II
6 января 2025 г., 20:16
***
Они лежат в постели на влажных простынях. Надо бы встать, перестелить постель, принять душ, может, побриться, но они устроились так уютно. Тела их, как будто подогнанные друг к другу размер в размер, переплелись и освобождаться нет никакого желания. — Алекс, слушай. Можно у тебя спросить кое-что? — Валяй. — А как ты понял, ну… Что ты гей? Вопрос неожиданный, хотя закономерный. — В школе… Классе в девятом. У нас все стали разбиваться по парочкам, я чуть ли не единственный остался без девчонки. Чтобы одиночество не бросалось в глаза, все время балагурил, шутил, наводил шуму. Учитель русского это заметил, пригласил в театральный кружок, хотел направить разрушительную энергию в мирное русло. Там было двое ребят постарше. Все знали, что они пара. Меня это потрясло. Как-то я случайно нашел журнал, где целовались двое мужиков и все картинки затер так, что уже и видно ничего не было. Но одно дело журнал. А тут, прямо перед глазами… Я влюбился в старшего из двух парней, страдал, но, конечно, ничего и быть не могло. Поступил в театральное училище, там же в Барнауле. Встретил Глеба и пропал… — Погоди. Ты?! В Глеба?! — Ну да. Он и сейчас огого, а тогда от него всем поголовно срывало крышу. Мы подружились, и я с ума сходил, хотя уже понятно было, что он только по девочкам. Дико ревновал к Маришке, а у них все становилось серьезно. Выпуск был не за горами, и я цепенел от ужаса, что придется с ними расстаться. Глеб нашел это место, уютный городок, близко к Москве… Я, не задумываясь, поехал следом. В театрах тогда была дикая нищета, но играть и ставить разрешали что угодно. Мы набирались опыта, творили, что хотели. И я как-то перегорел со своей любовью, смирился, отпустил… — Ну дела. Никогда бы не подумал. Алекс пожимает плечами. Что уж тут такого невероятного. — Ну а ты? — Я? Я рос в каком-то пузыре. Папаша очень строгий, контролировал каждый шаг: никах кассет, журналов сомнительного содержания, частная школа, в классе двенадцать парней. Я все время чувствовал — что-то не так, я от них от всех отличаюсь, но не мог понять чем. Влюблялся в друзей, но даже не понимал, что кто-то мог бы мне ответить. Что так бывает не знал, прикинь? Девчонок я особо нигде не видел. У папаши был навязчивый страх, что от меня раньше времени кто-нибудь залетит. С чего у него это… Не знаю. Окончил школу сам не свой от счастья, что, наконец, уеду. Было начало двухтысячных: Тату, Сердючка, Боря Моисеев, секс-просвет в журнале “Молоток”. Когда я все про себя понял, сутки не выходил из общаги, переваривал. А потом пошел в разнос, наверстывать упущенное. Папа, конечно, бесился, что уехал, подался в паяцы. Он меня до сих пор так называет. Паяц. А тебя твои легко отпустили? — Да некому было отпускать. Меня растила бабка по отцовской линии. Грех, может, так говорить, но характера она была ужасного. Чуть что орала, иногда дралась. Нахлебник. Захребетник. Кара небесная. Не очень она переживала, когда я смылся. В университете нахимичил с документами, выбил койку в общаге, лишь бы только не с ней… — Пиздец. Макс поворачивается, обнимает его за голову, очень нежно целует в темя, и Алекс неожиданно для самого себя начинает рыдать. Старается подавить приступ, но становится только хуже — он всхлипывает, воет, захлебывается в рыданиях, чем пугает Макса до чертиков. — Я на п-п-похороны ее не попал. Мог прилететь. Мне звонили. Тетя Люда. А я не прилетел… — Тише, милый, тише. Ты не виноват. Ты все сделал правильно. Она тебя не любила, ты не обязан. Ты был ребенком. — Макс держит его очень крепко, чтобы унять судороги. — Я с тобой. Давай, дыши. Вот так, помедленнее выдыхай. Вот молодец. — Ш-ш-ш. Алекс, Алекс. Ты мое сокровище. Талант. Красавец. Настоящий друг. Самый страстный мой любовник. Не знаю, чем я заслужил, чтобы быть с тобой. Ты хороший человек. Запомни это. Можно, я буду тебя любить? Без этого всего, а просто? По своему? И он слабо кивает.***
