Stigmata

Requiem aeternam dona eis, Domine,

et lux perpetua luceat eis.

1946

      Старая, но престижная церковь, с готическим тёмным антуражем приветствует под серыми тучами уже знакомый звон семитонного колокола церкви Святого Петра, как напоминание о страшной былой войне. Звук, не щадящий слух, разносится на весь город громогласным звоном.       Внутри костёла острые арки в полутемном зале кафоликона ощущаются мрачно с тусклым светом навесных канделябров, отражающимся на разных вычурных иконах. Здесь могла бы стоять гробовая тишина, если бы не выразительная тональность голоса, что придаёт этому месту жизнь и превозносит ещё одного не покаянного в грехах своих человека.       Возле алтаря так холодно и неприступно стоит стройная фигура, что читает молитву лишь для одного, что внимает каждому слову с опущенной головой.       Чувство греха висит в воздухе.       — Я, Чхве Ёнджун, наречённый в честь апостола Твоего, сына Ионы, возношу Тебе свои молитвы… — сухая рука проводит с особой нежностью по страницам и внимает взору столь прекрасную картину перед собой. — Отец Всемогущий... Ты даровал мне любовь Свою, благословил меня душою и теплом, дабы я мог восхвалять Тебя и приводить к Тебе других.       Только его, в чёрном церковном облачении, что подчеркивает его фигуру, освещает ясный свет свечей. Только его, такого праведного и святого, что смиренно обращается к Богу, может любить свет. Отчётливый взгляд с добродушной улыбкой, что бросает свой взор на отрешённого мужчину, не может не искриться. Восседает тот на длинной скамье со связанными руками в пустом зале. Сзади так темно, но больше такого не будет. Только они вдвоем перед Господом сейчас. Как раньше.       — Хоть я всего лишь грешник, отдаю в руки Твои тело своё и душу. Вознося Тебе благодарность свою и восхваляя Тебя. Именем Господа нашего помолимся.       И поднимает своё израненное лицо с тем же отрешённым взглядом мужчина, и пытается поймать взгляд этого богослужащего, всё ещё желанного страдателя перед собой. Старается испепеляющим взглядом привлечь внимание к своей персоне, браво выходит. Чёткий шрам вдоль открытого белого глаза только смотрит на него пару секунд, а после наступает заключительный этап. Святой отец подносит ко рту два пальца, чтобы смочить их жарким языком и перевернуть страницу.       — Аминь.       Пожирающий взгляд изувеченного не может успокоиться и насладиться вдоволь. Фигура перед ним, что в мыслях витает с целую вечность, стоит перед ним, как будто ни в чем не повинная. Смиренно проговаривает от души каждое слово и больше не смотрит на него.

***

1946

Суд.

      Большой и просторный зал, где свершаются судьбы от несправедливых до самых тяжёлых и непростительных преступлений. Не каждый день увидишь еле сдерживаемые в своих эмоциях гаммы лиц, что молча и с ненавистью взирают на тебя. Беловолосый судья, что восседает выше всех, официальным тоном провозглашает следующее:       — Обвиняемый убивал людей, а трупы оставлял разлагаться, не придав их земле. В том же самом месте, он изнасиловал и убил более двадцати двух человек, в том числе женщин и детей. А преступления, что он совершил в психиатрической больнице пять лет назад иначе как дьявольским не назовёшь.       Сдержанный вздох и не читаемый взгляд судьи не мог не засадить искрящееся чувство внутри, что готово было показаться в кривой улыбке обвиняемого.       — Присяжные признали Чхве Бомгю виновным и приговорили… — он только и мог, что уставиться взглядом на потолок и расплыться в предвкушающей ухмылке, растекаясь на стуле. — К смертной казни.       Громкий стук молота правосудия раздался чётким эхом по всему судебному залу.

***

1945

      Полуголое хрупкое, но дергающееся тело тянули за густые волосы по грязному дряхлому полу и ступенькам на второй этаж заброшенного здания с ужасной силой. Громогласные крики с жестокими ударами по всему телу не оставляли и шанса на побег. Окровавленное лицо только и могло, что открывать рот и кричать грязные ругательства с угрозами. Как будто это могло что-то изменить или облегчить наступающую с каждой секундой неминуемой болью в каждом участке тела.       Бросив тело на грязный продырявленный матрас, девушка не переставала задавать один и тот же вопрос:       — Т-ты кто, блять, такой?! Что тебе… — резкий удар в челюсть, что заставил откинуться на спину.       Удары всё продолжали наносить со всей ненавистью и силой, что в них закладывались, а крови на теле становилось всё больше. Тело превратилось в ужасающий кусок плоти, а лица уже было не разглядеть. Но даже с помутневшим от крови взглядом, девушка не переставала надеяться в своих попытках на побег. Неудачно перевернувшись на живот, её схватили за волосы и с силой вбили лицом прямо в жестокий и заплесневелый пол. Поднимая голову послышался глухой зов, что провозглашал о том, что жертва даже при таком ударе была всё ещё в сознании.       — Ну-ну, хватит орать во всю глотку. Или придётся тебе челюсть вырвать.       Испепеляющий и устрашающий взгляд, что не оставлял никакой надежды на милосердие и спасение. Взгляд убийцы. Психопата. Дьявола.       Он готов был убить её голыми руками, готов был насладиться процессом долгого избиения и её мучительной агонии.       — Сука, что я тебе сделала?! Я просто хотела пойти домой! Я хочу жить!       Презрительный взгляд, что взирал сверху вниз на отчаявшуюся девушку, был наполнен ненавистным сгустком в омерзительных зрачках. Бомгю слушал, будто издеваясь, с неповинным наполовину окровавленным чужой кровью лицом и царапинах на нём.       — Верно… гниды, и те хватаются за жизнь.       Расползающаяся улыбка на мрачном лице заставила биться в дрожи бедную девушку, что обхватила своё лицо ладонями, растирая теплую кровь. Волосы падали на глаза, что делали вид изолированности. Но жесткая рука схватила за челюсть и подняла на уровень своего лица.       — Внутри тебя…живёт маленькая мразь, так ведь? Ну взгляни же на себя! Ты у всех была на виду…       Молочная луна выглянула из густых туч, чтобы поглядеть за столь беспощадным процессом. Оповещала о своём появлении, освещая их сгорбленные фигуры и мрачную комнату, что не таила ничего хорошего. Будто из-под новогодней хлопушки, были разбросаны использованные шприцы, что отдавали отблески луне, что была одна без единой звезды рядом. Но имитированные тоже подойдут же? Замена также может стать новым глотком воздуха. Но здесь поселился только тухлый и заплесневелый, что вбился в ноздри и память навсегда.       — Держалась за ручки с тем ублюдком… так радостно лыбилась. — замах. — Гнида… — удар. — Должна жить, как ей назначенной природой. Во тьме.       Тремор конечностей только усиливался, но взгляд её всё же успел зацепиться за смятое фото, что лежало рядом с матрасом и ужаснуться. Это был её муж. Глаза забегали в опасном вальсе и зацепились за труп в самом дальнем углу с проломленным черепом без лица. Но можно было узнать по служебной форме и росту, что это был он.       Безумная улыбка и хищный взгляд заставляли кровь стынуть в жилах в предвкушающей смерти. Удары возобновились, но уже с полным безумством и безостановочно размазывая кулаками хлынувшую вновь кровь.       — Заметила, да? Сука… ну, ты сама напросилась.

