I
2 января 2025 г., 15:13
Звонок домофона застает его за работой. Старые обои почти сорваны, шпателем он подчищает мелкие шероховатости. Не глядя жмет на кнопку: почта или соседи забыли ключ. Гостей он не ждет и вздрагивает, когда дверной звонок разбивает тишину квартиры. Смотрит в глазок и брови невольно ползут вверх.
— Макс! Привет! Какими судьбами?
— Да я вот так в наглую зашел, без звонка. Надеялся, ты дома. Ремонтируешь?
— Коридор решил освежить, такая темень была.
— Здорово. Помощь нужна?
— Не откажусь. Ты шпаклевать умеешь?
— Приходилось. Я тут насчет новой роли... Совета хочу спросить. Не вырисовывается у меня что-то. Но это подождет. Давай, где шпаклевка?
Зашел к старшему товарищу просить наставления. К сорока годам Алексей Варфаламеев стал мэтром маленькой провинциальной сцены н-скго драмтеатра, переиграл всех, кроме, может, Гамлета. Макс пришел в труппу недавно, после очередного оттока юных дарований из их болотца в столичный регион. Двадцатипятилетний юноша, темноволосый, пластичный, обаятельный, но не очень удачливый, перебивался ролями моряков, прислужников, танцоров, иногда выпадал эпизод. Репертуар обновлялся часто, иначе публика скучала, поэтому Алекс и Макс часто работали вместе…
— Жарко у тебя, я свитер сниму, ты не против?
А под свитером у него ничего… Не колеблясь, Алекс тоже снимает футболку, хотя ему и не жарко. Минут десять они послушно ковыряются со шпаклевкой.
— Погоди, Макс, тут вот так надо, потверже…
Не спрашивая разрешения, он берет его за узкую пульсирующую кисть. Руку обдает жаром. Серые шершавые стены вдруг кажутся ему необыкновенно голыми, и сами они полуголые и возбужденные, хоть стараются это скрыть. Алекс поворачивает голову и смотрит на Макса. Вблизи его лицо чуть расплывается. Проклятая дальнозоркость. Он слегка тянет к нему подбородок и чувствует, как юноша впивается губами в его рот. Дальше он расстегивает Максу брюки, опускается на колени, и как может, медленно и нежно его обхаживает… Макс тихонько стонет и в забытьи несильно тянет за волосы. Ширинка давит Алексу уже нестерпимо. Макс кончает ему рот и тяжело дышит. Он поднимается и приваливается к побеленной стене спиной. Парень приходит в себя, тянется к нему рукой.
— Не надо. Пошли в спальню. Я люблю по-жесткому.
В нижнем ящике прикроватной тумбы веревки, зажимы, страпоны. Он ждет, что Макс отшатнется, может, уйдет, но он, как прирожденный актер, моментально втягивается в игру.
Очнувшись от короткого сна, Алекс чувствует приятное измождение. Оставив спящего юношу в спальне, идет на кухню, затягивается электронной сигаретой. В безуспешных попытках бросить курить он только сменил одну привычку на другую. С минуту в голове только блаженная пустота. Как же было хорошо. Но повторять опасно. Его тянет к Максу, слишком вкусно он пахнет, слишком нежно смотрит, слишком правильно мучает его в постели. Нельзя влюбляться. Нельзя дать себя разрушить. Не теперь…
Он идет в спальню, грубо трясет Макса за плечо.
— Эй, вставай! Сейчас придут электрики, у меня проводку заклинило. Случайно кабель порезал, когда обои снимал. Не надо, чтобы нас видели вместе.
— Электрики? Наши, что ли? — Макс уютно щурится, потягивается, шарит рукой в поисках брюк.
— Ну а чьи? Давай, они вот-вот уже.
У входной двери Макс наклоняется за поцелуем, но он отстраняется и грубо трепет его по щеке. Замок мягко щелкает. Никаких электриков он не ждет.
Молодой парень. Немного очарован старшим коллегой, а, может, надеется на протекцию. Алекс кутается в халат, находит бутылку белого рома, наливает на два пальца, ничем не разбавляя, и идет в кабинет. На столе новая пьеса. Сейчас неделя отдыха после новогодней суеты, но скоро начнутся репетиции и не помешает выучить текст. Он делает большой глоток, слова скачут перед глазами. Следы от веревок еще не сошли с запястий. Разум затопляют образы и воспоминания. Алекс идет в ванную и мастурбирует как школьник, впервые наткнувшийся на картинку двух целующихся мужчин: жадно, долго, с чувством бесконечного восторга и стыда.