Ранее зимнее утро. Не рассветает уже с месяц. Серое небо, неотличимое от земли, низко нависает, на нем извилистые темные ветви и большие черные птицы. Пейзаж безрадостный и плоский как японская гравюра. Они трясутся в казенном пазике на выезд, то ли в Смородиновое, то ли в Крыжовенное, он забыл или не хотел запоминать. В такие моменты ненависть к жалкой своей профессии пронизывает Алекса и бесконечно злит. Не выспавшийся, он выпил до того дурной кофе на заправке, что теперь мутит. Читать не может — раздражает болтовня коллег. Макс мирно спит, водрузив голову ему на плечо, он пахнет мандаринами, которые они прихватили из дома. Убожество местного ДК ошеломляет. Кулис нет. Вместо сцены небольшой настил высотой с ладонь, про свет и звук и говорить не стоит. Им нужно дать два спектакля: для детей, там он, к счастью, не играет, и одноактную комедию Островского. Из декораций у них тюки сена, деревянный помост и задник в яблоках. Смотрится весьма органично. Актеры раскладываются, суетятся все в одной комнатушке, которую отвели под гримерную. За какие грехи Глеб организовал им такие гастроли… Если бы они до сих пор общались, он бы устроил другу серьезную взбучку по этому поводу. Душу затапливает тоска. Пойти что ли разузнать, кто у них тут главный по самогону, пятьдесят грамм суровой местной продукции пойдут ему на пользу. Он ищет глазами Макса, чтобы поделиться планом спасения. Тот сидит на облезлом сундуке и быстро печатает в телефоне с ошалело счастливым видом. Сердце у Алекса ёкает. Вот оно. Алекс выжидает, не спешит навстречу беде. Через пять минут Макс подходит сам. — Алекс, ты ни за что не поверишь! Берут. Без кастинга, просто по визитке. Два съемочных дня. Тридцать пять тысяч, ты представь! Он вдыхает поглубже. — Ну здорово, Макс! Это просто отлично! Я поздравляю тебя. — Так я поеду? — Ну что ты спрашиваешь, конечно поезжай. Кто упустит такой шанс! Молоток! — Он хлопает его по спине, улыбается как может искренне. Первая ласточка.***
После удачной съемки в телесериале Макс получает еще несколько предложений. Ничего сверхъестественного: медбрат, военный в массовке с парой крупных планов, танцор в клипе однодневной певички. Реагировать с энтузиазмом стоит Алексу больших усилий. Совмещать халтуру с театральным расписанием Максу все сложнее: он мается, тяжко вздыхает над графиком, паникует. Алекс наступает себе на горло, идет к Глебу просить за него. К подобным выходкам молодежи руководство относится нетерпимо, следующим шагом, как правило, бывают заявления об уходе. Театр не может позволить то и дело терять артистов, устраивать бесконечные вводы, на оплату которых нет бюджета. Глеб, еще витающий в облаках, масляный от любви, реагирует спокойно. Обещает замолвить словечко перед главрежем. — Считайте, ваше дело решено. Макс от хороших новостей вешается ему на шею, весь сияя. Тяжесть его молодого тела впервые кажется Алексу неподъемной, он поскорее отстраняется и уходит курить один. Флешбеки наваливаются, как слетевшиеся на мертвечину вороны. Ему только исполнилось тридцать. В труппе несколько новых молодых артистов. Один, грациозный, тонкий, легкий, почти женственный, покоряет Алекса с первого взгляда. Они сходятся совсем быстро. Юноша летит к нему как мотылек, восхищается, хвалит, слушается во всем. И Алекс делает ошибку. Самоуверенность, тщеславие затуманивают разум.Я тут главный. Это я делаю ему честь. А он… Он во всем от меня зависит. Глеб тогда еще сам ставит спектакли, и дотянуться до любых ролей для молодого протеже не составляет труда. Ощущать себя благодетелем, наставником, повелителем молодой души было сладко. Роман был громким, ярким и пустым как бумажки конфетти. Они были молоды, свободны в проявлении чувств, могли закатить на улице сцену, и дома бурно мириться. Творили безрассудства. Как он был счастлив. Ходил, будто осушив одним глотком бокал игристого. А потом все кончилось. Разорвалось. Распалось, будто и не было. Избранник упорхнул в Северную столицу, и не куда-нибудь, а сразу в театр Комиссаржевской. В труппе так и ахнули. А он остался на бобах, с разбитым сердцем и, что гораздо хуже, с растерзанным в клочки самолюбием. Спустя годы, Алекс поумнел. К Максу он относится иначе, не покровительствует. Искренне помогает, только когда есть нужда. Он очень уязвим. Не хочет быть один, не хочет больше спать в пустой постели. Произошедшее с Маришкой будит самые глубинные и сильные его страхи. На середине жизни, нет, хуже, во второй уже ее половине, будем честны, снова все потерять жутко как никогда. Макс разбивает его сердце, но не одним махом, а откалывает медленно, по кусочку, чтобы, в конце концов, вся оболочка распалась, обнажая пустоту.***