***

1946

Церковь Святого Петра.

      Стоя перед пустой хоровой капеллой, которую освещает всего пара навесных канделябров, Ёнджун смиренно стоял с Библией в одной руке, когда во второй держал газету и читал свежие новости о кровожадном преступнике, с которым в скором времени должно быть покончено. Настолько грязный вид на фото, что чувства внутри будто тайфуном пробежалась в груди. Никто не видел, но Ёнджун всё ещё держал спину ровно и покорно сдерживал всё накопившееся внутри. Но тяжёлое дыхание так просто не усмирить. Грудь приподнималась и опускалась с каждым вздохом и ощущения натянутой одежды отдавали разгоряченной смолой по шрамам, что лилась за края. Минутная боль должна была отрезвить, но только усугубляла жалкое состояние. Все те воспоминания сидели на подкорке мозга, не думая даже забываться.       Казалось бы, в этом тихом зале, что еле освещается, его всё же смогли заприметить.       — Давненько не виделись. — добродушно сняв винтажную кепку, поприветствовал новоприбывший. — В последний раз, наверное, где-то спустя полгода после окончания войны. Рад встрече, Ёнджун.       Окинув беспристрастным взглядом мужчину, Ёнджун повернулся к нему всем телом, не успев даже слова вставить. Впрочем, он не рвался за последующим диалогом с этим человеком.       — И я рад вас видеть, инспектор Ким.       Вышли они за пределы церкви и неспешным шагом прошли вглубь между переулками, что даже при дневном свете казались какими-то зловещими и мрачными. Впрочем весь город казался таким, атмосфера жизни здесь была не самой добродушной и радостной. Люди здесь, как озлобленный фитиль ходили, скажешь им хотя бы слово и он тут же зажжётся и взорвётся. Всё серело здесь с каждым днём, неудивительно будет, если завтра каждый предмет и люди перекрасятся в тёмные оттенки. Ничего не поменяется даже, только в реальность мысли воспроизводятся.       Зажигая сигарету, инспектор Ким дал тот самый секундный яркий огонёк в глухой темноте, с усеянными вокруг колючими проволоками. Вдыхая табачный дым и откинув голову назад, он выдохнул с облегчением, откинувшись на одну из больших решеток ворот.       — Слышал, вы здесь опекаете несколько детей, что стали сиротами во время войны. Они все очень хорошо отзываются о вашей церкви и милосердии святого отца.       — Как мило с их стороны.       — Но знаете ли, сейчас для всех нелегкие времена. Действительно ли вы готовы взять на себя такую обузу?       — Инспектор.       Какой-то скрытый интерес проскользнул в его словах, что ни в коем случае не должен был быть выставлен напоказ. С еле уловимой улыбки на лице Ёнджуна появилось серьезное выражение, что не предвещало дальнейшего разговора на хорошей ноте.       — «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов». Послание к Галатам, глава шестая, второй стих. Слово «бремя» относится не только к чему-то материальному, оно также может обозначать «ответственность».       Неприступный взор обратился к внимательному слушателю, что вдыхал табачный дым.       — Так на чьей же совести ответственность за войну? — не дав и секунды на размышления, ответ был дан моментально. — На нашей. Война – это ничто иное, как следствие жадности и полного эгоизма. А дети в этой ситуации – лишь невинные жертвы.       Выпуская густой дым в молчании, инспектор упрямо смотрел в глаза говорящего и внимал каждому слову.       — Мы же с вами оба относимся к этим «взрослым».       Смирение и согласие не стали задерживаться надолго в инспекторе Сынмине. Слова святого Ёнджуна глаголили правду. То, что он помогал детям и помогает до сих пор заслуживает глубокого уважения. Учитывая все истории и слухи, связанные с этой церковью, Ёнджун несмотря на всё, оставался тем самым взрослым, что никогда не опускал руки и стремился к улучшению и благополучию детей и церкви. Репутацию костёла нужно было поднимать из самых низов, поэтому, приютив осиротевших детей во время войны, было одновременно лучшим и худшим решением для Ёнджуна.       — Ох, если бы все люди были такими, как вы, я бы вмиг остался без работы.       С лёгкой усмешкой на лице Ким выбросил окурок в ближайший мусорный бак и пошел дальше. Ответом был лишь бархатный смешок.       Пройдя дальше, после глухих домов и закоулков, они вышли на центральную улицу.       — Но, может, это было бы не так уж и плохо. Невинных жертв было бы намного меньше. Эх, многие умирают, ни на что не надеясь.       Издалека и без большого народа с громкими восклицаниями можно было заметить, что событие в самом центре обозначает публичную казнь. Подойдя поближе, рядом с инспектором, которому приходилось стоять возле самого эпицентра, Ёнджун был рядом с ним.       Осуждённый Чхве Бомгю, на шее которого уже лежала тяжёлая веревка, ожидал, когда её приведут в действие. Крики, что звучали со всех сторон и били по барабанным перепонкам набатом только усиливали головную боль. Большие вороны, что оседали на колючих прутьях, пели предсмертным хором над головой, обременяя на жалкое смирение.       Но взгляд его случайно зацепился по правую сторону от себя, замечая знакомую фигуру в привычном черном одеянии. Взор его настолько прояснился, когда вдобавок получил ответный прямой взгляд, что шок прошёлся по телу резким электрическим током.       — Не смотрите. Ему недолго осталось, — лишь прозвучал между напряжёнными взглядами обременительный голос инспектора к Ёнджуну. — Скоро начнём.       Не прекращая петь свои заученные песни, вороны всё больше разогревали и без того мрачную атмосферу. Небо становилось всё серее, обозначая ещё один не солнечный день с намеком на будущий дождь.       Взор Ёнджуна всё продолжал испепелять приговорённого перед собой, без возможности отвести взгляд, пока тот опустил голову и тихо усмехался. Серьёзное выражение лица сменилось на озадаченное, когда послышалось убаюкивающее пение в молитве.       — Kyrie eleison, Christe eleison . Kyrie eleison.       Круговорот из мыслей никак не хотел утихать, всё казалось неверным. «Что правильно, а что нет? Что определяет людские поступки…».       Каждому, не то чистому ребенку, не то грязному преступнику следует протянуть руку помощи. Ведь на то мы и люди, помогать своему ближнему, поддержать. «Если человек решает перевернуть мир, он должен сначала найти того, кто станет ему незыблемой опорой». В случае Ёнджуна и Бомгю, всё не могло просто так закончится.

***

Благодать и есть зло.

      Звук колоколов резко заставил пробудиться от экспрессивного сна, а яркий свет из антуражного окна заставил сердце биться в лихорадке после кошмарного сновидения. Голова гудела, а руки дрожали.       «Где я? Меня же должны были повесить… я ведь был приговорён к смертной казни». Увидев на себе бинты и пластыри с обработанными участками тела и не узнав обстановку вокруг себя, он резко повернул голову в сторону и увидел сидящую фигуру, что читала рядом с его кроватью.

