лекса тихо плелся позади всех, похоже, ему это вообще было не надо.       Он уже выругал жену за то, что пустила детей без присмотра, пусть она и делала так уже несколько раз, пусть тогда они доходили до церкви целыми и невредимыми, но в этот раз не дошли. Она шла на некоторые риски, отпуская их самих, и он ничего не говорил, пока страхи не сбылись. А теперь…       Уха коснулся легкий, зловещий смешок, что слышался где-то справа, на дороге, что вела к опушке. Он был уверен что там, меж голых деревьев и пожелтевшей осенней листвы, пробежало зеленое пятно. Что-то такое маленькое и едва различимое, оно следило за ним.       — Направо, идем направо, скорее! — Закричал он остальным.       Нечисть. Четри и ведьмы, или что там оно еще жило в этих землях. Это они потянули руки к его деткам. Нехристи, варвары, как они посмели! И был ли вообще смысл искать, если уже забрали?       Идя туда, он пытался угадать, а что будет дальше, как вообще жить, если сбудутся самые худшие опасения? Фред не вернется в Англию, вот уж точно — он дал слово оставаться тут до последнего. Завести еще детей? Не с этой женщиной, что просмотрела целых трех. Разводиться было не по божески, но и жить с ней после этой ночи омерзительно. Наверно, даст ей отдельный угол в хате, но перед этим надает хороших пенделей, ведь она не уберегла его малышей.       Размышляя так, он выходит на опушку, за спиной Дэнис со Светланой стали, так же удивлены, как этот крестоносец. Посреди лысой земли горит огонь, вокруг которого водят хоровод эти зеленоволосые существа. Уже поглядев на них, Фред узнает ответ на свой вопрос.       В белых рубашках с веночками, которые плели на этой самой опушке еще летом, языческие дети были пойманы по приказу Люциана. Он сказал, их нужно вывезти в Англию, чтобы научить быть католиками, подальше от больных на сатанизм родителей-культистов.       Он переправил так уже несколько караванов, а эти пятеро и еще двое были в последнем — в селе больше не осталось детей словян. Вот только когда они ехали местные, которые убежали от крестоносцев и собрали ополчение, понападали на них со своим примитивным оружием. Лекса тогда побежал обороняться, Арчибальд кинулся ему на подмогу, перед тем приказал:       — Избавься от них, если они не достанутся Богу, то никому не достанутся.       Фредерик был послушным парафиянином церкви и верным слугой Всевышнего, а поэтому исполнил приказ, выводя детей один за другим с закрытой кибитки. Для таких целей у него был пистоль, в котором как раз осталось семеро патронов.       Когда те зеленоволосые существа крутились, волосы их развивались, открывая красные зияющие прогалины в черепе. Странно, что лица у нечисти были целыми, пули его заходили сзади а выходили спереди. От тех маленьких трупиков ничего не должно было остаться, по крайней мере, головы им разнесло. «Как ножом по маслу» — верно подметил Лекса.       Но вот те дети замерли, собрались в кучу, словно отображение гостей на ихнем празднике, и одна — самая старшая — так же стала впереди. Она ничего не говорила Фреду, но ее улыбка… Такая широкая, до самых ушей была вместо тысячи слов. Они не боялись чужаков, больше нет, теперь чужаки от них шарахались, не зная, как избавиться от такого несчастья. Девочка вопросительно подняла брови и отец обреченно закивал.       И тогда все маленькие разбежались, превратившись в светлячков, а она сама побежала вперед, зазывая Фреда с собой. Тот бежал, даже не заметив, что факел уже погас, а твое спутников не могут его догнать, умоляя остановиться. Нет, сейчас только одно было важно — увидеть своих детей. Они бы не стали в них стрелять, правда? Хотя бы потому, что эти существа не умеют держать пистоль. Хотя, если он их перестрелял, что мешало зеленоволосым поступить так же?       — Потому что то были нехристи, грязные языческие выродки, а это — мои дети, чистые, невинные. — Бормотал он сам себе.       Девочка вывела его к месту, где росла большая старая береза. Говорили, в этих местах береза и елка — то деревья смерти, богини Марены. Почему-то сейчас он вспомнил о том бреду. Замедляя ход, мужчина приблизился к таким же зеленоволосым под деревом — троица лежала, обнявшись, словно прячась от осеннего холода.       Это были его дети, и они только что закончили играть с мавками.