Тени Парижа

Чуть прохладный, почти осязаемый ветер ударяет в лицо, щедро смешивая в своем дыхании два совершенно не сочетаемых мира: тонкую, чуть горьковатую свежесть речной воды, пахнущей тиной и дальними походами, и наглый, земной, умопомрачительный дух жареной курицы из распахнутой настежь двери круглосуточной шавермы. Этот запах, густой и маслянистый, вплетается в прохладу, создавая коктейль из уюта и тревоги, из дома и дороги. Мимо, сплошным людским потоком, текут прохожие. Они спешат, рассекая вечерний воздух, каждый в свою нору, в свой свет, в свою историю. Самые торопливые, закованные в броню собственных забот, то и дело норовят задеть плечом высокого паренька, что бредет, кажется, против течения. Толчки эти нечаянные, мимолетные, но весомые в своей грубой реальности. Антон словно бы их и не замечает. Они проходят сквозь него, не задевая, как волны проходят сквозь прибрежный камень, который уже стал частью берега. Шастун погружен в себя, в ту самую внутреннюю вселенную, где звуки приглушены, а краски смешаны. Он пытается поймать за хвост ускользающую мысль, но та раз за разом тает, оставляя лишь легкое, щекочущее нервы ощущение пустоты. Юноша неспешно шагает вдоль длинного ряда витрин, отражающих закатное небо, и движется туда, куда глаза глядят. В поводу у смутного, никем не продиктованного маршрута. И вдруг реальность, до этого бывшая лишь зыбкой декорацией, обрушивается на него со всей своей унизительной весомостью. Протяжное, полное кошачьей лени и одновременно преданности «То-о-ох!» вспарывает вечернюю тишину. Антон чувствует, как на его спину, на его плечи, на его хрупкое равновесие наваливается что-то большое, теплое и абсолютно бесцеремонное. Он делает судорожный шаг вперед, пытаясь удержать равновесие, руками хватает воздух, словно ища в нем опору, и чудом не летит носом в асфальт, усыпанный первыми жухлыми листьями. — Блять, — выдыхает ошеломленный парень, голос его звучит глухо, словно из подушки. Он медленно, с ленцой грациозного, но застигнутого врасплох зверя, поворачивается к источнику этой нежданной лавины. Перед ним, сияя невинной, но отчего-то хитрющей физиономией, стоит Попов. Глаза его обиженно блестят, брови сведены к переносице, а губы надуты, придавая лицу выражение побитой, но невероятно довольной жизнью собаки. — Тох, — строит он эту самую уморительную «обиженную моську», голос его полон наигранного укора. — Ты куда слинял? Договаривались же вместе гулять! Я тебя обыскался уже! Шастун теряется на мгновение, словно выдернутый из глубокого сна без возможности понять, что было явью, а что сном. Договаривались? В памяти ни единой зацепки, ни образа, ни звука. Только глухая, вязкая тишина. Несмотря на абсурдность происходящего, Антон машинально выпрямляется, одергивает край легкой куртки и, не обронив ни слова в ответ, продолжает свой путь. Он просто идет дальше, будто так и надо, будто этот парень с бездонными глазами — лишь часть пейзажа. Попов же, ничуть не смущаясь ледяного молчания зеленоглазого, тут же пристраивается рядом. Он семенит, стараясь не отставать, и тотчас же вплетается в тишину своим звонким, живым, напористым голосом. Он что-то рассказывает, щедро разбрасывая слова, словно семена. Шастун не вслушивается. Совсем. Голос одноклассника доносится до него будто сквозь толщу воды, приглушенно, искаженно. Но зато он с упоением, с каким-то даже жадным интересом следит за ним. За тем, как брюнет энергично жестикулирует, как его руки описывают в воздухе немыслимые кренделя, как ветер играет его темными волосами, а глаза горят огнем рассказчика, которому жизненно необходимо быть услышанным. И в этом молчаливом наблюдении, в этом контрасте между внешним шумом и внутренней тишиной, было что-то необъяснимо правильное, что-то такое, от чего на душе становилось чуточку теплее. Попов — существо, лишённое инстинкта самосохранения, эдакий бесстрашный канатоходец, для которого не существует правил уличного движения. Он вдруг лихо разворачивается к Антону лицом, вставая прямо на его пути. Он не собирается останавливаться, нет, он