Крестоносцы

1

      Дэнис стоит в стороне, глядя на Фреда. Тот, кажется, сошел с ума. Он колышет на руках самого младшего ребенка, будто бы это как-то поможет его верннуть, а двух других держит около себя, пытаясь отогреть. «Как хорошо, что у меня нет родственников» — думает себе Дэнис. Матери его дали пять золотых за то, что отдала парня в ряды крестоносцев, с тех пор они больше не виделись и не увидятся. ему все равно, умерла ли она, или живет в роскоши на те проклятые деньги, и что тут с ним происходит, на это ей тоже плевать.       — У лісі повно усякої нечісті водиться, але то були мавченята, я певна. Нам завжди казали, що з мавками бавитися не можна, треба подарувати їм гребінця аби відстали, і хутчій додому, бо залоскочуть, затанцюють до смерті. — Так, словно это каждый день происходит, говорит Светлана.       — А ти много всякої нєчісті знаєш? — Спрашивает юноша, зная, что ему она врать не будет. — Багатенько, Воля — наша ворожея — усім розповідала, аби ми до неї за кожним писком не бігали.       — А єслі за тобою хтось слєдіт наче, одне і те саме каже, переслідує що воно такоє?       Были у Дэниса подозрения, что и к нему, несмотря на все молитвы, какая-то нечисть привязалась, и что закончит он так же как Томас, или эти вот дети.       — Так то гукач. — Отвечает Светлана. — За життя йому люди щось наробили, то він після смерті їх дістає. Ніколи не побачиш, як сам він не захоче, буде ректи довго-довго, та чутимуть його лиш ті, хто має чути, а решта тих нещасних за божевільних вважатимуть.       И правда, было очень похоже на того духа, который ему досаждал. Конечно, мог Дэнис и к церкви пойти, но он уже знал, что скажет Люциан: молись, крестись, исповедуйся. Ничего с того против такой нечисти не помагало. И вот, вместо того, чтобы натянуть свои традиции на чужой мир, было бы умнее прислушаться к местным, ведь их всякие мавки и утопленники не трогали.       Но не успел юноша спросить, как с тем бороться, как Лекса — чтоб его те демоны сожрали! — пошел к Фреду, пытаясь забрать детей. Тот подскочил, как блаженный, едва не зацедил товарищу в глаз, а тогда, послушав старшего, отпустил тела и двинулся к ним.       — Это ты виновата, ведьма, ты и весь род твой поганый! — Кричал он, держа меч Лексы, — Вы специально наших детей проклинаете, язычники неблагодарные!       — Ми не контролюємо вищіх сил, з ними тільки ворожеї говорять. — Закрывая лицо руками, говорит девушка. Конечно, от меча ее это не защитит.       Дэнис выступил вперед, взяв собственное оружие. Лезвия сошлись с громким «лязг». Фред бился как осатаневший — будто и правда был готов убить товарища. Высунув язык, покраснев и покрывшись потом, он ударял снова и снова, пытаясь отогнать самого младшего от девицы.       — Не заступайся за нее, она того не стоит. Они — грязные иноверцы, их женщины не знают чести. — Предупредил тот, рассечя кольчугу.       — Она единственная нам еду носит и вообще хоть как-то помогает. Это так ты пытаешься с местными поладить и на путь истинный их навернуть?! — Отвечал тот, снова и снова защищаясь, но не нападая.       — Навернуть, ишь как заговорил! Нахватался от чужаков заразы, а неверных у нас обращают, а не наворачивают. Сдался мне мир с этими язычниками — ни за что — они моих детей поубивали, что мне теперь, ковром перед ними слаться?!       Он сделал еще один выпад, но на этот раз уже вымахался, не удержался и упал на колени. И когда уже это все закончилось, подбежал к ним Лекса, так, будто собирался эту битву прекратить.       — Не обращай внимания, Фредерик, если хочет пусть с той девкой лобызается. — С презрением, словно был судьей Господа, сказал он. — Наше дело правое, и мы за него постоим, а спятивших пусть Люциан возвращает, это его работа.       На этой ноте они и разошлись. Лекса отвел горюющего отца домой, остальные крестоносцы взяли тела и понесли их к церкви. Дэнис был уверен, что поступил правильно — и когда помогал товарищам с трупами, и когда защитил ту девушку — миленькую, к слову. Но от того безумие не прекратилось, и все равно где-то из-за кустов с ним говорил тот дух.       Убив! Убив! Убив!

