Ones and zeroes

– Джонни, а расскажи мне о своём детстве. Сильверхенд вопросительно выгибает бровь, усмехаясь неожиданной и какой-то наивной просьбе. – Что ты хочешь знать? И нахуя? – Ну, мы вроде как соседи по черепной коробке. Но при этом почти ничего не знаем друг о друге, – Ви пытается расшифровать выражение лица рокербоя, но потом сдаётся и машет рукой. – Если не хочешь, то не надо. Джонни несколько секунд стоит неподвижно, прислонившись к стене, а потом материализуется на пластиковом стуле напротив наёмницы. И, к её удивлению, начинает говорить, даже почти охотно. – Нечего тут рассказывать. Родился в маленьком техасском городке посреди ёбанного ничего. Мать ещё в школе забеременела, папаша рад особо не был. Рос сорняком, бегал с ребятнёй по пустошам, собирал гильзы от патронов, чтобы карманные деньги выручить. – И как же мальчик с Юга стал анархистом? – А так. Пришли корпы, фабрику купили, штат сократили, отца уволили, вот он и спился. Целыми днями либо бухал, либо нас с мамой гонял. Депрессия у него, блять, видите ли, и кулаки от неё же чесались, видимо. И так во всём городе, понимаешь? Дерьмо тогда лилось, как из жопы изобилия. Работы нет, лекарств не достать, из развлечений – дешёвая наркота и отупляющий телик. Поневоле задумаешься, почему всё идёт по пизде. Хотя весь масштаб я только в армии понял... На лице у Джонни будто тень залегает, и следующий вопрос Ви задаёт осторожно. – А ты… Почему в армию так рано пошёл? Тебе же всего четырнадцать было, насколько я знаю? Джонни держит паузу, сжимая пальцы в кулак до побелевших костяшек, а потом срывается, вскакивая со стула, будто пружина, и рассыпается в цифровых помехах. – Тебе, блять, вся моя трагическая предыстория нужна, что ли? – Не хочешь – не говори. Выпытывать не буду. Попытка хоть немного понять Джонни была ожидаемо воспринята в штыки. Ви отворачивается в сторону с нарочито незаинтересованным видом – не хватало только, чтобы он счёл её навязчивой или по-глупому любопытной. Сильверхенд некоторое время отсутствует в поле видимости, но через некоторое время опять появляется на том же месте. Внимательно всматривается в лицо девушки поверх авиаторов, словно убеждаясь в искренности её намерений. Ви поворачивает голову в его сторону, ожидая, когда он сам начнёт говорить. Джонни зажигает сигарету, чтобы занять дрожащие руки. – Не люблю просто… говорить об этом времени. Почти ничего хорошего вспомнить не могу, и выходит одно сплошное нытьё. Аж самому противно. – Нет ничего плохого в желании иногда выговориться. Уж лучше я буду слушать от тебя исповеди подростковых лет, чем очередную речь про то, как и в каких позах ты хочешь выебать Арасаку. Джонни выдавливает какое-то подобие улыбки и, по традиции, показывает Ви средний палец. – Потом не говори, что я тебя не предупреждал. Хотела знать, почему я из дома ушёл? Ну, слушай. Папаша мой всегда говорил, что я для него лишний рот, и регулярно напоминал, что я всего лишь результат дырки в латексе. Постоянство, достойное восхищения, если бы только он сам не был гандоном, – Джонни сплёвывает то ли от омерзения, то ли по привычке от сохранившейся где-то в памяти горечи табака. – Сколько себя помню, ему не терпелось меня куда-нибудь сбагрить. Всё грозился отдать кочевникам. Поэтому я сам свалил, когда матери не стало. Знаешь, она... наверное, по-своему любила меня. А ещё она любила мет. Передознулась. Я когда только узнал, не заплакал и не застыл в шоке, нет. Разозлился до того сильно, что сломал себе палец от удара по стене. Было такое чувство, будто она выбрала дурь вместо меня. – Ох...соболезную, – наёмница понимает, что её сочувствие звучит как условность, но не сказать ничего тоже не может. Сильверхенд машет рукой. – Давай без этого, Ви. Позже, когда я сам перепробовал всякого дерьма, осознал кое-что... Не от хорошей жизни подсаживаются. Я не имею в виду всяких толстосумов и их золотых деток, которым от бабок сносит крышу. Она... она была деликатным цветком. Слабым, затоптанным грязным сапогом унылой, безнадёжной реальности. Непривычно было видеть Джонни таким. Почти сентиментальным, дорожащим воспоминаниями о ком-то. Сразу было заметно, кого из родителей он смог простить. Образ полумифического рокера, которого, кажется, заботит только борьба против корпораций, начинает обретать черты обычного человека. Но злиться легче и привычнее, чем скорбеть, поэтому его лицо принимает обычное желчное выражение, а голос становится громче и резче. – Мама была последней преградой между мной и отцом, и без неё он бы мне житья не дал. В итоге я свалил в армию, наслушавшись песенок дяди Сэма. Круто звучало – пойди служить, получи неплохие бабки, потешь самолюбие тем, какой ты герой, и Родина тебя не забудет. Оказалось, что и тут, и там сволочь, просто звёздно-полосатая умела запудрить мозги так, что ты сам в рабство побежишь и ещё спасибо скажешь, – Джонни встаёт и начинает мерить широкими шагами комнату, отмечая каждое предложение взмахом руки, будто он толкает революционные речи и призывает к бунту толпу слепо верящих ему панков. – Они же там всё знали, Ви. Это их человек клепал фальшивые документы за штуку эдди. Все всё знали, и всем было похуй на то, что набирали детей на пушечное мясо. Нас ведь много таких идиотов было. Моих ровесников, старше на год или два… Почему, думаешь, они свои танки по всем ебеням возили и шпане босой показывали? Потому что такие никому не нужны, их никто не защитит. Некоторым вообще жить негде было, вот они и шли служить за крышу над головой и банку томатного супа. А потом нас кинули в Мексику... Сильверхенд скудными, отрывистыми фразами описывает весь тот ад, что превратил его в того, кто в итоге взорвал бомбу в башне Арасаки. После таких рассказов собственные трудности взросления кажутся нелепыми, и Ви мрачно молчит вместе с Джонни в память о всех тех, кого загубила война – и о мальчике, которого когда-то звали Роберт Джон Линдер. Несколько минут они проводят в неловкой тишине, наблюдая за солнцем в окне, медленно ползущем к горизонту. Джонни внезапно нарушает молчание, и Ви вздрагивает от звука его голоса, не ожидая хоть какого-то интереса со стороны рокербоя. – А что ты? Ну, как у тебя детство прошло? – Отца я не знала, мать была уличной куклой. Лет до пяти росла у неё, потом меня отдали тётке. Большую часть времени проводила на районе, бегала от копов вместе с хейвудскими. В старших классах бросила школу, а дальше ты знаешь, – Ви отвечает сухо, без лишних соплей. Таких историй тысячи, кому интересны детали? – Тоже ненужный ребёнок, да? – Сильверхенд, чувствуя её нежелание вдаваться в подробности, не пускается в лишние разговоры и выделяет только самую суть. – Типа того, – наёмница морщится от неприятного до дрожи, но ёмкого определения. Джонни всегда умел найти больную точку. – Одна против всего мира, дитя улиц и всё такое. – А теперь двое нас таких. Джонни садится рядом с Ви на диван и выпускает дым из красно-бирюзовыми помех, даже не замечая, как от вроде бы незначительной фразы в груди у неё становится теплее.