просто меняет направление движения, теперь шагая спиной вперёд, как заправский фокусник, играющий со зрителем в опасную игру. Взгляд его голубых глаз впивается в зелёные напротив с такой хищной нежностью, будто он читает там тайные письмена. Антону до судороги в пальцах интересно: как можно быть настолько уверенным в своей неуязвимости? Ведь идти так, не видя дороги, спотыкаясь о невидимые препятствия, лавируя между спешащими прохожими, это же чистое безумие, акробатический этюд на грани срыва. Но Арс, кажется, не замечает толпы, не замечает опасности, он просто продолжает что-то рассказывать, и каждое его слово сопровождается такой яркой, ослепительной улыбкой, что вечерний сумрак вокруг словно расступается, наполняясь тёплым светом. — T'as un très beau sourire, — выдыхает Антон, и в его глазах загорается лукавая смешинка, искрящаяся где-то в самой глубине зрачков. Он наблюдает, как замирает на мгновение брюнет, как его лицо становится удивлённо-блаженным, словно он только что получил неожиданный, но безумно приятный подарок. — Je sais, — отзывается Попов, и улыбка его становится ещё шире, ещё ярче, ещё невозможнее, разливаясь по лицу тёплой волной счастья. Чего? В смысле? Стоп. Антон чувствует, как земля уходит из-под ног, но не в физическом смысле, а в каком-то ином, ментальном. Он ведь сейчас сказал это на французском? Точно на французском! Но шок от осознания этого даже не успевает как следует сковать сознание, потому что происходит нечто, окончательно взрывающее реальность. Манящие, чуть припухлые губы одноклассника оказываться в пугающей, томительной, недопустимой близости. Антон чувствует его тёплое дыхание, с нотками мятной жвачки и вечернего чая. Кончик носа Арса осторожно, почти невесомо соприкасается с его собственным. Мгновение, и голубоглазый брюнет, этот безумный канатоходец, этот солнечный зайчик во плоти, втягивает Шаста в поцелуй. Нежный, пробующий, словно первый глоток воды после долгой жажды. Зелёные глаза Антона округляются до размеров вселенной, а толпа снующих людей вокруг вдруг начинает терять чёткость, размывается, словно акварельный рисунок под струями дождя. Люди исчезают, тают, превращаются в цветные тени, а затем пропадают совсем. Улица пустеет, становится безлюдной, интимной, принадлежащей только им двоим. И в этой внезапной, звенящей тишине Арс его целует. Точно! Поцелуй! Мысль, запоздалая, но оттого не менее острая, пронзает сознание Антона электрическим разрядом. Он резко, почти судорожно отскакивает назад, пытаясь вырваться из этого сладкого плена, но ноги предательски заплетаются, равновесие теряется безвозвратно, и он летит в пустоту. Падение длится вечность. Он зажмуривается, ожидая удара, и когда его пятая точка наконец встречается с твёрдой, неумолимо-холодной поверхностью, он распахивает глаза и видит... Потолок. Белый, с едва заметной трещиной, уходящей от люстры к углу. Знакомый до омерзения, до боли, до тошноты. Антон лежит на полу, запутавшись в одеяле, как муха в паутине, одна нога всё ещё покоится на краю кровати, вторая вытянута на холодном ламинате. Он упал. С кровати. А поцелуй... Этот нежный, невозможный поцелуй... Он был сном. — Putain... — выдыхает зеленоглазый в тишину пустой комнаты, и слово это, короткое и ёмкое, вбирает в себя всё: разочарование, горечь, тоску по несбывшемуся и тихое, почти незаметное "а что, если бы...". *** Шастун входит в кабинет биологии, и его лицо мрачнее тучи, нависшей над Петербургом. Кажется, даже хлорофитусы на подоконниках съёживаются под его тяжёлым взглядом. Он скользит глазами по одноклассникам, по этим привычным, скучным лицам, но ищет среди них одно единственное, невыносимое, голубоглазое. То самое, что явилось к нему сегодня ночью в самых непрошенных и смущающих декорациях его подсознания. Находит быстро: третья парта, компания Эда с Егором, и между ними он. Арсений что-то оживлённо рассказывает, жестикулирует, и даже со спины видно, как он сияет, как переливается его энергия, готовая выплеснуться на любого, кто окажется рядом. Антон облегчённо