2

      Жил юноша один в маленькой хате, которую сам себе выбрал. Не было у него ни женщины, ни детей, ни даже мышей, поэтому готовить и убираться должен был сам. Вообще, это место казалось Дэнису не таким уже ужасным — видел он, как местные с утра, еще до того, как его товарищи проснутся, выходят во двор, делают все свои дела и греются на солнышке. Тучи и ветер приходили уже позже, когда крестоносцы просыпались.       Попробовал и он себе утром выйти, так ему словно глаза открылись: такой свежий воздух, а как солнце светит, какое чудо птицы поют. И жить хочется, жить, дышать на полную грудь! А люди местные знай себе говорят, будто и нет никаких чужаков: «Вітання тобі, Ярило, осяй наш день!», «Доброго ранку, Стрибоже, дай нам попутного вітру!». Он и сам чуть с ними не запел, но вспомнил, что то были плохие, чужие боги, и что вообще-то церковь собиралась их от сюда выгнать.       А может потому и земля была благословленной? Ее народ, верования, культура — все это вместе делало тут каждый уголочек волшебным и приветливым. Он то решил проверить и сам начал у местных спрашивать, что значат те или иные слова, а когда наконец-то попробовал на варварском языке заговорить, то и земля отозвалась — прекратила поливать дождем и морозить ветром.       Но это все уже было потом — думает он, рубая себе дрова. Поздно, слишком поздно увидел он чары этих мест. Если бы знал, то не приходил, и товарищей своих как-то бы отговорил. Ведь то, что они тут творили, никак не добавляло святости этой земле. Зависть — вот что испортило родину славян, зависть крестоносцев, которые хотели бы жить так же.       Убив!       Ветер колышет высокую траву. Завывание его словно голос, тонкий, детский.       Убив!       Стонут деревья старческими голосами.       Убив!       Не может больше терпеть Дэнис и возвращается в хату. Дров у него немного, но на утро хватит. Полажив их в печку вместе с соломой, берет свои огниво и начинает распаливать огонь.       Светлана сказала, они его не распаливают, а раздувают, ведь домовые духи оберегают огонь от угасания. Вообще, много чего она ему поведала, от того и стала похожей на волшебницу. Эта девушка открыла Дэнису новый мир, о, если бы он мог показать ей собственный! Но каждый раз, как брался юноша рассказывать про Англию, грустила молодая, опускала голову, не слушала.       Ей неприятно было слушать про страну, с которой пришли захватчики, пусть какой величавой та не была. Со временем и сам Дэнис начал верить в то же, вспоминая дом и улицы, на каких бегал ребенком. Они ж еще с пеленок кричали: «первый крестовый поход, повторим, повторим!», герои местных сказок убивали змеев, что налетали на их села, его же сказочники рассказывали о рыцарях, которые шли к чужакам, чтобы уничтожать неверных.       Это было тем, для чего его мать родила — шестнадцать лет ростила, чтобы потом за пять золотых продать и героиней стать. А как сын в битве с нечистью падет, ее еще и панной величать станут — она же отдала Богу свое самое большое сокровище, какая святая женщина, хоть иконы с нее рисуй.       И тогда ему окончательно все осточертело: загаженная самими крестоносцами земля, на которой они ладу не наводили, хоть к другим лезли со своим уставом, Бог, что по словам священников все делает во благо людей, а на деле несет смерть тем, кто воюет, и нищету тем, кому воевать не хочется, отношение их к чужакам, словно все, кто не их племени, то зло и нечисть, которая живет и думает, как бы праведных католиков убивать.       «Так они же даже не знали бы, что мы существуем, — думает себе юноша, — пока мы не пришли с мечем».       Но его мысли снова прерывает тот настырный гукач.       У-бив!       Скрипят ставни на окне, то прячя его безумие в хате, то виставляя его на вид людям, которые проходят мимо.       У-бив-бив-бив!       Трещат дрова под разгоревшимся огнем, выплевывая искры и дым.       Убив…       Шепчет что-то в темном углу хаты, но когда отважный Дэнис идет туда и водит руками, не находит ничего.       Он не знает, что теперь и делать, еще немного, и тот голос правда сведет его с ума. Может, пора уже обратиться к Люциану? Не рассказать, что с ним гукач творит, но хоть сознаться в грехе, чтобы тот посоветовал как его искупить.       Возможно, но церковь только утром откроется, а сейчас у священника куча дел, ему трех детей отпевать. Так что юному крестоносцу приходится засыпать около печки. Колыбельную ему поет все тот же дух.       Убив, юначе, убив!