      — Проснулся, наконец? Бомгю.       Закрыв книгу и положив её на прикроватный столик, Ёнджун встал со стула и налил тёплого чая в чашку из костяного фарфора и протянул на блюдце только что проснувшемуся.       — Ты подрос с нашей последней встречи, но умом явно не повзрослел. Когда я отправил тебя на лечение, тебе было всего восемнадцать.       Смотря сверху вниз прямо в глаза Бомгю, что внимали каждому слову, он стоял перед ним с чашкой в руках из которой шёл еле заметный пар.       — С тех пор прошло четырнадцать лет. О тебе много писали в газетах, статьи печатали. Много различных слухов ходило.       После Ёнджун наклонился чуть ближе к раненому лицу и с тем же беспристрастным видом и произнёс:       — Кажется мне, что из тебя выросло бледное отвратительное чудовище.       Резкий взмах руки и чай вместе с хрупкой кружкой полетели на пол. Аккуратные осколки окружали, наполняли черный чай сияющими звёздами, создавая атмосферу таинственного очарования. А цепкий бешеный взор заглядывал не в глаза, а в душу Ёнджуна, удерживая с сильной хваткой его руку. Никто из них и взглядом не повёл на крушение под собой.       — Я… я думал, что это всё сон… — потянув на себя чужое запястье, он приблизился к лицу Ёнджуна, что всё так же высказывал строгое выпадение своими тонкими бровями. — И ты. Тоже думал, что ты мне приснился.       Дикая улыбка, что сопровождалась ненормальным взглядом, заставила выдернуть руку из чужой хватки, отойти на пару метров от кровати и привести себя в порядок.       — Я вернусь вечером. Скоро придут прихожане.       Так и не взглянув напоследок, Ёнджун вышел из комнаты заперев громко дверь, и взглянул на запястье своё от рук которых он был когда-то неравнодушен. Презрительный мрачный взгляд не оставлял никакой надежды. Сжав красное от следов запястье он посмотрел наверх. На прекрасный готический антураж, что обрамлял весь коридор и не оставлял ни единого пустого места.       — Гнида.

А боль есть зло.

1931

      Тёплый свет от весеннего солнца освещает серую церковь, обогащая её серебристым сиянием куполов. Внутри неё проходит хор, что детскими миловидными голосами разносятся по всему залу и за его пределами, радуя слух и показывая нараспашку свою любовь.       После его завершения, дети разом поблагодарили святого отца за присутствие и руководство, а так же их благородную учительницу, и побежали быстро по ступенькам на улицу резвиться.       — Спасибо вам, сестра Соён.       Не успев поблагодарить в ответ, девушка лишь неловко усмехнулась на благодарность, потому что в зал вошла женщина с хорошей внешностью и свежестью на лице, как для своих лет и с немного поджатыми губами. Руки её были крепко сцеплены перед собой, когда рядом поднялась в подтягивании рука обладателя, чьей был мальчик невысокого роста с окровавленной повязкой на глазе, весь побитый, но в чистой одежде лет шестнадцати. На лице его стояла настороженность и тревожность в виде ковыряния мяса возле ногтей, потому что живой кожи там не виднелось. Вместе они подошли на расстоянии вытянутой руки к Ёнджуну, что всё так же привычно держал книгу и лицезрел столь новое лицо в храме.       — Приветствую, сестра Донын. — поклон, что обозначал уважение женщине, которая воспитала его. — Чем могу помочь?       — Здравствуй, Ёнджун. С сегодняшнего дня этот мальчик будет жить с нами. Не найдется ли лишнее местечко для него?       С долей сарказма проговорила женщина, кладя свои руки на плечи юноши, в чьём взгляде читалось презрение от такого действия.       — Что вы, Донын, конечно найдётся, — минутный взор на парня перед собой, что вёл себя как-то неспокойно и нервно выводил на подозрения. — Есть какие-то проблемы с этим парнем?       Стеклянный взгляд женщины упёрся прямо в Ёнджуна, та сжала неосознанно чужие плечи, чем заставила того дернуться и убрать, наконец, руки подальше.       — Дело в том, что этот мальчик из приюта, его имя – Бомгю. Он немного похож на вас, Ёнджун. Ситуация очень сильно соприкасается с твоей. Думаю, ты ему сможешь помочь и подтолкнуть на путь верный. Вся надежда на тебя.       Чёрные дуги бровей сомкнулись в строгую морщину, как две напряжённые линии, смотря хладнокровно на парня перед собой. Слова Донын смогли зацепить в душе Ёнджуна что-то спрятанное долгие годы, отчего он принял этого ребёнка и повёл в место, где он сможет в любой момент исповедоваться в грехах своих. Будь то раннее утро или поздняя ночь.       Присев на мягкий стул, тот взирал на готические арки, тянущиеся к небу, что создавали впечатление, будто целый храм был не просто заданием, а живым существом, поглощённым вечной тенью. Бомгю это заметил ещё при входе в здание: сверкающие витражи, тёмные колонны, окружавшие алтарь, и каменные резные детали придавали храму некую таинственную, почти мистическую атмосферу. Так же и в этой части храма было, освещали только пара канделябров возле икон.       — Сюда приходят исповедоваться в своих грехах и просить Господа о прощении. Обычно ходят сюда дважды в год: перед Пасхой и рождеством.       Всё ещё оглядывая обстановку, Бомгю при этом внимательно слушал бархатный голос, что тлел надежды на хороший исход своих действий и слов.       — Некоторые, бывают, винят других в своих грехах. Но в большинстве случаев люди осознают свои ошибки и прилагают все усилия, чтобы начать новую жизнь с чистого листа.       Заинтересованный взгляд Бомгю шёл наперекор с его поведением и непослушанием. Как бы странным не казалось то, что бунтарь тихо внимает каждому слову святого отца в самой церкви, он даже не думал прерывать его. Столь утонченное лицо и чёрное облачение на стройном теле в обтяжку заполнили всё его внимание. Острый кадык, что поддёргивался при каждом слове, длинные бледные фаланги на руках, одна из которых была возле его плеча на спинке стула – всё это соблазняло. Хотелось сжать эти прекрасные руки на своей шее.       Убаюкивающий голос, что рассказывал только ему, что исход бывает не всегда губительным и что ещё есть шанс встать на путь истинный в любом момент – опьянял.       — Если ты сделаешь что-то плохое – это место станет твоей связью с Господом. Оно раскроет твою истинную сущность.       Смиренный взгляд сверху заглянул Бомгю будто в душу.       — Поэтому, если твои греховные деяния возобладают над тобой и тебе будет сложно справиться в одиночку… какими бы не были твои прегрешения. Если ты придёшь сюда и попросишь о прощении, Господь примет тебя и одарит своей любовью.       Хищный взгляд, что взирал на Бомгю, будто намекал на скрытый подтекст в своих словах. Благородная улыбка, что в любой момент готова была показать свои клыки, была подавлена. Пальцы успокоились, больше не терзая кожу от самого входа в эту комнату и Бомгю, сбрасывая чёлку с глаз, одарил одним глазом своего нового Бога.       — Можно тебе исповедоваться?       Задав лишь единый вопрос, священник не смог скрыть ухмылки на своём тусклом с чёткими линиями лице. От такого резкого перехода на «ты» в служебном храме перед святым отцом кровь бурлила с каждым круговоротом.       Положив тёплую руку на чужое плечо, Ёнджун с добрыми намерениями и снисходительной улыбкой проговорил:       — Если так требует твоя душа, то конечно. Я всегда буду тебя ждать, Бомгю.       И только стеклянный глаз не мог отвести свой взор от своего нового спасителя.