выдыхает, спуская с плеч невидимый груз: занят, увлечён, отвлёкся, значит, сегодня пронесёт, не удостоит своим дурацким вниманием. Шастун, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлекать к себе лишних взглядов, пробирается на своё законное, излюбленное место. Он садится, грузно опирается локтем о холодный подоконник и уставляется на хмурую погоду. Петербургское небо, низкое, свинцовое, набрякшее влагой, давит на стёкла, размазывая по ним серость и тоску. Оно мрачное. Прямо как настроение парня. Капли дождя чертят на стекле кривые, безнадёжные траектории, и Антон ловит себя на мысли, что готов раствориться в этом пейзаже, стать его частью, лишь бы не думать. И вот кто ему сказал, что его оставят в покое хотя бы на этой грёбаной перемене? Кто внушил эту наивную, глупую надежду? Ах да, он сам. Сам себе придумал, сам поверил. Потому что рядом, прямо рядом с ним, бесшумно опускается на соседний стул тот, от кого он так отчаянно пытался сбежать всю дорогу до школы. Арсений. Главный герой его сегодняшнего сна. Живой, тёплый, пахнущий мятной жвачкой и чем-то неуловимо сладким, будто самим утром. — Putain, bleuet, — выплёвывает Антон, даже не поворачивая головы, продолжая гипнотизировать дождь за окном. — Tu peux me laisser tranquille, non? Juste pour cette semaine, hein? Попов, вместо того чтобы обидеться или уйти, только шире расплывается в улыбке. Той самой, солнечной, от которой у Шастуна внутри всё переворачивается. — Ты же понимаешь, что я ничего не понимаю? — Произносит он мягко, с лёгкой вопросительной интонацией, и в его голосе столько искреннего недоумения, что Антону становится почти стыдно. Почти. Где-то в глубине души скребут кошки. Не хочется обманывать парня, не хочется выглядеть сумасшедшим, который ведёт диалоги с персонажами из снов, но признаться в этом с каждым мгновением становится всё труднее. Да и смущающе как-то. До ужаса. — Да неужели? — Шастун наконец медленно поворачивает голову и подпирает щеку ладонью, глядя на брюнета с осуждающим прищуром. Взгляд его зелёных глаз тяжёлый, пронзительный, будто он пытается просверлить в Арсении дыру и добраться до правды. — Alors que dans mon rêve, tu comprenais parfaitement et tu parlais même français. Et ça te dérangeait pas. Тишина. Та самая, что бывает перед грозой. Арсений, услышав это, давится воздухом. Буквально. Воздух застревает в лёгких комом, не желая проходить дальше. В смысле? Он снился ему? Ему? Попов начинает кашлять, хватаясь за грудь, пытаясь восстановить дыхание, а Шастун смотрит на него теперь ещё более подозрительно, прищурившись до узких щелочек. — Ты чего это, bleuet? — тянет он, и в голосе его проскальзывают нотки ехидства. — Неужто совесть замучила? В голове у Арсения — форменный хаос. Мысли носятся с бешеной скоростью, сталкиваясь и разлетаясь осколками. И среди этого ментального цунами всплывает строчка из дурацкого тиктока: «Что-то срочно надо выдумать такое». Ну серьёзно, он же сейчас спалится по-крупному, по-чёрному, со всеми потрохами. Надо что-то делать. Что угодно. Лишь бы отвести подозрения. Взгляд Арсения лихорадочно мечется по классу, цепляясь за детали, пока не выскальзывает за окно. Там, под серым небом, по мокрому тротуару идут двое парней. Просто идут, укрывшись одним зонтом. И тут в голову брюнета приходит идея. Рискованная. Сумасшедшая. Но другого нет. — Это... — начинает он, указывая пальцем в окно, голос его звучит неестественно бодро. — За окном сейчас... там два парня только что поцеловались! Представляешь? Прямо там! Под дождём! Очередь давиться воздухом переходит к Шастуну. Он судорожно, дёргано поворачивает голову к окну, впивается взглядом в двух ничего не подозревающих парней, которые мирно бредут куда-то по своим делам, даже не держась за руки. И в ту же секунду в памяти вспышкой всплывает поцелуй во сне. Тёплые губы, близкое дыхание, исчезающая толпа. Уши предательски начинают гореть, наливаясь алым. Попов мысленно ставит себе плюсик в карму, а потом тут же просит прощения у этих совершенно невинных людей, которых только что