3

      Зайдя в церковь, Дэнис застает Люциана за небогоугодным делом. Тот принес ведро дьогтя и теперь красит им волосы покойных детей. Одетый в черную рясу, он больше похож на старую Смерть, чем на священника.       — Отче, что вы делаете?! — Спрашивает юноша. Не устал он еще удивляться делам своих побратимов.       — А ты как думаешь? — Мажа волосы мальчика вонючем дегтем, спрашивает тот. — Забочусь об умах своих прихожан, конечно же. Лучше пускай думают, что эти дети попали в рай, а не резвятся с чертями в аду.       — Ну так ведь волосы у них не потемнели, стало быть, они все еще с мавками, а не с ангелами. Неужто Бог не в силах…       — Не смей так говорить! Просто он решил, что этим негодникам место на коленях у Сатаны, а ты, если не хочешь туда же, помоги, да смотри, рот на замке держи!       Пожав плечами, Дэнис присоеденяется к Люциану, беря на себя старшую девочку. Давно уже у них так повелось: что делает власть, того не обговаривай, или сам выхватишь, и еще семью на дно потянешь. К тому же, это, наверное, и понять можно — не хотел бы Фредерик знать, что дети его теперь в нечисть обернулись. Пусть лучше думает, что те на небе, чтобы сердце его утешилось. Это не потому, что Бог тут бессилен, он просто посылает испытания. Конечно, священник об этом знает, а глупый юноша-крестоносец — нет.       Вообще, святые отцы очень мудрые люди, так что следует ему рассказать, что натворил Дэнис. Когда дамбу разрушили, а село отрезали от соседних, туда зашли крестоносцы. Еще на подходе повырезали большинство тех, кто сопротивлялся, некоторые поубегали в леса. В самом поселении остались только те люди, которые не могли бежать — дети, старики, мирные, готовые подчиниться, или слишком напуганные. Они не носили при себе оружия и воевать-то не умели, так что попросили Волю, их ворожею, сказать, что не будут сопротивляться. Лекса принял те слова а тогда приказал им разбить табор, но для табора нужны были дрова, еда, в конце концов, дорога была далекой, даже котлы и те где-то потерялись, так что капитан дал приказ поискать у местных.       Большинство крестоносцев, которые поприходили сюда из бедных семей, удивлялись, как багато живут эти селюки. У каждого были свои деньги, хоть медяки, хоть серебряники, а за еду они не работали. Хаты стояли чистыми и опрятными, под ними росли цветники, а позади — огороды, где можно было достать капусту, морковку, еще чего-то поесть. И становилось так тошно, так мерзко от того. Не хотелось возвращаться домой, в грязь и старые бараки, но они же были богоизбранным народом, жили праведно и молились, а эти язычники, за что им?!       — Смотри! Смотри! — Кричал Арчибальд, выбегая из какого-то дома. В руках он держал рубашку до пола. — Э, какая красивая, я ее сестре отправлю!       — Дурак ты, она же ношеная. — Подсмеивался Лекса.       — Да пусть и ношеная, постирает, будет как раз!       Доставали целую прялку и грузили ее на телегу — тут чуть ли не каждый умел сукно ткать, в Англии лишь единицы могли позволить себе что-то подобное. Набивали сумку глиняными горшками и мисками, даже того дома не имели. Фред забежал в одну большую хату и достал от туда то, что Светлана потом назовет «куманець» — такой чудо-горшок с дыркой посредине, чтобы на руку надевать. Выносили сопилки с соломенными куклами — как не детям, так продать, трофеи дорогого стоили, обдирали солому с крыш — палили, чтобы знали язычники, как богато жить, кто-то землю вывозил — даже она была более плодородная, чем дома.       — Ну а ты что стоишь, Денис, так и будешь жить на свою крошечную выплату? — Спрашивал Лекса, выходя из хаты. На руке он держал целый пуд вышитых полотенец, кому война, а кому мать родная.       — Да не хочу я по чужим домам шариться, мы что ли воры какие? — Отмахнулся младший.       — Никакие не воры, нам сам Бог велел — он неверным дал, чтобы верующие взяли.       И он пошел. Потому что в рядах крестоносцев, если ты не делал, как все, был каким-то подозрительным. Кто в свинарнике руки не марает, тот чертям копыта вытирает — так считали священники. Если ты не становился за дело с остальными, значит, чем-то другим, еще более мерзким, занимался, а иначе и быть не могло.       Так что Дэнис зашел в ту маленькую хату. Замер на секунду, рассматривая новое для себя здание, зачаровался тем уголочком, где стояли маленькие деревянные идолы, и пошел искать поживы.       Посмотрел в сундук — одежда там почти не ношенная, добротная. Так и захотелось ту белую рубаху вместо своей мешковины надеть. Примерял — как раз, не продувает, крепкая, хорошая. Штаны были немного велековаты, но как подвязался поясом и не заметно, а ботинки с такой подошвой, что кожаным намоткам с ними не сровняться! Подо всем тем добром в сундуке было полным-полно серебряных монет, так, словно в этой маленькой хижине жил какой-то богатый пан. Все они даже в новые карманы не влезли, пришлось оставить там.       Оставив сундук, на подъеме сил, Дэнис двинулся к печке — они же табор разбивали, а ему надо было с чего-то есть. Возьмет он себе миску и ложку — только самое необходимое, все равно хозяина дома нет, а если бы был он честным католиком, то поделился бы, а коли грязным язычником, так не жалко у него брать.       Но юный крестоносец ошибался: хозяин в той хате все-таки был. Он лежал на печи, к тому же лежал тихо, но когда потянулась рука чужака к горшку с солью застонал, словно прося.       — Что? Кто здесь? — Удивился Дэнис, но хозяин не знал его языка и не мог ответить.       То был старый дед, может, и крепкий когда-то, но теперь ссохся до размеров малого ребенка. Ходить уже не ходил, даже сел и то с трудом. Прокашлялся и начал что-то говорить, но что, теперь уже грабитель плохо помнил. Узнал только два слова «забирай» — то он, наверно, про серебро говорил, одежду и все такое, и «не бери» — показуя на горшок с солью.       Тут Дэниса схватила злость: да почему же все крестоносцы выносят, а именно к нему прицепились? Потому ли, что он самый младший, или из-за неуверенности его? А тогда пришел страх — что язычники узнают, что он деда ограбил. Подсетерегут ночью и задушат, Лекса говорил, они способны на такое. А еще же в селе была та ворожея, а она обещала чужакам такого наколдовать, что все они до старости будут помнить.       Поэтому воин осторожно подошел к печке и схватил старика. Тот начал сопротивляться, руками махать — все зря. Дэнис резко потянул его на себя, уронив на пол, и как раз об тот горшок с солью, что поставил его, когда миску искал. Голова деда треснула, как тыква, раскололась, открывая страшную кроваво-черную щель. Попищал немного старик и испустил дух, тогда же и Лекса в хату зашел.       — Святой отче, соврал я тогда ему. Не падал тот старый с печи, это я его скинул, убил, а ведь он мне ничего плохого не сделал. Совестно за содеянное, вот теперь не знаю, как с этим жить. — Не сдерживая слез, упал на колени Дэнис. Снова и снова видил он перед собой мертвого деда, и теперь слово «убив» ударило в скрони с новой силой.       — Раз уж так об этом беспокоишься, иди милостыню раздай, помолись, чтобы Бог старика простил за его языческие верования. Не беспокойся: благие намерения, с какими ты сюда пришел, перекроют все прегрешения, что ты совершил и совершишь.       С этими словами Люциан обнял своего прихожанина, и, приказав тому отнести дьоготь, вернулся к покойным. Дэнис исполнил просьбу, но на прощальную службу не пришел — он же знал, что в рай дети не пропадут. Пошел исполнять волю святую, после похода ему было что отдать.