***
На следующее утро настроение у Алекса подавленное. Похмельная тоска, бессмысленная серость дня, не имеющие никакого значения роли. Один. Появляется надежда, а потом он снова один. Все утро он слоняется по квартире, курит. Запланированная на короткий отпуск поклейка обоев вызывает отвращение. Он подумывает спуститься в кофейню, немного развеяться. Начинает одеваться и слышит звонок в дверь. Открывает, не глядя. Макс стоит на пороге, свежий, раскрасневшийся с мороза как снегирь, обдает его горькой хвоей своего парфюма. В руках букет красных роз в темной элегантной упаковке. Цветами актера не удивишь, но как это странно… — Слушай, Алекс… — Макс мнется, шуршит оберточной бумагой. — Я понимаю, всего одна ночь. Хотя это не ночью было. Неважно. Всего один раз. Но я все думаю об этом. О тебе. Я, кажется, влюбился. Сильно. Это тебе, держи. Алекс забирает букет, прижимает к груди, как ребенка, ищет какие-то не очень обидные слова, но уже понимает, что не может его выставить. Тянется губами к его губам, целует жадно, пока не кончается воздух. В спальне все повторяется: связанные руки, шлепки, грубые болезненные проникновения. Только теперь хочется вытерпеть еще больше, пустить еще глубже. Когда Макс вытаскивает очередную игрушку и входит в него, он кончает мгновенно, разум мутится, он плохо понимает частоту и ритм. От прилива теплой спермы у него снова случается эрекция. Он, кажется, засыпает. На улице уже темно. Макс не спит, разглядывает его лицо. — Теперь ты меня возьми, — и растягивается на столе. С ним, Алекс нежен: много смазки, плавные движения. Когда он входит до конца, Макс тихонько охает, и у него совсем сносит крышу. — Куда мне кончить? — Внутрь. Снова сон. Забытье. За окном чернота. Они уснули на полу, накрывшись халатом. Из щелей в плинтусах сквозит. Он будит Макса, говорит, чтобы лег на кровать, тот не соображая, что происходит, подчиняется. Вякает телефон. Мариша. Аудио. Алекс, я наверное вскроюсь, не могу уже. Позаботься о Матвейке. Всхлипы. Твою мать! Мать твою. Алекс спешно одевается, карябает записку. Ушел к Маришке. Очередной кризис. Не уходи, дождись меня. Подумав, пририсовывает сердечно и крестики. Молодежь еще в курсе, что это поцелуи? Мариша, его подруга с институтских времен. После учёбы они втроем с ее мужем Глебом, теперь уже бывшим, приехали в Н-ск из Южной Сибири, надеялись потом перебраться в Москву, но прижились, приспособились. Глеб сначала режиссировал, потом играл, а последние лет семь директорствовал. Бес ударил в ребро, и он не просто тайком изменил Марине, а подал на развод, чтобы соединиться законным браком с двадцатилетней мисс район. Новая жена была беззлобной и амбициозной. Марину появление соперницы-модели, уложившей ее на лопатки, просто убило. В их паре Глеб был намного привлекательнее внешне и время от времени она прощала ему интрижки, но чтобы так унизить ее на глазах у всех, привести эту... И сын, Матвей, наблюдал этот разрыв, и одному Богу известно, что творилось у мальчика внутри. Пошлейший анекдот, но когда он случается с самыми близкими людьми, становится не до смеху. За массивной дверью он видит женский силуэт и сразу понимает, что Мариша сдала. Недельный простой в работе окончательно ее погубит. На опухшем круглом лице узкие красные прорези глаз, глубокие складки у рта. Ее несчастье грубо не сочетается с его внутренним довольством. При каждом шаге он еще чувствует дискомфорт, на запястьях снова следы. Временами эйфория захлестывает, и от собственного сытого счастья ему стыдно. Они идут по стандартной схеме: распивают бутылку белого, перечисляют все, что Мариша сделала для этого ничтожества, а он… Лишившись статуса жены директора, она потеряла и главные роли. Новый столичный режиссер легко отодвинул ее в массовку, давая дорогу молодым, стройным, беззаботным. Женщины среднего возраста в глубоком кризисе его не интересовали. Глеб никак в эту ситуацию не вмешивался, чем приводил Алекса и Марину в ярость. Выговорившись и выпив, Мариша отложила планы расставания с жизнью. Сеанс подставления дружеского плеча отнял немало времени, и он выходит от нее уже на рассвете. В тускло-голубом небе клубится густой пар из котельной. Красиво мерцает снег. Морозно, но не очень, а в самый раз, чтобы наслаждаться зимним пейзажем, не трясясь от холода. Купить бы свежих круассанов к завтраку, но в их городке до сих пор ни одной пекарни. От Мариши до его дома минут семь пешком и чем ближе Алекс подходит, тем сильнее нервничает. Поднимаясь по ступенькам, он до того накручивает себя, что пустота квартиры кажется