собственноручно запихнул в голубой вагон без их ведома и согласия. Но, заметив покрасневшие кончики ушей Антона, эти маленькие, отчаянно-стыдливые маячки, он понимает: сработало. — Что, в Париже такого нет? — произносит он уже уверенно, даже с вызовом, и ухмыляется. Ухмылка эта — наглая, самоуверенная, но в глазах притаилось что-то тёплое и изучающее. Антон делает над собой усилие, достойное олимпийского чемпиона. Он медленно выдыхает, собирает остатки самообладания и водружает на лицо маску невозмутимости. — Да таких там просто навалом, — отрезает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, буднично, словно речь идёт о погоде или ценах на проезд. — Всё, закрыли тему. И отворачивается к окну, делая вид, что дождь за стеклом — самое интересное, что может быть в этом кабинете. Но краснота с ушей не уходит, а сердце колотится где-то в горле, напоминая, что тема эта закрыта лишь для посторонних. Для него самого она только начинается. *** Антон сидит за партой, вцепившись в ручку так, будто она его единственный якорь в этом обезумевшем мире. Учитель что-то монотонно вещает о строении клетки, о каких-то митохондриях, которые то ли являются энергетической станцией, то ли просто занимают место в учебнике, но слова эти проходят сквозь сознание Шастуна, не задерживаясь. Он старательно конспектирует, выводит буквы, чертит схемы, по крайней мере пытается... Но пальцы предательски дрожат, а мысли то и дело сбиваются с курса, уводя совсем не туда, куда надо. Парень ловит себя на том, что в сотый, в тысячный раз прокручивает в голове тот самый неожиданный поцелуй. Не сон, нет. Столкновение у раздевалки после физры, когда Арсений, вылетев из-за угла как ядро из пушки, впечатался в него, и их лица оказались так близко, так непозволительно, так опасно близко, что Антон до сих пор чувствует на своих губах это случайное, мимолётное, но такое чертовски отчётливое касание. Он тогда отскочил как ошпаренный, пробормотал что-то нечленораздельное и сбежал. И с тех пор не может забыть. А сон то, как оказалось, был вещим. Он вроде бы не записывал себя в отряд голубых. Никогда. Даже мыслей таких не было. Девчонки, картины, рок-музыка. Вот его обычный, понятный, безопасный мир. Или в отряд влюбляющихся с первого взгляда, этих наивных романтиков, которые пишут стихи и дарят цветы. Короче, любовь-морковь — это вообще не его тема, не его жанр, не его вселенная. Так какого же хрена? Какого хрена, вспоминая об этом случайном касании, сердце в груди начинает отбивать чечётку, разгоняя кровь по венам с такой скоростью, что щёки обдаёт жаром, будто он стоит у открытой печи?! Это точно из-за того столкновения! Просто рефлекс, просто испуг, просто адреналин. Да. Именно так. Он сам себя в этом убеждает уже вторую неделю, но почему-то убедить не получается. Масло в огонь подливает и сам виновник всей этой нервотрёпки, всей этой сердечной лихорадки. Виновник этот сидит сейчас мирно, совершенно безмятежно, всего в полуметре от него. Арсений что-то строчит в тетради, склонив голову набок, и солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, играет в его тёмных волосах, зажигая в них рыжеватые искры. Антон злобно, исподлобья бросает взгляд на голубоглазого, пытаясь прожечь в нём дыру своей ненавистью, своим раздражением, своей злостью на самого себя. Но взгляд, вопреки воле, соскальзывает, падает ниже, цепляется за тонкие, розоватые губы одноклассника. Те самые. Антон замирает, не в силах оторваться, рассматривая их линию, их изгиб, их пугающую притягательность. В голове проносится вихрь запретных картинок, от которых становится жарко до липкого пота на спине. Придя в чувства, Шаст резко, дёргано отворачивает голову, едва не свернув себе шею. