Бессонница

— Вам необходимо поспать, господин Ги Хун. Хён Джу пытается поймать во взгляде напротив хоть крупицу понимания. Она сидит на коленях перед смотрящим в пустоту мужчиной, заглядывает в глаза. Он не проронил ни слова с того момента, как его, хоть и не вперед ногами, но мордой в пол, швырнули в комнату ублюдки в набивших оскомину розовых костюмах. Ей хватило одного блаженного, которого оплеухами и тряской за плечи пришлось приводить в себя. Но над более-менее «воскресшим» Дэ Хо заботливой наседкой вилась госпожа Джа, а хлопотать над вторым нет ни сил, ни времени.       Их восстание обернулось очередной резней. Парой выстрелов в воздух неудавшихся «протестантов» заставили добровольно-принудительно вернуть оружие. Особо резвых приложили прикладом в челюсть, а кому-то для профилактики ткнули дулом автомата между ребер. Все произошло слишком быстро. Слишком дико и неправильно. Все должно было пройти совершенно не так. План был надежен. Шло изначально всё без сучка, без задоринки. А потом блядский морпех словил от волнения контузию и не принес боеприпасы, а их негласный лидер и единственный «свет в окошке» носом посчитал, сколько скользить на пузе от дверей к их койкам.       То, что 456-й вернулся без остальной части команды, спросить хотелось. Да так, что сводило зубы, но ком в горле позволял выдавать только жалкие всхлипы. Влага на ее щеках за прошедшие сутки не иссыхала. Но она, почему-то, продолжает. — Пожалуйста. — Губы начинают подрагивать, и собеседник ее наконец видит. — Хотя бы немного. Мы вас посторожим. Охранять, право слово, было не от кого. Компания «миллионера наоборот» забилась по углам и плюются оскорблениями оттуда; полоумная баба со своими шаманскими приколами только сводит всех рискнувших послушать ее треп с ума и тявкает с вершины шконок, не предпринимая ничего путного; дружки Таноса ушли то ли в траур, то ли в кислотный трип. Остальные зализывают раны перед продолжением «банкета». Ги Хун подает признаки жизни, и они рвано выдыхают в унисон. — Спасибо. — Мужчина протирает глаза мокрыми от пота и крови ладонями. — Разбуди при малейших шевелениях со стороны наших «друзей». Простреленное плечо саднит и обжигает. Здесь нет лекарств и медикаментов: если ты заболел, то все остальные выдохнут с облегчением. Ты первый на выбывание, о тебе даже думать больше не стоит. 456-го кое-как перемотали с трудом найденными чистыми тряпками. Попытка принять горизонтальное положение сопровождается сдавленным шипением, но ему мягко помогают улечься. Игрок чувствует, как дрожит все тело. Ему добежать бы до уборной. Ему бы проблеваться. Ни разу… Ни разу не хотелось очиститься, помыться после увиденного, пройденного и пережитого. А сейчас необходимость появилась в личном душе, жесткой мочалке и твердом хозяйственном мыле. Он не хотел закрывать глаза только из-за того, что ему снится. Под фоновое бормотание девушек и мужчин, Сон чувствует, как накатывает дремота. Утекающее сознание улавливает обеспокоенный голос Чжун Хи. 120-я отвечает, что все будет хорошо. Первое, что он видит в зияющей беззубой пастью темноте, где нет еще ни образов, ни смысла: это лежащего на соседней кровати Чжон Бэ, с идеально круглым отверстием между остекленевших, заплывших туманом страха и, почему-то, нежной тоски, глаз.       Ни в пророчества, ни в гадания он не верил: но после двух ночных «видений» был готов хоть поклониться Будде, хоть поверить в то, что постоянно веселый Нам Гю является оборотнем, а не новоиспеченным торчком. Первый номер всегда оказывался с «подвохом». Еще тогда, когда Ён Иль нажал на голубую кнопку, что-то пушечным выстрелом отдалось в сердце. Дежавю. Но чутье предательски молчало, а желание давать второй шанс десятый раз было уже не привычкой, а закономерностью.       