***

      Тихая ночь укрыла церковь своим спокойствием и умиротворением. Луна едва освещала мрак, но подростков это не пугало: поджидали, когда их жертва придёт к ним и испугается. Дверь приоткрыли и вперёд высунулись сначала горящая свеча, а после бледное лицо, которое тут же накрыло что-то пушистое, но с тяжёлым наполнителем. Игрушка. Затем последовали тихие смешки двух ночных сов, что всё ещё не спали. Лет им было по тринадцать-четырнадцать. Всё же детские забавы в их возрасте было не отнять.       Ёнджун тихо подошёл к кровати, на которой пытались сдержать смех две девочки, и наклонился над одной виновницей сей проделки с увесистой игрушкой в своих руках. С добродушной улыбкой на улице проговорив:       — И не стыдно тебе бросаться посреди ночи своим убийственным снарядом?       А в ответ только смех и тянущиеся руки забрать свой «снаряд», с которым та до сих пор спала по ночам.       — Как вы узнали, что это была я?       — Это ведь твой кролик, Шухуа. И смех твой ни с чем другим не спутать мне.       Не думая, Ёнджун наклонился и поцеловал в лоб, тут же отдавая ей плюшевую игрушку в виде кролика с длинными ушами и подтянул одеяло так, чтобы укрыть обеих девочек. Выравнивая спину и осматривая комнату, Ёнджун спокойно произнес:       — Что ж, пора спать, все по кроваткам.       После всех действий он оглядел и другие кровати и пожелал всем доброй ночи, в ответ ему с ещё большим набатом прилетел ответ от всех искрящихся и полусонных детей. Было приятно, что им хорошо и что сон их пройдет спокойно, без тревог и дискомфорта.       Простояв возле дверей пару секунд, мягкий голос обратился к сидевшему в тёмном углу, что дрожал и смотрел в пустоту огромными глазами:       — Ты не очень хорошо выглядишь. Пойдем прогуляемся? Бомгю.       Дошли они до комнаты Ёнджуна в полной тишине. Свет в ней отдавал жёлтым оттенком от стоявшей поодаль настольной лампы, но от того было так уютно и тепло, что Бомгю начал успокаиваться. Сев на край кровати по указанию священника, он покорно ждал, когда к нему подойдут со всеми необходимыми предметами, что вытаскивали из тумбы.       Перевязка прошла успешно, как и окончательная заинтересованность в Ёнджуне. Он и мечтать не мог о том, что ему будут уделять столько времени, так ещё сам отче, его. Перехватывая чужую руку, что почти закончила перевязку, Бомгю снова заглянул в глаза напротив.       — Чудесные.       — Что?       — Можно, чтобы они смотрели только на меня?       Холодные карие глаза расширились слегка от столь откровенной просьбы. Слова, что вырвались из этого молодого парня, указывали на его отличие среди других. Сестра Донын не зря указала на его особенность и то, что они похожи. Ёнджун вызволил свою руку из захвата и спокойно сказал:       — Я закончил. Повязки нужно менять каждый день, так что придёшь ко мне завтра вечером.       Упорный взгляд всё не думали отводить, будто хотели насладиться его персоной до упоения.       — И Бомгю, приходи завтра на исповедь.       Он не упрашивал, он приказывал. Чувство, что этот мальчишка попал к ним не просто так подтверждалось в каждом его действии и слове. Ёнджун хотел указать ему путь, что спас его когда-то: хочет показать, что в этой чёрной дьявольской связи нет прока и станет только хуже. Но внутри всё равно что-то гулко билось, напоминая о былых временах.       — Конечно, святой отец.       Аккуратно взяв юношу за подбородок, Ёнджун приподнял его, чтобы взглянуть на проделанную работу.       — Было… больно?       Взяв со стола горящую свечу, он преподнес её к перевязанному глазу, вглядываясь и выражая свои мысли вслух:       — Интересно, кто же пытался выцарапать… — задрав его голову до предела, он заглянул в один глаз и тихо поговорил. — Такие прекрасные янтарные глаза?       Тяжёлое дыхание внизу наполнились лёгким жаром и измученным выражением лица, отчего Ёнджун отодвинулся, чтобы взять с аптечки спрятанный шприц.       — Есть два способа унять боль. Либо умереть, — стеклянная ампула легла в руки, а шприц блеснул металлической иглой, жадно погружаясь в обезболивающее – морфин. — либо сойти с ума.       Присев перед Бомгю на колени, что послушно сидел и даже не рыпался, позволив ввести какую-то субстанцию в свою вену, Ёнджун продолжил монотонно и сладко говорить, следя за реакцией напротив.       — Найди меня, когда тебе это снова понадобится.       Держа руки вместе, большой палец Ёнджуна нежно поглаживал тонкие, но сильные фаланги. Он ослабил хватку на чужой ладони, но её перехватили и поглаживали двумя пальцами внутреннюю часть ладони. Ласково, проводя холодными подушечками по каждой вогнутой линии, даруя электрические токи по телу. На удивление Бомгю, руку не собирались убирать, будто её обладатель, стоя перед ним с полу опущенными веками, тлел от его действий с хмурыми бровями, следя за действием. Взяв аккуратно его ладонь в свою, холодную, Бомгю заставил взгляд Ёнджуна проясниться и обратить на себя внимание.       — Тогда до встречи?       — Да, конечно. До завтра, Бомгю.       Взгляд Ёнджуна с минуту следил за Бомгю, пока не решил первым аккуратно прервать их руки и вернуть аптечку на место. Отвернувшись от Бомгю, он подошёл к месту, где хранились медицинские приборы с медикаментами и начал раскладывать всё по местам. В то же время он услышал, как чужие медленные шаги, будто нехотя, всё отдалялись от него и вышли за порог комнаты. Эти пару секунд перед тем, как закрыть дверь и уйти с концами тянулись с целую вечность, но Бомгю всё же ушёл, а Ёнджун выдохнул с облегчением. После чего в его глазах резко застыли страх и гнев, они искрились, сжимающиеся в одном моменте, готовые выплеснуться наружу. Осознание пришло намного позже, чем он смог всё понять. Рука, что сжимала рот с ужасающей хваткой, будто предотвращала наступление тошноты со страхом и воспоминаниями о прошедшем, казалось бы, времени и чувствах, что должны были утихнуть. Поздно.       Это невозможно унять или исправить.