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть и ускакать прочь. Он с силой захлопывает тетрадь. Звук получается громким, хлёстким, как пощёчина. Не обращая внимания на недоумённый взгляд учителя, на его растерянное: «Шастун, ты куда?», он хватает рюкзак и вылетает из класса пулей. Так продолжаться не может. Ему срочно нужно проветриться. Выветрить из черепной коробки всю эту дурь, все эти наваждения, все эти губы. Антон где-то краем уха слышал, что у этой старой, пропахшей историей школы есть выход на крышу. И это оказалось лучшей новостью за последние дни. Запрыгнув на последнюю ступеньку лестницы, он толкает тяжёлую железную дверь и выходит под открытое небо. Свежий ветер тут же набрасывается на него, треплет волосы, забирается под рубашку, принося спасительную прохладу. А то, что здесь нет ни единой живой души, ни курящих старшеклассников, ни влюблённых парочек, ни просто любопытных, добавляет жирные плюсы в копилку этого места. Наконец-то он сможет спокойно выветрить нахуй все ненужные мысли из своей бедовой головы. Шастун садится прямо на шершавый, нагретый за день рубероид, опирается спиной о стену вентиляционной шахты и достаёт из рюкзака блокнот. Старый, потрёпанный, с загнутыми уголками. Он намеревается рисовать. Только рисование всегда его успокаивало, приводило мысли в порядок, заземляло. Но, открыв чистую страницу и уставившись на белый лист, Антон с ужасом понимает: в голову лезет лишь одно. Линии сами собой складываются в знакомый профиль, в тёмные вихры, в разрез голубых глаз. Чертыхаясь, он с силой захлопывает блокнот и отбрасывает его в сторону. Вместо этого парень просто ложится на спину, прямо на жёсткую кровлю, закинув руки за голову. Рюкзак подкладывает под затылок. Импровизированная подушка пахнет старыми тетрадями и яблоком, что лежит в боковом кармане. Небо над ним, огромное, серое, равнодушное, медленно плывёт куда-то вдаль, унося с собой облака, похожие на клочья ваты. Ветер стихает, убаюкивая. Веки тяжелеют, мысли путаются, теряют остроту, превращаясь в тягучую, вязкую кашицу. И Антон проваливается в сон. В сон, где, он почему-то уверен, его снова будет ждать он. Голубоглазый. Невыносимый. Тот, от кого он так отчаянно пытается сбежать даже в собственной голове. *** Солнце уже успело скатиться куда-то за горизонт, лениво перекрасив питерское небо в глубокий, густой ультрамарин с прожилками уходящей акварели. Где-то внизу, под ногами, шумел город, равнодушный, вечно спешащий, вечно чужой. А здесь, на этой пыльной, забытой всеми крыше, время текло иначе. Тягуче. Медленно. Как смола, застывающая на стволе старой сосны. Антон спал. Он лежал на спине, раскинув длинные руки в стороны, будто пытался обнять само небо или хотя бы удержать его ускользающую синеву. Ноги, одна чуть согнута в колене, другая вытянута, застыли в небрежной, расслабленной позе человека, который наконец перестал контролировать каждую мышцу, каждое движение, каждую чёртову эмоцию. Рюкзак, заменявший подушку, съехал набок, и голова теперь покоилась прямо на шершавом рубероиде. Ветер, тот самый ветер, что ещё недавно трепал его волосы, принося спасительную прохладу, теперь стих, превратился в лёгкое, едва уловимое дыхание. Оно касалось лица спящего, играло с прядями русых кудрей, рассыпавшихся по кровле, словно кто-то невидимый перебирал их, пытаясь утешить, успокоить, убаюкать ещё сильнее. И в этой тишине, в этом застывшем, выпавшем из реальности моменте, на крыше появился он. Арсений. Откуда он узнал? Как нашёл? Каким шестым чувством, каким внутренним радаром, работающим только на одной частоте, на частоте этого странного, колючего, невероятного француза? Вопросы, вопросы, вопросы. Но ответа не было. Было только одно. Неодолимое, щемящее, тянущее под ложечкой желание быть рядом. Хотя бы просто смотреть. Хотя бы просто дышать одним воздухом. Он ступал осторожно, почти беззвучно, боясь спугнуть эту хрупкую тишину, боясь разбить вдребезги момент, который, он чувствовал, был чем-то большим, чем просто "нашёл одноклассника". Пальцы нервно теребили край футболки, сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть и покатиться кубарем по шершавой крыше, распугав голубей и разбудив Антона. Но Шастун не просыпался. Спал крепко, глубоко, доверчиво. Так спят только те, кто наконец перестал ждать удара. Или те, кто так устал от жизни, что даже подсознание сдалось и выключило режим "враг