4

      Местные удивлялись: как это крестоносец и дает, а не забирает. Но все же были и такие, которые брали что-то, особенно когда он с ними на их языке говорил. Сначала только самое необходимое — немного еды, которую сами же божьи воины отобрали, дрова, потому что зима приближалась. Тогда уже и те, что были посмелее, не стеснялись просить денег, но все равно желающих было немного. Дэнис думал: может, он что-то не так делает, а тогда к его дому пришла Светлана, и он понял, что все правильно.       — Ти заступився за мене, а я так і не подякувала. — Стесняясь, сказала девушка.       — Не треба дяки. Просто Фред нє в сєбє був, а ти нє заслужила такого відношенія.       — Ти на решту не схожий, тобі наче не байдуже, що тут відбувається.       — Нікому не байдуже, ми прішли сюди накраще робити, навертати вас до свєта, методи трохи нєхороші, та Люціан каже, інших поки не придумали.       — А ти не бачиш, чого вони коять, чи просто не хочеш бачити?       — Не розумію, про що ти, Свєта.       — Мене звуть Світлодара, це означає «та, що дарує світло», Свєтою ви мене називаєте, а я відкликаюся, бо не хочу, щоб мене вбили, як решту.       И хотя ему было приятно, что девушка с ним такая откровенная, слова ее были по-настоящему болючими. Неужели, язычники даже за свои имена цеплялись, та что такого может быть в том имени? Как тебя хозяин назвал, так ты его еще благодарить должен, а старое имя забыть — кому оно надо?       — Слушай, нє так уж много ваших полєгло, та й ті впиралися, хто нє пєрєчіл, того нє трогалі.       — Пішли зі мною, і я тобі покажу.       Он доверился ей, этой красивой девушке, хоть бы и в ад она его повела. В хате не хотелось оставаться — там жил тот старик, который в гукача превратился, а рядом с ней он вроде как не кричал, можно было немного в покое побыть. Но девушка повела юношу не в лес, даже не к дамбе, где в последнее время нечисть бушевала. Она подвела его к церкви, где как раз шла поминальная служба.       — Подивися, Денісе, чи бачиш ти ті маки, що оточують ваш храм?       Сложно было не увидеть, они там занимали большое поле, словно красный ковер. И как-то странно, ведь в конце концов, было уже далеко не начало осени, холодно, все цветы должны были завять.       — Оні нє должни тут бути. — Выдавил из себя он, пользуясь скудным запасом.       — А таки є. Кожного року, як хтось вмирає, біла капища виростає мак, в перший день снігу — і тільки тоді — приходить Марена і збирає усі ті маки, проводжаючи душі покійників. Подивися, скільки крові пролилося цьогоріч у малому селі, чи ти гадаєш, усі вони від хвороб та старості вмерли?       Дэнис попробовал посчитать маки, но быстро потерял счет, их там было сотни две, а он до десяти ели-то умел. Если так подумать, и правда много кто умер в бегах, а скольких они убили во время сопротивления, скольких детей постреляли, когда вывозили, а сколько погибло там, в Англии?       — Нєужєлі це все ми?! — Наконец-то осознав, кто посеял то поле, спрашивает юноша.       — То тепер розумієш, чому люди тут такі непривітні? Деякі з них просто не встигли втекти, і тепер живуть тут, як у клітці. Після смерті ворожеї вони втратили останню надію, і тепер просто сидять, чекаючи на смерть.       — Ето ж жахливо! — Дрожащим голосом ответил Дэнис. — О, Свєт… Свєтлодара, невже це все ми справді зробили? І де ж наша райська земля? Де вдячність Бога? Заради чого ми вчинили цей геноцид?       — Я не знаю, та мені відомо, як можна допомогти тим людям. Для цього мені потрібен чоловік, серед ваших, такий, що вміє берегти таємниці, бо Люціан не схвалить того, про що я прошу.       Дэнис еще раз посмотрел на маки, кажется, все они теперь превратились в гукачей, которые кричали «убив, убив!», и это было впервые, когда он не хотел, чтобы собеседница услышала его внутренние голоса. Она же ему нравилась, хотя, наверно сама Светлодара догадывалась, чем крестоносец занимался. И все же она обратилась к нему, а значит, видела в нем что-то хорошее. Судьба подарила Дэнису шанс исправить зло, которое он сотворил.       — Зроблю что попросіш. — Наконец-то сказал он, и девушка, вздохнув с облегчением, его обняла.

