Драконий университет

      Профессор Галлахер, как всегда, безбожно опоздал. Об этом правиле, закономерности знали все студенты менеджмента, которые хотя бы месяц поучились у него. Наш ректор, пожалуй, может прославиться тем, что набирает таких чудиков. Но все же у нас лучше, чем в кулинарной академии.       Дело в том, что господин Галлахер напивается. Делает он это с вечера пятницы по вечер воскресенья, из-за чего утром понедельника он просыпает, а, вняв воплям будильника, обнаруживает себя в состоянии ужаснейшего похмелья, которое не отпускает его несколько пар. Другие преподаватели немного жестоко шутят про его затянувшийся на семь лет кризис, но не предлагают ему помощи и ничего в принципе не делают.       Все знают, что первые пары понедельника он легко пропускает, поэтому даже не приходят на них. А если какие-то отличники и приходят, то по закону студента ждут положенные 20 минут, а потом немного боязливо и с сомнением уходят. Остаюсь только я.       Делаю я это не столько из уважения или желания все же получить свои знания. Профессор Галлахер никогда не мстил за прогулянные в понедельник пары. Ему самому было в некотором роде неловко. Да и отследить, кто прогулял, у него возможности не было, а если бы попытался, то мог нарваться на ответную претензию от студентов, уличающих его в прогулах.       Я оставался, потому что ждал, когда закончатся пары у сестры. Она училась на направлении «ПО. ИЗО и музыка». С детства любила искусство, могла бы легко преуспеть, стать известной и в живописи, и как артистка, но отчего-то выбрала стать учителем. Но мне все равно. Даже если бы она пошла в консерваторию, я тоже туда поступил бы параллельно с менеджментом, я должен быть рядом. Пока она в стенах университета, я не уйду отсюда.       Раз уж аудитория открыта, грех не воспользоваться этим и не посидеть с удобствами. За это время я мог читать, искать место для стажировки или работы летом, чтобы пораньше начать реализовывать свой план, или в очередной раз бессмысленно просматривать фотографии самых разных людей.       Уже больше 16 лет я, как одержимый, искал двух людей, а может, и больше, если выйду на след одного из них. Ни одного из них я не мог простить все эти годы. Они дозволили свершиться непоправимому.       Сначала мальчишкой я бегал по улицам, вглядываясь в детские и подростковые лица, номера машин, чтобы найти их. Потом, когда я подрос и получил доступ к интернету, я стал просматривать социальные сети. День за днем, год за годом, я делал это, как умалишенный. У меня не было ни имен, ни возраста. Просто смутное воспоминание двух лиц. Одно детское, нашего сверстника, второе подростковое, примерно 14-16 лет. С каждым годом эти лица размывались все сильнее в моей памяти. Испуганно я где-то в глубине себя понимал, что эти смутные лица из памяти уже давно не актуальны, что их обладатели уже выросли, изменились. И все же изо дня в день я, когда у меня было свободное время и когда не было Зарянки рядом, начинал просматривать соц сети, случайные баннеры компаний и новости в надежде увидеть знакомые лица на них.       Сестра раздражалась и расстраивалась, когда заставала меня за этим занятием. Поразительно, что она все эти годы вела себя довольно спокойно и обычно, хотя именно она оказалась в центре той ситуации, но я, который просто узнал о произошедшем постфактум, словно обезумел с того дня. Даже наш дядя, который взял над нами опеку, после смерти родителей, отличавшийся мужским равнодушием к нам, детям, начал бить тревогу, когда я даже спустя месяц не смог отпустить ситуацию. Он понял, что к психологу надо было отправлять не только одного ребенка.       Я был довольно умным уже в те годы, поэтому больше притворился нормальным спустя время. На самом деле лучше мне не стало. Но я понимал, что если не начну хотя бы казаться обычным, то точно не смогу найти виновных, еще и рискую загреметь куда подальше, тогда не смогу защищать сестру (об этой угрозе я услышал из разговора дяди с врачом). Так и вышло, что я вырос одержимым одной идеей на протяжении многих лет.       Худой, невротичный, помешанный на безопасности сестры. Я понимал, что со стороны не выгляжу нормальным человеком, но не всегда удавалось держать себя в руках. Среди девушек мне наоборот это играло на руку, что-то магнетическое было во мне, но со всеми остальным приходилось быть осторожным. К тому же меня не очень интересовало женское внимание. Только сестра. Только ее спокойствие.       