рядом". Арсений опустился на корточки рядом с ним. Медленно, почти благоговейно, боясь даже дыханием нарушить этот сон. Замер. Смотрел. И в этом взгляде было столько всего, что слова казались лишними, ненужными, бессильными. Он рассматривал спящего так, как искусствовед рассматривает картину великого мастера, боясь пропустить каждую деталь, каждый мазок, каждую тень. Только картина эта была живой, дышащей, тёплой. И стоила дороже всех сокровищ мира. Лицо Антона во сне разгладилось, потеряв ту привычную колючесть, ту защитную маску, которую он носил, как броню, как панцирь, как единственно возможный способ выживания в этом мире. Исчезла вечная нахмуренность между бровей. Та самая складка, что, казалось, въелась в кожу намертво. Разжались плотно сжатые губы, приоткрывшись чуть-чуть, по-детски беззащитно. Длинные ресницы отбрасывали лёгкие тени на скулы, подрагивая, когда ветер касался лица. Арсений заворожённо следил за этим движением. За тем, как грудь спящего медленно поднимается и опускается в ритме дыхания. За тем, как расслабленно лежат на рубероиде длинные пальцы, те самые, что вечно сжаты в кулаки или нервно комкают край тетради. Сейчас они были безмятежны, раскрыты, беззащитны. Хотелось протянуть руку и коснуться. Просто прикоснуться. Подушечкой пальца провести по костяшкам, по тёплой коже, по едва заметным венам, что проступали на запястье. Убедиться, что он настоящий. Что это всё не сон. Волосы Антона, эта безумная, непослушная копна русых кудрей, рассыпались по кровле в художественном беспорядке. Солнечные лучи, уже почти погасшие, выхватывали в них золотистые искры, превращая обычного парня в какое-то мифическое существо, сошедшее со страниц старых сказок. Эльф? Нет, слишком изящно. Падший ангел? Слишком пафосно. Просто... красивый. Невероятно, до дрожи, до боли под ложечкой красивый. Арсений не заметил, как затаил дыхание. Воздух застыл в лёгких, не желая выходить. Он боялся, что любое движение, любой звук разобьёт эту хрупкую реальность, и Антон исчезнет, растворится, как мираж, оставив после себя только пустоту и щемящую тоску. Глаза Антона распахнулись внезапно. Резко. Будто внутри сработала система оповещения о вторжении. Зелёные, мутные со сна, они на долю секунды сфокусировались на лице, застывшем в опасной близости, и в следующий миг в них плеснулся самый настоящий, первобытный ужас, смешанный с диким непониманием происходящего. — А-а-а, блять! — заорал Шастун, дёргаясь всем телом одновременно. Руки взметнулись вверх, отбиваясь от невидимого врага, ноги засучили по крыше, пытаясь найти опору и отползти подальше от этого кошмара. Рюкзак, служивший подушкой, слетел окончательно, покатившись куда-то в сторону. Арсений, сам напуганный не меньше, отшатнулся назад, едва не завалившись на спину. Равновесие он удержал чудом, руками вцепился в шершавую поверхность, царапая ладони. — Тише, тише, это я! — зашипел он, пытаясь перекричать панику. — Свои! Свои, блин! Антон замер, часто моргая, прогоняя остатки сна. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу и ускакать в закат. Он смотрел на Арсения, и в глазах его смешались страх, непонимание и зарождающаяся ярость. — Ты охренел? — выдохнул он наконец, когда способность говорить вернулась. Голос звучал хрипло, срываясь. — Совсем, блять? Какого хрена ты тут делаешь? Ты следил за мной? — Я не следил! — Арсений поднял руки в примирительном жесте, выставляя раскрытые ладони. — Честно! Я просто... ну, увидел, что ты с уроков сбежал, и... волновался. Последнее слово вылетело само, без спроса, без разрешения. И повисло в воздухе между ними, тяжёлое, неловкое, слишком откровенное. Антон замер, переваривая. Волновался? Он? За него? С какой стати? Мысли в голове путались, натыкались друг на друга, создавая хаос. Хотелось огрызнуться, послать подальше, сказать что-то колючее, острое, защитное. Но язык прилип к нёбу, а взгляд упёрся в эти синие глаза, в которых сейчас не было ни грамма привычной наглости или игривости. Только искреннее, почти болезненное беспокойство. И в этот момент тишину