5

      Ночь. Дэнис дежурит около плотины. Он все еще сомневается, а сможет ли это сделать. Товарищи-крестоносцы рассчитывают на него, доверяют, но сегодня он не подаст сигнал тревоги, а позволит местным перейти на ту сторону. Возможно, Светлодара не врет и они правда возвращаются к своим, просто чтобы жить, но среди них точно должен быть тот, который передаст информацию язычникам, а еще хуже — их асатрийским товарищам, которые уже наверно готовят общий поход. Они придут сюда точно зная, сколько врагов, как те вооружены, в каких хатах живут. И, что уже жители этой земли сделают с чужаками… Точно ничего доброго.       И все же, когда на горизонте загораются огни, Дэнис успокаивается. Его не тревожит даже гукач, который никак не оставит своего «убив, убив». Они должны оставить эту землю рано или поздно, она не примет их и никогда не будет ихней, а эти люди, они вернутся, на их стороне будет древняя сила, ведь это их дом.       Первый из беженцев юноша возраста самого крестоносца. Подходит к нему с опаской, держа сумку на плече. Но когда чужак отступает, давая доступ к плотине, подходит осторожными шагами, как напуганный пес. Шаг за шагом, тогда уже быстрее и увереннее — если задержишься, могут и в спину стрельнуть, и такое бывало.       Наконец-то перейдя на ту сторону, махает остальным и те постепенно так же подходят. Кто-то сверлит его взглядом. Даже сейчас, покидая родную землю, убегая от чужаков-захватчиков, таким гордым и неудержимым, словно хозяин к своему рабу. Светлодара говорила, так в людях показывает себя честь — когда ничего другого не остается. У Дэниса чести нет, так что он отворачивается, позволяя тому пройти.       — О, якби ж то мені побачити старе кладовище! — Причетает старушка, которая идет третьей. — Розграбували вони його, Мареною присягаюся, розграбували!       Не может он ничего наперекор сказать, ведь и сам брал участие в ограблении. Но, чтобы успокоить старуху, говорит:       — Я провєрю.       Та только плюет ему под ноги, перед тем, как пойти дальше. Следующей идет процесия из четырех молодых девиц, что без устали плачут. Хоть и не хочет, но Дэнис знает их: мужья умерли во время сопротивления, детей повывозили в Англию. Ничего у этих — еще пару месяцев назад молодых жен, теперь вдов — не осталось, одна из них даже кидается к речке, топиться, а остальные удерживают. Так они и переходят, рядочком, держась друг за друга, только они у себя и остались — сестры.       Пробегают по-быстрому юноши — еще несколько лет назад такие же дети, которых тоже могли бы вывезти. Волокут на плечах большие мешки с добром — наверное, все-таки что-то спрятали от крестоносцев загребущих. Не было бы им так страшно, и песню б затянули, однако ночью под носом врага… Нет уж, не стоит.       И вот наконец их приходит проводить Светлодара. Увидив ее, Дэнис чуть сознания не теряет: на шее девушки украшение из костей, лицо раскрашено пеплом на какие-то странные символы. Припоминает, говорила им Воля: всегда будет в селе ворожея, даже если вы ее не знаете. Получается, у той женщины таки была ученица.       — Значить, ето ти підмовляла нечість на нас нападаті? — Нахмурившись, спрашивает он.             — Ні, та нечість сама до вас прив’язалася. — Отвечает девушка. — Мені хоч би про живих подбати, не тих я сил, аби кликати сюди надприродне.       Хочет спросить он у нее, пойдет или останется, но не успевает. Потому что за беглецами уже наступают крестоносцы, что кричат в глухую ночь, как те проклятые в Судный День. И Дэнис, помня, чему его родня научила, кричит вместе с ними, а Светлодара дает своим указание двигаться быстрее, сама же подбегает к парню, мимолетом касаясь его губ, шепчет «дякую» и кидается вдогонку.       — Здесь они, здесь, лови беглецов, лови! — Кричит Фред.        — Скорее, пока не перебрались! — Поддакивает Лекса.       Когда они приближаются, Дэнис говорит, что тут никого не было — он напугал беглецов и те побежали вдоль берега, наверно, искать другой переправы. Крестоносцы верят, разделяются надвое и идут обыскивать берег. Сам Дэнис думает, что завтра он, наверно, вернет награбленное в могилы. Может, это будет странно выглядеть, может, поздно уже что-то исправлять, но он хоть попробует. Надоело сидеть по уши в дерьме и ничего с этим не делать.       — А вот я сомневаюсь. — Вдруг говорит Лекса, хватая его за руку. — Идем, мой дорогой друг, к Люциану, он нас рассудит.