Он не идиот. Тревога давала о себе знать, шла вровень с осторожностью. Ги Хун чувствовал на себе липкий, заинтересованный, изучающий взгляд. Изначально подобная «аура» исходила только от одного человека. От Ведущего. Неуловимого Фронтмэна, с которым они никогда не пересекались взглядами. Но мужчина знал, что тот следит за каждым шагом, хищником крадется след в след. И смотрит, смотрит. Но Сон не жертва, а такой же охотник, и старается отвечать сопернику тем же. Ги Хун чувствовал прожигающий насквозь интерес, исходящий от камер наблюдения, понатыканных в комплексе. «Сотни глаз смотрят на нас» — и такая же поднимающая шерсть на загривке энергетика исходила от Ён Иля. Но это разрешалось, такое поведение не воспринималось странным или пугающим. Даже то, что новый друг знал его имя, даже то, что был в курсе следующей цифры в последней игре. Как слепец, идущий за поводырем, 456-й доверился незнакомому человеку. Говорят, когда наступаешь на грабли, то учишься обходить их стороной. У Ги Хуна на лбу нет живого места: фантомные грабли пробили череп. Он привязывает человеческие души к себе, и тянет, тянет на себе многотонный груз в виде жизней, пыхтит, пытаясь спасти хоть кого-то.       Ин Хо относился к этому проще. Все, кто пал на игровом поле: безымянные фигуры, отдающие богу душу за ничто. Пустышки, гоняющиеся за деньгами, за возможностью чужой кровью искупить собственные грехи. За столько лет в этой мясорубке он понял для себя одно: наблюдать за чужими потугами весело. Ему ли не знать, что все это создано лишь для удовлетворения низменных потребностей «элиты». Каждая душа покидает этот мир для того, чтобы богач в звериной маске захлебнулся в экстазе и подрочил на изображение экрана, на котором крупным планом ведется трансляция бойни. Даже выиграв гонку со смертью, Ведущий не вернулся к семье. На то были причины. Рассказывать слезливую сказку про больше несуществующую жену было на удивление просто. Как на исповеди. Пропускать себя через мясорубку давно задушенных чувств, видеть в «священнике» участие и жалость. Это было смешно, и все внутри трепетало не от напускной грусти, а от рвущегося наружу гогота. На 456-го в момент их маленького знакомства без жалости не взглянешь, такой у него был разбитый видок. Хотелось прикоснуться. Сжать так, чтобы трещали кости, влезть в чужую шкуру насильно и заставить слушаться. Ломать, избивать, стрелять в последнего игрока бесполезно, тот оказался каким-то бронебойным. Все с него стекало, как вода, ни кнут, ни пряник не срабатывали должным образом. Остался последний рычаг давления: подчинение. Ин Хо не чувствовал себя одиноким, зная, что ложью зарождает к себе теплые чувства доверчивого, наивного от безысходности человека. Появление Ги Хуна в их «театре» стало глотком свежего воздуха. Разнообразие, которого Ин Хо так жаждал. Сунулся он в игру вновь только ради него, чтобы понять мотивы его бессмысленных поступков. И держался рядом с 456-м, замечая, как тот нет-нет но признает, что в их милой шайке-лейке появился второй кандидат на звание лидера. Сон не протестовал, и названный «Ён Иль» терся в непосредственной близи, позволяя себе немного больше, чем нужно: то руку на плече задержит дольше положенного, то мимолетно сплетет собственные пальцы с чужими, якобы в знак поддержки, то коленом к бедру прижмется. Проверял личные границы, степень дозволенности. Ги Хун же либо не замечал, либо считал это нормальным. А Ин Хо трясло.       Сейчас же он вновь наблюдатель, но теперь за чужим «тайм-аутом». Короткая передышка не помешает им обоим. Ги Хуну, чтобы пережить очередную гибель близкого друга. Двух близких друзей. Уголок губ дергается в нервной усмешке. Ему же отдых нужен, чтобы унять порывы раскрыться, наброситься на ослабевшего противника и сделать с ним все, что пожелаешь. Фронтмэн тяжело сглатывает подступившие слюни, тянется к стакану. Алкоголь притупляет адекватность и расслабляет. Подпитывает накатившее желание. Лучше бы этот урод действительно сел в тот самолет.       