Пока я привычно листал соц сети, мельком всматриваясь в лица (некоторые я уже даже успел выучить наизусть с именами), профессор Галлахер все же соизволил прийти на свою пару, которая уже почти закончилась. Я услышал его голос еще издалека, он с кем-то разговаривал.       — Удивлен, как вы еще не пропили последние мозги, — о, этого чванливого господина знали все. Он вел пары у очень многих людей. Доктор наук в девяти сферах и это лишь к тридцати годам. Он так этим гордился и одновременно злился, что недостаточно известен в научной сфере. Знали его правда почти все не из-за его гениальности и степеней, а из-за маски. Профессор Рацио всегда ходил в маске. Не какой-нибудь масочке на половину лица, а в полноценной на всю голову. Аргументировал он свой «стиль» нежеланием видеть тупых людей вокруг и удостаивать их своей реакцией на их слова.       — Да вот все как-то не выходит. Пытаюсь, пытаюсь, а они все трезвые, — господин Галлахер всегда открыто смеялся над ним.       — Уволились бы вы по-хорошему, пока не вылетели отсюда с позором и клеймом пьяницы. Все равно вы никак расти не собираетесь. Даже в своей области, про другие я вовсе молчу, — из-за его глупой маски его голос всегда звучал глуховато.       — А вам, я смотрю, теперь тоже ловить здесь нечего. Этот мальчишка Авантюрин уволился, а Яшму господин Аргенти лишил финансирования. Похоже мальчишка, на которого вы столько лет давили и наседали своими просьбами, связанными с пособничеством в продвижении в нобелевке через Аргенти, наконец смог выбраться из нескольких жадных лап, — господин Галлахер знает, чем поддеть этого павлина.       Я стал слушать внимательнее. Я слышал про этого парня, Авантюрина. Узнал случайно и из слухов его коллег, которые бессовестно судачили о его бедах. Я не знал, насколько правдивы их слова, но все же не мог не проникнуться сочувствием к нему. Он напоминал мне сестру. Несколько раз я даже видел его. Он и внешне напоминал мне ее. Внешне улыбается, приятный, дружелюбный, но внутри страдает, имеет неприятную историю в прошлом. Я рад, что у него в жизни произошли приятные перемены.       — А это вас не касается. В любом случае я продолжу идти к своей цели, а не буду спиваться, как жалкий человек.       Господин Галлахер остановился у моего кабинета, а Рацио прошел дальше.       — Когда-нибудь и вы, проснувшись утром, поймете, насколько бессмысленно все, что вы делаете, — он смеялся над ним, но смеялся горько.       Он вошел в кабинет и почти не удивился моему присутствию. Мы довольно часто сидели так вдвоем. Иногда даже словом не обменивались.       Я продолжил сидеть за ноутбуком, не обращая внимания на то, как господин Галлахер рухнул на стул и полез в свой портфель за банкой пива.       — Завязывали бы вы так опохмеляться, — я поморщился. Хотя я не брался его судить, но все же считал его жалким. — Где вы видели, чтобы ядом лечились от яда?       — Из ядов делают антидот.       — Это другое, не жонглируйте.       — А ты, — он открыл пиво и под столом сделал глоток, — прекращай тратить здесь время и перейди на специальность, где почувствуешь себя спокойнее.       — Я и здесь преуспею, — я не отрывался от ноутбука, он знал, чем я занимаюсь.       — Я не говорил, что у тебя ничего не получится. Я говорю лишь о твоем душевном спокойствии. Не считаешь, что уже давно пора бы отпустить ситуацию и идти дальше, как это делает твоя сестра? Она, девочка, старается, а ты только на дно ее тянешь и расстраиваешь.       — Не вам мне это говорить, кое-кто за столько лет никак не смог отпустить осознание бессмысленности жизни и пытается просто убежать от этого. Я хотя бы не сбегаю от проблемы.       — Однажды ты оглянешься назад на все эти годы и с горечью и ненавистью к себе поймешь, что потратил их не на то, что потерял очень большой кусок жизни. Смени профессию, пока не поздно. Ты еще на втором курсе, сейчас можно попытаться.       — Доставайте этим Мишу с первого курса. У того реально проблемы. А меня не трогайте. У меня есть цель, и профессия менеджера в отеле мне очень поспособствует. Чем больше людей я буду видеть, тем скорее найду их.       — Может, они уже вовсе мерты, — профессор Галлахер крутанулся на стуле и замолк. Такие перепалки у нас случались часто. Он, потерявший всякую цель и смысл, отчего-то трясся над целями и мечтами других людей, хотя сам понимал, что и это бессмысленно. Парадокс. Если он видел, что студент находится не на своем месте, то тщательно уговаривал его сменить планы на жизнь и профессию.       