неминуемой. Дрожащей рукой поворачивает ключ, на ходу сбрасывает ботинки, но уже чувствует запах бразильской арабики, жареного хлеба. Макс на кухне готовит яичницу, и, завидев его, расплывается в улыбке. — Пришел? Как там, холодно? Я тут завтрак организовал. Алекс подходит и крепко стискивает его в объятьях, мысленно благодарит за то, что не ушел, не бросил. По крайней мере, пока. Макс крепко обнимает его в ответ, прижимается всем телом, но вдруг отскакивает. — Сейчас подгорит. Алекс достает красивые тарелки. Желток яичницы необыкновенно яркий от зимнего солнца. Кофе еще дымится. Он пьет черный, Макс добавляет молоко. — Ну что Мариша? — Полный швах. То и дело бегаю вытаскивать ее из петли. Столько времени прошло, а у меня в голове не укладывается, ну как он мог, я его со студенческой скамьи знаю. — Ужасно, конечно. Я тоже на Маришкиной стороне. Но если подумать, как ему надо было поступить? Вот он разлюбил. И что, всю жизнь мучиться? Лучше уж честно. — Так вот, что меня ждет? — Алекс горько усмехается. Глаза у Макса темнеют. — Ты, при чем тут ты. Я не то... — Да, понял. Извини. Ну ладно, разлюбил. А роли? В массовку спихнули, в ее-то возрасте, а он в ус не дует. Вот что непорядочно… Завтрак доедают в тишине. Алекс собирает грязную посуду. Надевает перчатки. В его возрасте нужно заботиться о руках, а то мигом скукожатся. — Давай я помою? — Нет, ты готовил, я убираю. Все окей. Пока он моет тарелку от Lefard, Макс подкрадывается сзади, обнимает его, проводит ладонями по всему телу, сжимает через джинсы член. Они идут в спальню и не выходят до конца отпуска.***
В понедельник Макс пишет хозяйке, что съезжает. Перетаскивает из однушки у станции немногочисленные пожитки. Алекс освобождает ему половину платяного шкафа и полку в шкафчике с косметикой. В благодарность Макс готовит ему простую студенческую еду, помогает доклеить обои, покупает безделушки, чтобы порадовать его после неудачного дня. Работа над новой пьесой не клеится. Не может он убедительно воспылать страстью к молодой актрисулечке, когда ему даже смотреть на нее тошно. Хреновый актер. В глубине души он давно это подозревал… В театре про них узнают моментально. Не только потому что они приходят и уходят вместе, а в перерывах бесконечно зависают в курилке. Между ними как будто натянута короткая леска, о которую другие удивленно спотыкаются. Страсть родилась не внезапно. Алекс игнорировал ее, как мог, долго, но иногда, еще до их официального романа, нарочно задевал Макса коленкой под столом во время читок и не убирал ногу. Искал любого пустякового предлога, чтобы оправить ему костюм, потрепать по голове, потом ругал себя и несколько дней здоровался сухо. Вел себя как школьник, чем мучил Макса, но тот все ему прощал. Про вкусы Алексея в труппе знали с самого начала, на его редкие интрижки, ситуэйшеншипы, как теперь говорила молодежь, никто не обращал особого внимания. Актеры вечно варятся в одном котле, женятся в основном друг на дружке, расходятся, мирятся — увлекательный круговорот, благодатная почва для сплетен, но по-настоящему каждый занят только самим собой. А вот зрителя в подробности его сексуальных предпочтений лучше не посвящать. Раньше это казалось излишним, а теперь просто опасным. Он закрыл соц.сети, хотя давно ничего не постил, и отвергал любые заявки в друзья, кроме тех, что приходили от коллег. Алекс выходит с репетиции, одевается, в поисках перчаток запускает руку в карман пальто — детская жвачка с вкладышами про любовь и записочка пошлейшего содержания круглым аккуратным почерком. Он усмехается, разворачивает угощение, в нос бьет химический запах банана и клубники.Любовь — это когда время останавливается. Ему и правда хочется, чтобы время замерло: Макс оставался ласковым и ручным, а он влюбленным и нужным. Но будущее уже нависало над ними, не предрекая счастья. Скоро их страсть притупится, Макс снова задумается о карьере, начнет рассылать портфолио, ездить на пробы и его непременно возьмут. Он переедет. Из благородства, а, может, искренне потянет его за собой, плохо понимая, что сорокалетний заматеревший провинциальный актер без опыта в кино никому не интересен. Театры меняют пока ты молод, а в его возрасте это эксцентрично, даже подозрительно… Если, напуганный одиночеством, он поддастся, поедет, то неизбежно станет свидетелем того, как нежный верный Макс меняет его на перспективного молодого режиссера или хуже — на разжиревшего продюсера с чмокающим слюнявым ртом. Уехать от Глеба и Маришки, пусть и рассорившихся, он тоже не мог — они давно стали единственной его семьей.