***

1946

      Заинтересованно рассматривая деревянное распятие над собой, прикрывая правый глаз, Бомгю витал в своих мыслях. Зрачки его при этом расширялись и краснели от лопнувших капилляров из-за долгого отсутствия влаги в виде моргания. Внезапно он услышал эхо чётких шагов на каблуках по холу, что приближались прямо к нему. Не теряя времени, он пулей встал с кровати и подскочил к двери со взрывной скоростью и распахнул перед новоприбывшим дверь с оскалом взирая сверху вниз. В ответ на него смотрели с уверенной невозмутимостью, что только накаляла сдержанные эмоции.       — Пришёл значит.       Схватив Ёнджуна за грудки, он втянул его в комнату, после этого закрыв дверь и прижал к стене с ужасающим напором. Кулак, что ударил прямо над головой священника был как ужасающий раскат грома, что в тот день прогремел над поникшими головами. Сбивчивое дыхание напротив не могли успокоить, его обладатель не сдерживался в своей силе, сжимая одежду ещё сильнее.       — Почему ты меня спас?       — Мне…       Захват был довольно удушающим для Ёнджуна, поэтому тот старался отпихнуть от себя большие руки, чтобы сказать хоть слово, но одежда на грудках распахнулась от того, насколько сильно её на себя потянули и чужому взору предстала картина с грудью в засосах и шрамах. Острый взгляд не отводили, даже когда его руку вновь попытались отпихнуть от себя. Удивление вместе с сумасшествием так и читались на лице Бомгю.       — … Нужна твоя помощь.       Лёгким ударом руку всё же получилось отцепить, при этом галантно застёгивая облачение и проговаривая, Ёнджун совсем не выглядел как тот, которого застали только что врасплох.       — Ты же сам видишь, дела идут не совсем гладко. Празднество по поводу Пасхи состоится через три дня – это благотворительное мероприятие, которое церковь проводит для помощи осиротевшим в войну детям. Его спонсирует кое-кто, поэтому такое мероприятие проводится впервые и привлечёт немало внимания. это отличная возможность повысить престиж церкви.       Попутно доставая из нагрудного кармана фото, Ёнджун бросил мимолётный взгляд на уставившиеся на него лицо слегка напрягся, но дело было слишком важное, чтобы проникаться эмоциями.       — К празднику мне будет нужен вот этот мальчик. Понимаешь ли, редактор одной крупной газетной компании – педофил. Я обеспечиваю его детьми в обмен на статьи благоприятного содержания, — Ёнджун приблизился к застывшему Бомгю, поймав его взгляд, вопрошая: — Могу я рассчитывать на твою помощь, Бомгю?       Рассмеявшись с такой гадкой просьбы, Бомгю приблизился почти впритык к лицу Ёнджуна, смотря хищным взглядом.       — Бесстыжий ублюдок. Да с какой радости? Спасибо, конечно, что ты меня с виселицы снял и за всё прочее, но ещё остались люди, до которых я не добрался. Благодарю, — неподвижное выражение лица без улыбки только настораживало на будущий взрыв. — Но Ёнджун, ты разве забыл? Это ведь ты меня бросил четырнадцать лет назад. Той холодной… и снежной осенью.       А в ответ лишь поджатые губы и натяжное молчание.       — Знаешь, этих пятнадцати лет без тебя хватило, чтобы я потерял рассудок.       Резкий замах рукой и грубая пощёчина по лицу напомнила удар кнута – резкий, болезненный и оставляющий след. Не успев прийти в себя, как вслед за первым ударом пришёл второй, где кровь уже капала из носа. Третий вновь пришёлся по лицу, но уже сильнее, четвёртый кулаком в висок со всего размаха. Напротив даже не сопротивлялись ударам и не прикрывались хоть как-то – смиренно терпели. Когда же Бомгю надоело, он резко схватил за волосы Ёнджуна, что уже на коленях стоял и смотрел на того снизу вверх. Старался вглядываться, по крайней мере, из-за кровавой дорожки, что текла вдоль глаза. Слышно было, как скрежетали зубы у Бомгю уже не сдерживаясь.       — Я ненавижу тебя, отец Ёнджун. Но ещё больше… Я ненавижу ту мразь, что сделала тебя таким! — крича во всё горло с тяжёлым дыханием, взгляд его затуманивался ещё больше. — Убью его. Отрежу его член… и засуну ему в самую глотку!       В этом всём рое из мыслей и негативных эмоций, Бомгю почувствовал на своей щеке нежное касание, что сопровождалось успокаивающим шипением. Ёнджун в упор спокойно смотрел и следил за реакцией Бомгю, вставая аккуратно и безмятежно проговаривая:       — Бомгю, ты всё ещё любишь меня?       Взгляд его дрогнул, но прежде чем он успел ответить, сцена начала растворяться.       Пробивающийся сквозь стеклянные окна солнечный свет заполнил пространство, растекаясь, как акварель. Шум ветра смешался с нежным пением. В следующее мгновение вокруг раздались голоса детей, сливающиеся в праздничный хор.       В центре внимания оказался главный вход в церковь, украшенный свежими цветами. Снаружи, перед алтарём, стояли дети в белых одеждах, их звонкие голоса наполняли пространство жизнью. Мелодия звенела, поднимаясь к высоким сводам.       Бомгю находился внутри храма, возле готического окна и едва различимый среди собравшихся. Его взгляд рассеянно скользил по детским лицам снизу, пока он не остановился. Одно лицо выбивалось из толпы — глаза ребёнка были сосредоточены и немного печальны, но в них угадывался знакомый взор.       Бомгю вновь посмотрел на фотографию сжатую в руке и тут же смял старую бумагу в раздражении. Его мысли настигало с каждым днём одно воспоминание, которое он так старательно избегал, вновь окутало его, будто тяжёлое покрывало.       «Бомгю, ты всё ещё любишь меня?»       Голос Ёнджуна звучал тихо, но пробирался в самое нутро. Перед глазами вновь всплыл его взгляд — спокойный, почти снисходительный, будто он знал ответ заранее. Этот взгляд одновременно подстёгивал и обезоруживал. Бомгю невольно сжал кулаки, а в уголках его губ дрогнула горькая улыбка.       Как же смешно. Смешно и до боли горько.       Он запрокинул голову назад, ощущая, как чувство злой насмешки и отчаяния душит его, сдавливая грудь. Воспоминания Ёнджуна были для него как яд: они разливали внутри тошнотворное тепло, заставляющее тело ломаться изнутри.       — Люблю ли я тебя? — тихо пробормотал он себе под нос, в то же время резко завернув к верху рукав рубашки, дабы взглянуть на посиневшее творение с маленькими дырочками. Тут же резко пришли воспоминания о приходящем приходе и кайфе, что обозначал ещё одну встречу с Ёнджуном. Вокруг, будто снова под препаратами, всё помутнело слегка и начало искажаться в приятные цвета. Медленные и непроизвольные шаги уводили его, а голос исказился до нежного тембра.       — Мой, Ёнджун… мой возлюбленный Бог. Я люблю тебя. Я люблю тебя…       Проговаривая одну и ту же фразу беспрерывно, но с трепетом, Бомгю бросил скомканное фото за спину, будто мусор, что давно нужно было выбросить. Сразу же, как его дали в руки. Сухой смешок вырвался из его губ, но тот быстро увял, уступив вновь монотонной фразе и парящему будто во мне телу.