В один из коротких сырых зимних дней происходит признание, которого Алекс давно подсознательно ждет. Макс является на кухню, где Алекс пьет вторую чашку кофе, без нее он плохо соединяется с реальностью, но бледный и взъерошенный вид Макса быстро приводит его в чувство. — Что? — Сериал. У …. — Макс называет имя телевизионного продюсера средней руки. Алекс внутренне морщится, берет себя в руки. — Там двадцать пять съемочных дней. И перспективы на второй сезон. Бабки хорошие. — Поезжай. — Но это… Это надо из театра уходить. А мы? — Поезжай, Макс. Поезжай. Дни перед отбытием в столицу проходят тяжело, атмосфера такая, будто в доме покойник. Стены давят. Не хватает воздуха. Они почти не разговаривают. Макс собирает вещи, все умещается в большой чемодан и дорожную сумку. Хорошо жить вот так налегке. — Слушай, может, мне не ехать? — Макс, ну что ты как маленький? Решил — поезжай. — Я тебя не хочу оставлять. Может, вместе? — Опять ты за старое? Ну куда? На мне весь репертуар. А Маришка? Она же через день грозится закончиться. Матвейка. Он мне, между прочим, крестник. И кому я там сдался? Буду сидеть у тебя на шее, борщи варить и пылесосить? Моя жизнь здесь. А ты молодой, талантливый. Не уедешь, разлюбишь — всю жизнь будешь жалеть. Последний раз тебе говорю — поезжай. — А любовь на расстоянии? — Шутишь? Легче по кускам себя резать. Вечное ожидание, нервы. У тебя не будет получаться ездить, опять страдания, чувство вины… Новую жизнь надо начинать свободным. Макс смотрит жалостливо. Потом идет в его кабинет, садится на пол и плачет, горько как ребенок. Как, чем его успокоить?Он вынимает из шкафчика бумажные салфетки, ставит рядом, сам садится, но не в комнате, а в коридоре, прижимается к стене кабинета спиной. Макс уже захлебывается слезами. Выносить это он больше не может. Входит в кабинет, тянет Макса за руку, сажает на диван и чуть отодвигается. — Послушай. Все, что между нами было — это настоящее. Я это очень ценю. Я тебя люблю, и от того, что ты уедешь, не перестану любить. Пусть эта мысль придает тебе сил. Ведь все же хорошо: карьера, новый город, впечатления. Все еще будет. Я не злюсь, не обижаюсь, я искренне хочу тебе добра. Не убивайся так, понял? Макс всхлипывает меньше. Затихает. Глядит робко, снизу вверх. — И совсем никак нельзя? — Нет, Макс. Никак. По заведенной после объявления новости привычке, Макс идет ночевать в спальню, Алекс устраивается на диване в кабинете. Оба лежат без сна. На убеждение Макса отчалить со спокойной душой уходят последние силы. Рано утром, в кромешной темноте, колесики чемодана катятся по коридору. Тихо стонет шаткая половица. Дверь привычным мягким щелчком захлопывается. Один.***
Клуб неудачников в любви распахивает двери. Мариша удвоила количество вина и даже заказала пиццу. Он старается не есть жирного, стоит чуть отпустить себя, и контуры мигом расплывутся, но сегодня ему плевать. — А где Матвейка? — С бабушкой. Ему там больше нравится, здесь грустит. Без папы. Алекс молча откупоривает бутылку чилийского Совиньона. — О, бокалы новые купила? Красота. Мариша пожимает плечами. Сначала она принимается ругать Макса, но быстро осекается, до того неправдоподобно и глупо это звучит. — А вообще, знаешь, Алекс. Мне показалось, да и все это заметили. Между вами было что-то настоящее. Знаешь, когда люди вместе от безысходности, а в вашем-то положении выбор явно невелик, это сразу заметно. А тут... Знаешь, я тебе так скажу, здорово, что это у тебя было. И будет еще обязательно. Ничего еще не закончилось, я чувствую. Он благодарит Маришку, но поскорее переводит беседу на нее. От добрых слов и утешений становится грустнее.Что-то настоящее.***