Черная маска преследовала везде. И во сне, и наяву. 456-й гнался за ним, чтобы прекратить все эти галлюцинации. Разобраться раз и навсегда, расставить все точки над «и». Ги Хун хотел его видеть, и тот исполнял немые просьбы: во снах выступал как чудовище, не дающее свободно вдохнуть. Их предыдущие встречи не отличались конкретикой, по сути своей были бестелесны и бесполезны. На данный момент их состояние достигло «пика», и вроде бы вот, должна была состояться последняя встреча перед неизбежным финалом. Ги Хун, в сияющих доспехах должен был сразить ненавистного Дракона, что всех их держит в башне взаперти. И победить если не силой, то словом. Или делом. С Вербовщиком конфликт был завершен справедливо. По законам чести и по правилам самой неоднозначной, совсем не детской игры.       А сейчас он оказался в какой-то комнате. Откуда-то лилась мелодичная классическая музыка, пахло в помещении сносно. Не тяжелым запахом крови и металла, а чем-то благовонным. Хотелось осмотреться, подняться на ноги и хоть понять, где находится. Хочет встать, и чувствует, как запястье что-то сжимает и не дает подняться. — Что за чёрт… — Сон дернулся, сморщился от неприятных ощущений и мерзкого металлического отзвука брякнувших кандалов. Все оказалось менее прозаичным, чем хотелось. Он был прикован наручникам к какому-то дивану, обитому темной кожей, на котором и валялся. Такое с ним впервые. Разнообразие всегда в цене. В другой ситуации он бы посмеялся. Смешок застрял где-то в глотке, когда услышал шорох ткани. — Очнулся? — Фигура, облаченная в черное обмундирование выросла рядом, склонилась над «пленником», безэмоциональным взором железной маски оглядывая лежащего. Ведущий не давал ему покоя. Личность, столь вальяжно решающая столько судеб по повелению больших дядь «свыше», вызывала смесь ненависти и отвращения. Опытный кукловод, так вальяжно дергающий за нити, сам является марионеткой в чьих-то сальных руках. Но делает это не из-за нужды, а из-за удовольствия. — Как видишь. Зачем это? — Игрок поднял ладони, не выпуская из поля зрения противника. — Боишься, что накинусь? Давить на чувства умел и прекрасно этим пользовался. Но на ком-то такая тактика работала, на ком-то: нет. Этот — последний случай. — Боюсь, что не сдержусь я, и защищаться тебе было бы затруднительнее. А браслеты для твоей же безопасности. Ги Хун только скалится, рвется огрызнуться, но когда с ним садятся рядом, проглатывает колкость. — Хотел поговорить? Так говори. — Как будто буду услышан. Моя цель не переубедить тебя, это бесполезно, видимо. — 456-й хочет немного отстраниться, подгибает под себя ноги, но сесть не дают цепи. Не хватает сил. — Останови все это. Удовольствие можно поиметь и с другого. Ведущий усмехается. Это невозможно увидеть, но Ги Хун знает, что под маской корчат рожу. Оппонент снимает черные перчатки, и кладет руку на чужое бедро. Ледяные пальцы забираются под робу, Сон вдыхает через нос. — Для меня удовольствие состоит совершенно в другом. Мы же удовлетворили твою просьбу, пустили обратно, как заблудившегося щенка, даже сюрприз приготовили. — Сюрприз удался. Узнал, что я приду и изменил «сценарий»? — Игры повторяются редко. После удачного первого тура ты поверил в себя, дал другим ложную надежду, и как же все обернулось? Совсем не в твою сторону. Большинство отвернулось и озлобилось, но ты наплевал на их желания и гнул собственную «линию». — У тех, кто остался, есть шанс выбраться отсюда и начать всё заново. И я этому поспособствую. Ладони Фронтмэна согреваются от соприкосновения с разгоряченной кожей. 