***

1931

      Предстоящее утро сегодня встречали довольно громогласно: отчётливый крик сестёр во дворе заставляет Ёнджуна буквально выбежать на улицу, где овцы почему-то паслись на открытом участке возле храма настолько рано. Ещё не подготовленный после сна Ёнджун кое-как оделся и узрел ужасающие гримасы с первыми лучами пробуждающегося солнца.       — Сестра Донын, что случилось? Почему все овцы…       Заправляя выбившиеся волосы назад, он заметил жуткий и пугающий взгляд женщины, которая не выказывала никаких бурных эмоций среди молодых монахинь, что не скрывали их. Но они читались у неё на лице с полным отвращением. Все стояли у пристанища для скота и что-то шептали между собой с неприкрытыми эмоциональными восклицаниями.       — Святой отец, кто-то убил… — схватившись за его запястье, проговорила дрожащим от слёз и страха голосом сестра Соён.       — Очевидно, что какой-то злодей прокрался сюда и убил все три овцы: у одной он выпотрошил все внутренности и те были выброшены в грязь, у второй отрезал все конечности, а голову положил перед самым входом загона с выколотыми глазами, — не моргающие глаза, в которых по краям выступали лопнувшие капилляры смотрели будто сквозь изувеченные трупы, напряженно продолжая свою речь. — А третью он разодрал вдоль, сняв при этом шкуру, и оставил её тело, как кусок мяса.       Последние слова выходили тяжело с дрожащим голосом и всё больше ненавистным взглядом. Женщина стояла прямо перед входом, а Ёнджун поодаль от неё, поэтому не видел всей картины. Подойдя к ней и оказывая немую поддержку, он повернул голову к самому эпицентру. Глаза раскрылись в потрясении от увиденного.       У входа лежала кровавая голова с темными лунками вместо глаз из которых, казалось, в любой момент что-то выползет. И не зря. Из одной пустой глазницы выползла ужасающая сколопендра, только вот никто при виде неё не кричал, не ужасался. Один лишь Ёнджун молча поджал губы в отвращении, следя за тем, как это чёрное, как смоль, создание уползет и ему станет легче дышать. Она вновь его нашла.       Выколотые глаза, что должны были быть на месте тёмных дыр, лежали напротив отрезанной головы, словно предупреждением для всех, кто осмелится подойти. Заглянув в сердцевину загона, он увидел все три трупа от которых уже воняло гнилым кисло-сладким запахом, что выворачивал наизнанку. У всех торчали обрубки каждой части тела, как будто их хотели ещё больше обезобразить. Шоку не было предела, выйдя оттуда, Ёнджун в немом непонимании поднял взгляд и поодаль ото всех, увидел парня в окровавленной одежде, что спрятал руки за спину и стоял позади всех, тихо созерцая за процессом и реакциями на своё творение. Кривая белозубая улыбка, что расползлась по его лицу означала полное удовлетворение.       Взгляд Ёнджуна был безжалостным, отрешённым, будто он смотрел не на юного Бомгю, а сквозь него – к самой сути его греха. Он был величественным и суровым, словно сама тень божьего гнева. Его высокий, с прямой спиной силуэт казался неподвижной колонной под тусклым светом свечей. Чёрные одежды облегали его тело, делая фигуру ещё более грозной. Густые брови, приподнятые в лёгком укоре, лишь усиливали его могущественную ауру, а едва заметная складка на лбу говорила о том, что каждое слово, сказанное им, было отточено.       В уже знакомом конфессионале, Бомгю покорно сидел на коленях перед святой исповедальней, не смея поднять взгляда. Хоть они здесь были только вдвоём, ощущение, что за ними действительно наблюдает кто-то потусторонний, всевышний, только напрягали. Его плечи подрагивали, словно под тяжестью собственных слов, которые рвались наружу с каждым печальным вдохом. Голос звучал скрывающимся шёпотом, прерываясь между словами.       — Я… я убил их, отец, — продолжал он, поглядывая на пляшущие тени от свечей на полу. — Молю о прощении твоём, зная, что сотворил ужасный грех.       Исповедоваться Бомгю было не так страшно, как увлекательно, раскрываясь со всех сторон кому-то потустороннему. Но ему было важнее, чтобы его сейчас слышал только один человек. О бедных животных что и до этого поддавались пыткам, а другие дети унижениям с его стороны в откровенном признании подходили к концу. Но…       — Но это не всё… это не только кровь овец на моих руках… это что-то другое, что разрывает меня изнутри изо дня в день.       Ёнджун стоял неподвижно, его строгий взгляд словно прожигал насквозь. Лицо Бомгю вспыхнуло жаром, отчего он прикусил губу, прежде чем продолжить.       — Я… я не могу избавиться от мыслей… Они такие отвратительные, отец. Извращённые… о собственном поле… — слова, что сорвались с его губ было почти неслышно, как будто он боялся, что их подхватит воздух.       Тишина после признания была почти осязаемой. Казалось, даже готические выпуклые стены исповедальни замерли, чтобы впитать в себя его тайну. Бомгю поднял глаза, полные раскаяния и отчаяния, словно ждал небесной кары, но вместо этого столкнулся с тяжёлым, всё ещё молчаливым взглядом Ёнджуна. Отчего-то мнимый суд, проходимый над ним, внутри ощущался приятной радостью, что расползалась тянущим чувством по всему телу.       — Я молюсь, чтобы вырвать это из себя, отец, — продолжил он, сжимая руки так сильно, что ногти впивались в кожу. — Но это возвращается проклятием, возбуждая демона внутри меня. Я боюсь, что уже невозможно спасти мою душу…       Его голос скрипел на последних словах, будто осознавая всю сложившуюся ужасную ситуацию. Голова склонилась, а глаза накрыла чёлка, что скрывала пол лица в усмешке. Тайное чувство удовлетворения от того, что его признание было услышано именно святым отцом Ёнджуном. Он смог привлечь его внимание.       В какой-то степени, момент откровенности был для него обнажением души, попыткой найти искупление даже в том, что, как ему казалось, нельзя простить.       Бомгю замер в ожидании осуждения, грома и молнии, который должны были разразиться над его головой. Но всё, что он услышал, был глубокий, затяжной вдох Ёнджуна, словно тот вобрал в себя его грехи, чтобы взвесить на своих невидимых весах.       — Ты осознаешь тяжесть своих поступков, — наконец проговорил, святой отец. Его голос строг, но в нём звучал едва уловимый надлом.       Слова Бомгю эхом отзывались внутри Ёнджуна, ударяя куда сильнее, чем он ожидал. «Влечение к своему полу». Эти слова повисли затяжным дымом в воздухе, заполняя всё пространство. Он чувствовал, как внутри него поднимается буря – гнев, смешанный с беспокойством, и странное, болезненное узнавание.       Его сердце стучало так, будто стук его был слышен на всю комнату. Почему он ощущал в этих словах не только грех, но и что-то пугающее, близкое?       Ёнджун сжал ногтями свои запястья через одежду за спиной, чтобы унять дрожь, которая невольно охватила его тело.       — Мне нет прощения, — тоскливо прошептал Бомгю, не поднимая головы. Но в глубине души ликовал, только Ёнджун узнал эту сторону его души.       Ёнджун пытался сохранить строгую, непоколебимую маску, но внутри него всё кипело. Это был не только гнев на самого себя. Эти слова посмели задеть его. Почему он почувствовал этот удар, словно признание было направлено не только к нему, но и в него.       — Грехи можно искупить, — его голос чуть сорвался, но он быстро взял себя в руки. — Но для этого нужно полностью сжечь себя в огне покаяния. Ты готов?       Бомгю поднял свои янтарные глаза, в которых рассеивался страх, но и что-то иное вперемешку, что заставило Ёнджуна отвести взгляд.       — Готов, — шёпотом ответил Бомгю, в еле уловимом голосе послышался странный оттенок, словно в этом признании была не только боль, но и вызов.       Ёнджун отпустил в тень, подальше от Бомгю, стараясь унять бурю в своей душе.       — Молись, — строго промолвил, уходя прочь. — Пусть твоя душа найдёт путь.       Но он знал, что в этот момент молитвы были нужны не только Бомгю. Ему самому требовалось что-то большее, чем слова, чтобы подавить этот гул внутри.       Беспощадный подросток пробудил в нём, казалось, убитые омерзительные чувства, с которыми он боролся изо дня в день. Вся верхняя часть тела была покрыта шрамами, что нестерпимо чесались и заживали мучительно под одеждой без теплого солнечного света. Кажется, разум снова разбушевался и пора его усмирить.

