Нас запомнят как подруг

Тело била лихорадка. Тело было где-то далеко. Юлия пришла в себя за рабочим столом и резко оторвала голову от бумаг. В лёгкие врезался холодный воздух — изо рта вырвалось светлое облачко пара. — Отчего так холодно? — негромко, под нос поинтересовалась она, взглянув через окно под потолком на низкое серое небо. Должно быть, сейчас около полудня, сентябрь, число двадцатое или двадцать третье. Она взглянула на свои расчёты, часть которых отклеилась от её же щеки, и горько усмехнулась. Это было нелепо, правда — попытаться вычислить дату своей смерти от Песчанки. Слишком малая матрица и слишком много переменных: ближайшая дата выпадала на декабрь, до которого ещё предстояло дожить — на следующие дни, даже на завтра-послезавтра, цифры были туманны и неразборчивы. «Во сколько я вчера…?» Под руку нырнула бумажная птица, и Люричева бездумно схватила её похолодевшими пальцами. Бумага была старой, потёртой, испещренной призраками цифр — но удивительно изящной в приданной ей форме. Кто сложил её? Юлия осмотрелась, будто это могло дать ей ответ, однако с каждой новой секундой её взгляд цеплялся за новую фигурку. За крыло под книгой — птица. За шейку на полке — птица. За хвостик на тяжеловесной буржуйке — птица. Ответ был ясен, но замёрзший мозг доходил до него неторопливо — и с каждой секундой новое «птица» превращалось в имя. Птица. Птица. Птица. Ева. Ева. Ева. ____ Она обнаружила себя стоящей в округлой комнате Невода, окнами выходящей на бедный растительностью участок. В занемевшей от давления руке обнаружилась трость; в ноге — привычная тяжесть. Что она здесь забыла? Разве не была она только что-- Люричева непонимающе оглянулась, но бросив взгляд в окна — обомлела. Ева. Она кружилась вместе с осенними листьями, лёгкая и воздушная — в странном, медленном танце, обнимающем её руками осенний ветер; одна настолько, что тоска тянула рёбра. Люричева потёрла собственную грудину и сделала несколько неуверенных шагов к холодному стеклу. Это действо прерывать совершенно не хотелось, хотя в голове сразу зароилось множество мыслей, почему стоит: что её могут увидеть, что Ева может замёрзнуть в своих лёгких одеждах; что её, Юлии, хрупкий разум не в силах выдержать напора этого зрелища — что ткань разойдётся по швам её груди, и из ваты вывалится дрожащее жалко сердце, тянущееся сквозь боль к этому симулякру степной красоты. — Ева, постой! — вырвалось у Юлии против её воли, и она, чтобы уж не быть голословной, прохромала к двери и распахнула её. Чёрная бездна разверзлась от дверного косяка — не успев ничего сделать, Люричева сорвалась вниз. ___ В Соборе было невозможно жарко. Стены, каменные и недвижимые, размывались и пульсировали — будто сам Собор и был камерой сердца, полной горячей, парящей на холодном воздухе крови. Юлия поняла, что увидит, как только напоролась взглядом на готические своды — и бросилась вперед, лишь бы успеть перехватить воздушную светлую фигуру. Глупое решение. Судьба её была предопределена — и цифры только вторили всеобщим убеждениям — хозяйке Омута суждено стать чужой душой, населить собой пустое, наполнить своей сутью холодную чашу. Она практически упала на Еву — больно привалилась плечом к её пояснице и ухватилась дрожащими пальцами за юбку, едва не разрывая ганзу. Ногу прострелило болью где-то пару мгновений назад, и Юлия практически рухнула на колени, стараясь задержать Ян хоть весом собственного тела. Сверху послышался лёгкий, звенящий смех. — Не нужно, не нужно… — прошептала Юлия, со страхом глядя в зияющий провал Собора совсем рядом. — Тебе совсем-- ___ — Ну что вы… Я никуда и не собиралась, правда! Сознание возвращалось медленно и неохотно. Сначала Юлия ощутила свои руки, прочно обвившие чужую талию, затем — холод от застывшего на коже пота. Ощутила своё тело в прилипшей пижаме, полулежащее на неприятно липкой кровати. Боль в ноге, пока не успела испугаться, что её вдруг не стало. Несмело Юлия открыла глаза: собственная спальня предстала перед ней, освещенная вместо резкой лампы мягкими окружностями нескольких керосинок. Ева — настоящая, живая Ева — сидела в её полуобъятиях с кротостью святой. Люричева торопливо расцепила руки. — Как хорошо, что ваша лихорадка спала, — неловко произнесла Ян, оправляя платье. Более тёплое, чем её обычные одеяния; память услужливо подбросила деталь, что на покупке вещи настоял Данковский. Темень за окном не давала разглядеть деталей в помещении и в чужом образе. — Наш