456-й сам пускал во сне врага к себе домой; в реальности сам сел в лимузин, настаивая на личной встрече. Ги Хун чувствовал себя обнаженным под пристальным взглядом. Все было слишком настоящим. Ему казалось, что даже в реальности чувствует, как прогибается под чужим весом крепкая постель, как грудную клетку сдавливает под чужим телом. — Даже у меня есть этот шанс? Тишина загрубела в воздухе, стало труднее дышать. Затихла музыка, даже свет будто заглушился. Ги Хун глядел, не отрываясь. Думал. Сомневался. Тихий, нечеловеческий смешок разорвал неловкость, а на ребрах усилилась хватка. — Я потерян даже для такого как ты. Все эти люди плевали на окружающих, их интересует только закрытие собственных долгов, жизни даже полюбившихся товарищей обесцениваются до нуля. Все могли уйти уже после первого тура. — Да, если бы… Руки Ведущего замирают на груди. Сердце на секунду останавливается и вновь набирает темп. Каждый удар отдается в ушах гулом. — Если бы первый номер нажал на круг. — Называешь своих сокомандников по номерам? Удивляешь, молодец. Но как же твоя позиция на счет того, что вы все здесь люди? А не безымянные оболочки, не мясо? — В отличии от тебя мне известны имена, этого достаточно, чтобы не произносить вслух. Тебе ли не насрать на них? Вам всем, кто отстреливает несчастных как скот на убой? Достаточно ведь информации лишь об неудачах и ошибках, а о семьях, о друзьях ничего. Так что… — Я знаю каждого из вас. — Его обрывают, и в голосе слышно прорывающееся сквозь железо нетерпение. — Всю подноготную, начиная с первого похода в полицейский участок, даты свадьбы, рождения ребенка и заканчивая последней цифрой на банковском счёте. Ты так хотел увидеть, кто терзает твои мысли. — Искореженный металлом тембр режет слух, Ги Хун чувствует, как пальцы мужчины скользят вдоль торса, поднимаются выше. 456-й начинает распознавать в речи собеседника знакомые нотки, но отгоняет догадки прочь, не противится и не дергается, когда чужая ладонь ложится на шею. — Скажи, что тебе это даст, Сон Ги Хун? — Ему кажется, что слышит насмешку. Ведущий не срывается на крик, остается спокойным, только рука, которая касается игрока, почему-то дрожит. — Погляжу на того, кто сумел меня изменить. Вдохновил на то, чтобы бросить все, что любил, и броситься в пекло. Самоубийцы попадают в Ад, но тебя я заберу с собой. Фронтмэн нехотя, лениво высвобождает из под кофты руку, лишаясь необходимого тепла. Ослабляет узел веревки на затылке, позволяя маске соскользнуть в сторону и свалится на холодный пол. Сон затаивает дыхание, но на глаза ложится чья-то невесомая ладонь. Не требует — просит не сопротивляться. Ведущий подсуетился, и притащил на их рандеву кого-то еще? Но это же сновидение. Это ничто и нигде. Его воображение. Его совесть. В тот же момент, с его губами сталкиваются чужие. Ведущий целовал изучающе, оголодавши. Дорвался до желаемого деликатеса, который, наконец, можно попробовать на вкус. Ги Хун теряется и в эмоциях, и в ощущениях. Хотелось оттолкнуть, мужчина упирается коленом в неприятеля, но лишь дает возможность устроиться поудобнее. Нужно было укусить, начать лягаться, сделать хоть что-то, чтобы понять, кто перед ним. Дотронуться до волос, дотянуться до лица. По лобызаниям определять людей 456-й еще не научился, надо было бы поставить галочку напротив выполненных «миссий» в мысленном ежедневнике. Ги Хун предпринимает попытку высвободиться, приоткрывает рот, чтобы тут же ощутить, как чужой язык соприкасается с его. — Не смотри. — Голос бездыханный, безрадостный, хриплый, обволакивающий, заставляет вскинуться, подорваться в сидячее положение. Проснуться. Верный товарищ всегда ему помогал, всегда был рядом. Чжон Бэ оберегал его психику, умел вставить слово так, чтобы разрядить обстановку. А на губах остался привкус пепла. И от одного маленького осознания хочется лезть на стену. Фотографии Ён Иля на табло с живыми игроками нет. Среди мёртвых тоже.