разрезал звук. Настойчивая, требовательная трель телефона. Арсений вздрогнул, судорожно полез в карман, вытаскивая аппарат. Экран светился в сгущающихся сумерках. Он глянул на имя вызывающего абонента, и лицо его мгновенно смягчилось, став тёплым, почти домашним. — Бабуль, привет, — сказал он в трубку, и голос его потерял всю напряжённость последних минут, став мягким, воркующим, почти нежным. — Да, всё хорошо... Нет, не волнуйся, я не надолго... Да, скоро буду... Целую. Короткие, простые фразы. Но в них было столько тепла, столько той самой безусловной любви, которая бывает только между внуком и бабушкой. Той, что не требует доказательств, не ждёт повода, просто есть. Всегда, везде, несмотря ни на что. Антон смотрел на него, и внутри что-то ёкнуло. Больно, остро, пронзительно. Словно кто-то невидимый провёл по оголённым нервам смычком, извлекая не музыку, а душераздирающий скрежет. Бабушка. Это слово, такое простое, такое родное, вдруг материализовалось перед ним не просто буквами, а целым миром. Миром, который был у него когда-то. Который пах пирожками и корицей. В котором можно было спрятаться от любой беды, уткнувшись носом в тёплый, шерстяной бок и чувствуя, как морщинистая рука гладит по голове, шепча: «Ничего, Антошка, всё будет хорошо». Глаза защипало. Предательски, некстати, беспощадно. Арсений, убрав телефон, повернулся к нему и замер. Потому что увидел то, чего не видел никогда. То, чего, возможно, никто не видел. Лицо Антона больше не было колючим. Не было злым. Не было защитным. Оно было... потерянным. Таким потерянным, что сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Глаза, эти вечно настороженные зелёные глаза, смотрели куда-то сквозь него, сквозь крышу, сквозь город, в какую-то свою, неведомую даль. В них плескалась такая вселенская тоска, такая горечь, такая детская, незаживающая обида, что Арсению стало физически больно. Будто кто-то сжал грудную клетку и не отпускал. — Ты чего? — выдохнул он тихо, боясь спугнуть это состояние. Голос прозвучал почти беззвучно, скорее движение губ, чем звук. Антон моргнул, возвращаясь из своего внутреннего ада. Взгляд сфокусировался на Арсении, и маска, привычная, надёжная, колючая, начала медленно, словно нехотя, наползать обратно. — Ничего, — голос прозвучал глухо, безжизненно. — Отвали. Слово упало в тишину тяжёлым камнем, разбивая хрупкий момент, который только что возник между ними. Но Арсений видел. Видел эту тень, мелькнувшую в зелёных глазах. Видел, как дрогнули уголки губ, прежде чем сжаться в тонкую, жёсткую линию. Видел эту секундную, но такую откровенную потерю контроля. И он понял. Не умом — сердцем. Что-то случилось. Что-то, что сделало этого колючего, вечно огрызающегося парня таким уязвимым. Таким... живым. — Ладно, — сказал он тихо, поднимаясь с корточек. — Пойду я. Бабушка ждёт. Он сделал шаг к двери, потом остановился, обернулся. В синих глазах плескалось столько всего, что слова были лишними. — Если что... ты это... знай. Я рядом. И ушёл. Бесшумно, как и появился, растворившись в сгущающихся сумерках, оставив после себя только вопрос без ответа и странное, щемящее тепло где-то под рёбрами. А Антон остался сидеть на холодной крыше, глядя в одну точку. Мысли о бабушке, разбуженные нечаянным звонком, кружили в голове, не давая покоя. Бабушка, которую он потерял. Бабушка, которой больше нет. Бабушка, которая была единственным настоящим, что у него было в этой жизни. И этот голубоглазый со своим «я рядом». С чего бы это? Зачем? Почему он не уходит, не посылает всё к чёрту, как любой нормальный человек на его месте? Почему продолжает лезть в душу, сдирая защитные слои, обнажая самое сокровенное? Вопросы, вопросы, вопросы. А ответов не было. Только ветер, снова набравший силу, трепал его волосы, принося с собой запах большого города, вечерней прохлады и какого-то смутного, непонятного обещания. Обещания, что завтра будет новый день. И в этом новом дне, кажется, снова будет он. Голубоглазый. Невыносимый. Тот, от кого невозможно спрятаться даже на самой забытой богом крыше.​