почтенный Бакалавр сказал, что вы можете бредить… Бредить, а? Юлия спрятала лицо в ладони и обречённо выдохнула. Воспоминания были словно мутный пруд — пришлось подождать с пару мгновений, пока грязь осядет, и не будут видны хотя бы очертания правды. Хотя бы дни назад — усталость, предвестник болезни, хотя бы визит Данковского и перечень его наставлений; хотя бы его фраза о том, что «одной вам оставаться здесь никак нельзя, не в таком состоянии», а затем… Люричева опустила руки и подняла голову. За окном стояла тьма, размытая акварелью фонарей. Бесшумно падал снег, укрывая настрадавшуюся за осень землю. Декабрь. — Вам лучше обратно, прилечь, — услужливо подсказала Ева, когда молчание стало затягиваться. Юлия подняла глаза, и Ян ответила ей несмелой улыбкой, ещё хранящей тень беспокойства. Под напором ласковых рук пришлось повиноваться. — Даниил будет очень недоволен, если я не окажу вам должного ухода. Юлия присмотрелась к гостье, утопая в новой подушке. Ева выглядела слегка уставшей, но будто растерянной, не знавшей, куда девать руки — она отложила промокшую подушку, отжала неловко компресс в медной миске, пересчитала пальцами лекарства и припарки. Стоило Люричевой открыть рот, как она тут же вся обратилась во внимание, будто следующие слова должны значить что-то важное. — Я хотела извинит-- Ева вдруг раздосадованно фыркнула и двинула головой из стороны в сторону. Её глаза, блестящие и внимательные, неотрывно следили за чужими губами. Нет, не то. Люричева послушно собралась с мыслями, вспоминая полузабытый сценарий. — Я хотела бы узнать тебя получше, Ева, — произнесла она тихо и прочистила ноющее горло. — Я благодарна и… Можно на ты. Давно было можно. Ян улыбнулась куда более живо, вся подобралась, будто ей сделали комплимент; усталость ушла, уступив место едва скрываемому восторгу, бурлящему на поверхности. — Конечно! Я давно хотела подружиться! — она вдруг виновато склонила голову и отвела взгляд. Улыбка, впрочем, лишь слегка побледнела. — Просто… Я не думала, что вам-- тебе будет интересно со мной. Она продолжила ещё что-то говорить, но было ясно и без слов: её умениями, её знаниями, самой Юлией искренне интересовались, практически восхищались — будто было за что. А может, и есть? Мысль была… Неожиданной. Возможно, это отголосок температурных галлюцинаций, но на несколько мгновений — или даже часов? — Юлии и правда захотелось поверить, что даже в таком изломанном человеке, как она, кто-то может видеть… Ева умолкла и теперь просто смотрела в ожидании ответа, немного нервно заламывая пальцы и прикусывая нижнюю губу. Кого-то. ___ Буржуйка радостно потрескивала свежими дровами, отапливая рабочий кабинет. Пришлось перетащить сюда все одеяла и лампы, что были в доме, чтобы не оставаться в пропитанной болезнью спальне. Пахло свежезаваренной клюквой, цитрусом и, лишь слегка, травами. Нехитрый ужин, принесённый Евой, уже был съеден, и оставалось только устроиться поудобнее. Лежащий на локте силуэт был укрыт синеватой тьмой и расшит пятнами мягкого света. Ева наблюдала за руками жадно и внимательно, даже приоткрыла губы. Вся её изящная фигура была прошита напряжением — и предвкушением. Юлия сидела на коленях, вспоминая полузабытые движения. Странно было думать о том, что её навыки, отточенные в салонах Столицы, пригодятся именно здесь, именно сейчас. Именно с Евой. — Смелей. Ева прикусила нижнюю губу и потянулась подрагивающей ладонью к Юлии. Шелест. — Это… Твоя карта? Ян поражённо рассмеялась и хлопнула дамой червей по одеялу. Люричева ухмыльнулась, перемешивая колоду. — Могла поклясться, что там была другая! — воскликнула Ева, одновременно довольная и возмущённая, что карточный трюк не удалось разгадать сразу. — Вы — настоящая колдунья, госпожа Люричева! — Это вы ещё мою виолончель не слышали, госпожа Ян, — шутливо отозвалась Юлия. В глазах у неё инфернально танцевали огоньки от ламп. — Впрочем, всему своё время… — Вы теперь от меня не избавитесь, — заявила Ева и отдала карту, потянулась за кружкой. Неподалеку, около буржуйки, мерцала бутылка «полезного для здоровья» вина, успешно сваренного в глинтвейн. — Заболтаю вас и замучаю просьбами что-нибудь показать-рассказать, госпожа моя, так и знайте! Юлия покорно склонила голову, не скрывая улыбки, и позволила Еве наполнить свою кружку. Возможно, суть предсказаний в том и есть — во множестве трактовок. Возможно, суть жизни в том и есть — видеть даже в форме строгих цифр силуэт бумажной птицы.