***

      Нещадящие жестокие удары кожаной плетью раздавались глухим эхом в самом центре исповедальни, окружённой полумраком и мерцанием единой свечи. Только одинокий канделябр освещал часть пространства и напоминал паутину из чёрного железа, его изогнутые линии поднимались к небу, а пламя свечи дорожало, словно неприкаянная душа перед ним сейчас.       Изувеченное дрожащее тело покрылось тёплыми капельками пота, что медленно стекали с горячей спины, вперемешку с капельками крови, выглядывающими из ран. Шумное дыхание даже через рот не облегчало ситуацию. Взгляд помутнел, но глазницы не закатывались за веки в предобморочном состоянии, значит наказание ещё не закончено. Тяжёлая плеть, лежала в дрожащих руках словно змея, поджидающая свою жертву. С тяжёлой ношей в своих трясущихся руках, он всё же поднял плеть и резко ударил себя по чувствительной из-за стольких ударов спине. Звук вновь разнёсся эхом по каменным стенам, словно гулкий раскат грома.       Каждый удар был одновременно болью и облегчением. В его глазах горел мрачный огонь самобичевания, как будто он пытался выжечь из себя эти мысли, этот грех, который пробудил в нём Бомгю своим признанием. Тёмные эмоции, которые от так долго скрывал, вскрылись, словно старая рана, и теперь он хотел уничтожить их, прежде чем они захватят его душу окончательно.       — Прочь… — прошептал он себе под нос, вновь и вновь поднимая плеть. Но с каждым ударом его лицо становилось всё более измученным. Боль, которую он наносил себе, казалась ничтожной по сравнению с той бурей, что бушевала внутри опасным вихрем.       Раньше он бежал от этого – молился, искал спасения в строгой самодисциплине, в холодной отрешённости. Думал, что спрятал это глубоко, но Бомгю своими словами смог всколыхнуть что-то забытое, что-то, что Ёнджун считал уже давно убитым.       Бомгю застыл у дверей исповедальни, наблюдая за этой сценой. Ему не следовало быть здесь, но случайная дорога привела его в место, где он не должен был находиться. Сначала он хотел уйти, спрятаться, но его искрящийся взгляд приклеился к святому отцу.       Каждый удар плети, каждое содрогание тела Ёнджуна пробуждало в Бомгю странное чувство. Это не было жалостью. Это не было страхом. Это было что-то другое. В мрачной решимости святого отца, в этом акте самобичевания Бомгю видел не слабость, а сокрушительную силу. Грозную, мрачную, но притягательную.       Но он не решился войти. Вместо этого он медленно, бесшумно отошёл от двери и скрылся в ночи.       Эта картина запечатлелась в его памяти и разуме. Удары плети, тусклое свечение свечи, что улавливала невыразимую боль на лице Ёнджуна, смешанная с отчаянной решимостью.       Этой ночью Бомгю не смог уснуть. Образ святого отца стоял перед его глазами, он не мог избавиться от мысли, что стал свидетелем чего-то, чего не должен был видеть. Но от того, что Бомгю увидел Ёнджуна настолько открытым в своих грехах, лицо пылало.

***

1932

      Солнечные лучи отбивали в главный зал своими горящими отблесками и даровали восторженное настроение на молодых лицах. Генеральная уборка в главном приёмном зале проходила в хорошей атмосфере на пару с громогласной Шухуа, что своим настроем подбивала на быстрое завершение уборки. Её подруга Юци, старшее неё на год, не старалась утихомирить подругу, а наоборот, поддерживать шальное настроение. Другие подростки рядом только вздыхали на яростный наплыв двух лучших подруг на ведро с мутной водой, которую нужно было поменять одной из них.       В этом коллективе не хватало только одного парня, что сидел на самой верхней ступеньки и отрешённо взирал на них и витал в своих мыслях. Прошло два года, а его мысли всё крутились вокруг святого отца, что своим холодным отношением и строгостью ко всему только притягивал страстную натуру. После того, как он тогда увидел роковую картину в разгар таинственной ночи, он приходил ежедневно исповедоваться и каяться в своих грехах Ёнджуну и, естественно, злому богу, что был против извращённой связи между мужчинами. Но Бомгю знал, что сможет сломать святого отца, сможет надломить его через его слабости.       Их тайные встречи, на которых Бомгю настаивал, изначально сопровождались слежкой за Ёнджуном и вызовом на разговоры. Тот изо всех сил сопротивлялся, но было видно, что чем больше он это делает, тем сильнее его тянет к Бомгю. Что-то, что их объединяло и вызывало только между ними общее понимание.       Но Бомгю настораживал тот факт, что святой отец так много уделял времени одной из тех девиц, которая сейчас больше всего кричит и настаивает на ерунде, в которую он даже не вслушивался. И чем же его завлекла та громкая девица? То, что у неё роскошные прямые волосы и яркий характер ещё ничего не значит, так ведь? Сердце набатом отдавало в голову громкими пульсациями, что заставляло сжать руки до побеления. Когда же мимо него пробежала Шухуа в быстром темпе, та не заметила, как случайно пролила грязной воды на серую рубашку Бомгю. Тот вцепился взглядом за расползающееся пятно на рукаве и внимал каждому движению.       — Ой, прости, Бомгю-я! Я не специально, прости-прости, — взвилась Шухуа и начала вытирать воду на чужой одежде, будто это чем-то поможет. — Давай я её сейчас постираю? А потом тебе чистую отдам.       — Не нужно… — хотел уже поскорее позволить девушке идти дальше по своим делам, как вдруг услышал знакомый голос, что обсуждал с кем-то какие-то вопросы.       Взгляд его будто оживился в ту же секунду, а по коже прошлись мурашки. Он побежал вниз, когда как Шухуа, кружляя в своих переживаниях по поводу грязного пятна, всё же отпустила юношу и пошла наверх менять воду с неудовлетворенным бормотанием.       Спустившись вниз, Бомгю успел лицезреть краткий диалог, что подходил к концу между чиновником и святым отцом:       — Насчёт просьбы мэра…       — Предоставить кров и еду беженцам? Нужно разобрать план действий, — передав ему определенные бумаги, Ёнджун все их просмотрев, сделав свой вердикт. — Отлично, так мы и поступим, а что касается церкви…       Повернув голову через плечо он заметил фигуру, что подглядывала за ним и подслушивала их диалог, и невольно лицо его скривилось в уставшем выражении лица.       — Сделаем все необходимые приготовления.       — Что ж, тогда всего хорошего, — радостно и с улыбкой попрощался чиновник.       После того, как Ёнджун остался, наконец, один, Бомгю радостно подбежал и поприветствовал прибывшего:       — Святой отец! Наконец-то вы вернулись, рад вас видеть.       Улыбки не было предела, а сердце будто в разы сильнее начало танцевать в предсмертном танце. Две недели Ёнджуна не было в церкви, Бомгю успел сильно за ним соскучиться. Правда тот не спешил отвечать и заводить разговор.       — Приветствую, Бомгю. Видишь ли, я сейчас чутка занят, давай попозже.       — Позже? Припоминается мне, вы когда-то говорили, что не будете вести себя дерзко рядом со мной, — приблизившись к Ёнджуну, рост Бомгю сильно ощущался, когда тот был на одном уровне лица с ним. От этого было странно и какое-то пугающее. — Уверены в своих словах?       — Отпусти, живо, — сильная рука схватила за запястье, в руке которой дрожала Библия от накала сил. Успешно выдернув её из захвата, пока никто не видел, Ёнджун отвернулся и ушёл в другую часть зала, так и оставив молчаливого Бомгю наблюдать за столь дерзкой непокорностью.       Голова его наклонилась назад, а глазницы пытались закатиться за веки в сдержанной ярости. «Как посмел». Только одна фраза сдерживалась из последних сил, чтобы не слететь с языка. Бомгю тихо ухмыльнулся и пошёл на своё место на самой верхней ступеньке. Не дошёл он до конца, как увидел пыхтящую Шухуа, что выносит тяжёлое ведро из уборной. В голове резко вспыхнула опасная идея, что может стоить даже места здесь, но попытаться стоит. Окликнув Шухуа, что подходила к ступенькам, та опустила тяжёлое ведро и шумно вздыхая спросила в чём дело. За ней же уже шла Юци, но не успев та окликнуть её, как увидела следующее: недолго думая, Бомгю схватил её за запястье и толкнул, перед этим что-то тихо прошептав.       И полетела она вниз с ужасающим грохотом. Голова страшно отбивала удары о деревянные ступеньки и с каждым ударом за ней сопровождался путь из крови. Безумные глаза смотрели на кровожадное действие перед собой, когда как рот дрожал в предвкушающей улыбке, но сдерживалась она изо всех сил. Все обернулись на грохот и первая закричала в яростном плаче Юци. Подбежав к бессознательной подруге, та посмотрела наверх и ужаснулась. Это был не человек. Человек бы не смог так смиренно стоять и с удовольствием наблюдать. Слёзы текли и падали тяжёлыми каплями на тело перед ней, когда другие уже звали на помощь.       Первая прибежала настоятельница Донын и узрев столь зверскую картину, не смогла сдержать вздоха. За ней же прибежал и святой отец Ёнджун, который не был сдержан в своих эмоциях, когда увидел тело бессознательной Шухуа.       — Что случилось здесь, Юци?!       — Шухуа… она упала с лестницы, Бомгю только что… — из-за бесконтрольных всхлипов было тяжело говорить напуганной Юци, та старалась не смотреть наверх. — Что же делать? Так много крови…       Задрав голову, Ёнджун понял кто виновник «случайного падения». На него взирали с такой жадностью, что кровь застывала в жилах.       Взяв аккуратно на руки тело Шухуа, Ёнджун кинул лишь презрительный взгляд в виновника и скрылся вместе с плачущей Юци. Донын так и осталась стоять в замешательстве и тихом ужасе, осознавая всю суть сложившейся ситуации.