Мы в тишине сидели примерно десять минут. Профессор пил свое пиво, стыдливо наклоняясь под стол, я просматривал фотографии людей, пока в глазах не начинало рябить, а лица не становились похожи одно на другое.       Двери в коридоре начали одна за другой открываться, пара подходила к концу. Мне нравилась эта особенности университета. Здесь нет звонка, нет никакого сигнала, который бы сказал, что пора закончить, но все понимали и чувствовали приближение конца именно по этим открывающимся дверям. Странно, но школа слишком строга в симулировании взрослого мира. Университет после этого крайне удивлял своей раскрепощенностью, свободой и равнодушием. С одной стороны он ближе в этом отношении к реальному взрослому миру (ведь если ты не учишься, тебя отчислят, а это все равно что увольнение. Ты волен не работать, но должен понимать последствия), но с другой стороны дальше, чем школа, в которой прививается четкое понимание о правилах, законах и распорядку рабочего дня. Университет все же служит слишком мягкой прослойкой между двумя жестокими мирами.       По коридору быстро застучали маленькие каблучки. Я мог и ошибаться, но был почти на 100% уверен, что это сестра. Я почти никогда не говорил ей этого, но она знала, что я нервничаю, если у нее заканчивается пара, а она задерживается где-то. Поэтому ко мне она почти бежала, хотя и носила в теплое время года туфли на каблуке.       В дверь быстро заглянуло ее веселое и милое личико, увидев, что никого нет, а пара не ведется, она забежала, сначала немного боязливо, но, не услышав окрика от профессора, через мгновение уже бодрее, и подошла ко мне.       — Здравствуйте, господин, извините, — он коротко кивнула профессору Галлахеру и улыбнулась, а после повернулась ко мне. — Брат, ты слышал? Авантюрин уволился. Говорят там такая странная история с ним была.       — Да, уже слышал, — я тут же захлопнул ноутбук, чтобы она не увидела, чем я занимаюсь. — Ты сегодня одна?       — Нет… — она удивленно повернулась и только тут заметила, что вошла одна. — Зеле, ты чего стесняешься, все в порядке, входи! Перемена же!       — Милая, госпожа Зарянка, пожалуйста, не кричите только, — Галлахер смущенно улыбнулся и поморщился. Моя сестра покраснела, приложила ладонь ко рту и быстро взглянула на меня, смутившись. Я резко взглянул на профессора, меня разозлило, что он из-за своих пагубных привычек заставляет мою сестру чувствовать себя неловко.       В дверь тихонько вошла подруга Зарянки. Она тоже училась на ПО, только на начальной школе. Зеле стала подругой детства моей сестры. Все дело в том, что она была невольно втянута в ту ужасную ситуацию, в которую попала моя сестра. Только эта маленькая и хрупка девочка попыталась защитить ее в тот момент. Не тот, кто действительно мог и должен был, а такая же кроха.       Возможно, друг в друге они находили утешение, может, они и правда были хорошими друзьями, но они общались все эти годы после инцидента. Я был не против, мне даже было спокойнее. Если уж она четырехлетним ребенком не побоялась тогда попытаться защитить Зарянку, за что тоже поплатилась, то и теперь будет ей верным товарищем.       — Здравствуйте, — она немногословно поприветствовала нас и встала у стены. Вообще она была достаточно бойкой, хоть и не многословной девушкой, но в присутствии преподавателя чувствовала стеснение. Зеле надо было судить не по словам, а по ее действиям.       — У тебя уже закончились занятия?       — Да, у тебя ведь еще одна пара? — она была вынуждена знать мое расписание.       — Ага, подождешь меня немного.       Она кивнула. Отказаться она не могла, потому что знала: тогда я просто прогуляю свою пару. Так уже было несколько раз. Я не мог позволить ей ходить одной.       Она взяла под руку Зеле и пошла к задним партам. Профессор Галлахер уже знал их, он в целом спокойно относился к вольным слушателям. Я, невольно улыбаясь, проводил их глазами… И вскочил. В двери показалось то, что я искал. Вернее, так я ошибался уже много и много раз.       Я почти побежал к двери, выглянул наружу, но никого уже не было. В очередной раз это ощущение злости и пустоты от неудачи. Иногда хотелось что-нибудь ударить.       — Что, опять кого-то огненного увидел? — Галлахер с жалостью смотрел на меня.       — Да.       — Ты хоть представляешь, сколько рыжих людей от природы и тех, кто красит голову в красный цвет? Так психом недолго стать, — он опять потихоньку приложился к банке.       Я махнул рукой. Или я стану психом, или найду хотя бы одного из виновных.       Зарянка смотрела на меня устало и грустно.