Кажется, что Макс отметился в каждом уголке квартиры: с любой безделушкой, случайной мелочью накатывают воспоминания. Он думает перебраться на время к Марише, но не хочет так быстро капитулировать. Привычные действия утрачивают смысл, любимые крема, масла, лосьоны, массаж, бьюти-блоги, шоу по ремонту и дизайну, книги не могут его отвлечь. Алекс слоняется по квартире, по городу, листает бесполезный Pure, удваивает часы тренировок. Особенно тоскливо по понедельникам и не занятым работой вечерам. К черту. Он идет в банк, снимает накопления, не дожидаясь выплаты процентов, пишет заводчику, едет в Подмосковье и возвращается с очаровательным золотистым щенком корги, давней и самой большой мечтой. Гастроли, поздние репетиции, одиночество, рассказы о генетических болезнях и баснословных расходах долгое время удерживали его, но ждать больше нечего. И бояться тоже. — Знаете, ему по паспорту имя нужно выбрать на М. — На М? Неожиданно. Пусть будет Максимилиан. Алекс берет щенка в театр. Вздохам умиления и восторга нет конца, но он чувствует: над ним посмеиваются, бросил молодой любовник и он завел собаку, да еще назвал его именем. Наплевать. Четвероногий Макс греет постель, глядит преданно и ласково, не питает карьерных амбиций и всегда счастлив его видеть. О чем еще можно мечтать? Позже Алекс замечает, что щенок ему попался ленивый: нежится в кровати, обожает свою лежанку, торопится завершить прогулку, но хозяина это не смущает. После репетиций и спектаклей сил на долгие игры у него нет. Больше всех пес восхищает крестника. Однажды познакомившись с собакой, Матвей ищет любого повода прийти к нему, с мамой или без, но Алекс даже рад гостям. Пустота не оставляет, но он примиряется с ней, как с хронической болезнью: много хлопот и боли, но, по крайней мере, она тебя не убьет.***
—Да сколько можно! — Мать твою! — Я себе кисточкой в глаз попала! — Сейчас починят, успокойтесь! В гримерной снова перебои с электричеством. Театр их располагается в бывшем здании для партсобраний и плохо приспособлен для актерских нужд. Готовятся к спектаклям они в каморках прямо под сценой, что причиняет кучу неудобств. Свет возвращается, лампочки в зеркале вспыхивают по цепочке. Алекс поправляет длинный белоснежный парик в завитках, наклоняется ближе и густо мажет губы алой помадой. По телу пробегают мурашки. Ему всегда нравился грим и сложные костюмы, чем дальше от реальности, тем лучше. Новый Мольер вполне отвечает его вкусам. Роль Макса, Короля Людовика, сегодня впервые играет другой актер. Он уже привык к заменам, но в этом спектакле без Макса ему особенно грустно. На сцене они почти не пересекались, но ему нравилось смотреть, как Макс танцует в перьях, шелках и блестках. Художник по костюмам придумала невероятную корону, которая удивительно ему шла. Тоска подступает, душно пахнет дезодорандами и пудрой, под белой краской чешется и шелушится лицо. Пространство будто бы сжимается. Алекс поднимается, хочет выйти на воздух, но темнеет в глазах. Он осторожно садится, ждет, пока вернется зрение. В зеркале позади него знакомый силуэт.Галлюцинации, мелькает тоскливая мысль. А ведь он не пьет. Почти. На плечо опускается рука. — Алекс? — Ты? Молчание. — Ты чего, Макс? Зачем вернулся? Ты в гости что ли? — Нет, я навсегда. — Как это? — Я там не смог. Сплошная липа. Халтура. Шпыняют как щенка, режиссер ведет себя, как будто он Тарковский, а сам снимает лабуду, аж тошно. Вокруг одни снобы, не с кем словом перекинуться. Сидишь и по двенадцать часов ждешь, пока тебя вызовут, чтобы произнести две реплики. Не мое это. Не могу. — Ну это поначалу трудно. Привыкнешь, ты чего? Тут тоже не сахар. Ютимся под сценой как мыши. — Нет, Алекс. Я твердо все решил. К черту Москву. Я лучше тут. Заведу видеоблог или еще что-нибудь придумаю. И без тебя я там тоже не смог. Уголки накрашенных губ подрагивают, колеблясь: опуститься ли вниз или растянуться в улыбке. — Макс, ты чего стоишь, потом намилуетесь! На грим, живо! — Слушай, Макс. Я рад, что ты вернулся. Только я должен тебе кое-что сказать. Ты уехал. Мне было очень одиноко. Пустая квартира, холодная постель, сам понимаешь. Ну и, в общем, у меня кое-то появился. Его и зовут почти как тебя! Смотреть как вытягивается лицо у Макса — истинное удовольствие. А месть его наверняка будет сладкой... Звенит первый звонок.02.01.2025