***

      — Зачем ты это сделал, Бомгю? — аккуратно проводя по перемотанному лбу вопрошал Ёнджун.       Лицо, что не моргающими глазами взирало на бессознательное тело в кровати не могло и звука издать. В ярком свечении свечей картина была столь печальной, что вбежав в комнату и узрев свою подругу, не подавая признаков жизни, Юци со всего размаха ударила прямо в щеку отстраненного Бомгю. Схватив за старый воротник рубашки, она притянула к себе его и ненавистными глазами упёрлась в его мертвый взгляд.       — Ты с ума сошёл?! Столкнул кого-то с лестницы так ещё и усмехался? — притянув впритык к себе, она не мелочилась. — Знаешь, всегда, когда ты нас игнорировал – вёл себя так, будто нас не существует, но мы могли закрыть на это глаза. Но то, что ты сделал…       Тёплое дыхание било и проскальзывало прямо в поры, расстояние между лицами было минимальное. Юци, что только разгоралась в своей ненависти ещё больше будто хотела съесть его, впиться зубами в его кожу и разгрызть со всей силы и злости на куски, чтобы живого места не осталось. Но при этом на неё взирали два медовых глаза в смиренном послушании.       — Я никогда не смогу тебя простить за то, что ты сделал с Шухуа, — замах кулака предостерегал на новую травму, но напротив даже не дернулись. — Нет… даже если бы могла, то не стала бы прощать.       — Хватит, — её руку резко перехватили, а монотонный голос приказал остановиться.       — Отец…       — Юци, подумай, как бы огорчилась настоятельница Донын, увидев тебя в такой ситуации.       — Но я всё видела, отец!... Как он столкнул её с лестницы и просто стоял, и улыбался, — схватив того за грудки, она начала трясти его с каждым словом всё сильнее, пока на неё смотрели молчаливые глаза, не отводя взгляд. — Как я могу оставить его в покое после того, что я увидела? Шухуа…       Внезапная дрожь, что вбилась пулей в голову, заставила тело набраться новой силы для удара.       — Это он с ней сделал!       Но в поле зрении появилась сестра Донын, что заставила глаза налиться слезами и горькой несправедливостью.       — Сестра Донын… Юци, — глаза разбегались не зная кому уделить сейчас внимание. — Я поговорю с Бомгю. А ты, Юци, может, посидишь вместе с сёстрами и позаботишься о Шухуа? Тебе станет намного легче, если именно ты будешь ухаживать за ней.       Поддержав её за плечи, Ёнджун смотрел ей в глаза и с ласковым тоном проговаривал:       — Давай ты всё же успокоишься и поможешь сёстрам, хорошо? Я тебя прошу, Юци.       — … Хорошо, — с обидой в глазах и тяжёлым вздохом произнесла она.       В каменной комнате, что напоминала тюрьму с большими коваными окнами, две души, что таили внутри себя много чувств, наконец-то были вновь вместе. Тишина в помещении была оглушающей. Только тяжёлое дыхание нарушало её, казалось, каждый вздох разрывает невидимую ткань между ними. Ёнджун стоял неподвижно, его ровная спина вытянутая будто струной, взирала на Бомгю.       — Бомгю, вижу, твой глаз хорошо зажил, — голос звучал низко, словно приглушённый эхом в высоких сводах. — Мне казалось, мы всё давно решили. Но ты посмел вновь дурью заняться.       Повернув через плечо свой острый взгляд, Ёнджун будто пронзал Бомгю, но тот не отводил глаза, словно бросал вызов.       — Зачем же ты скинул её? Потому что… что?       Бомгю в саркастичной манере отвёл глаза ввысь, а губы его дрогнули в заметной улыбке. Он шагнул ближе, так, что между ними оставалось лишь несколько шагов       — Потому что я видел, как ты смотришь на неё. Как будто она – твоя надежда. Но мне… мне хотелось быть ей.       Его слова прозвучали дерзко, почти с вызовом. Он продолжил медленно приближаться, отдавая свой шаг мягким эхом стуком каблука, но каждый резонировал в голове Ёнджуна.       — Ты знаешь, что во мне есть что-то… что-то такое, что ты тоже хочешь, — тихо, почти шёпотом произнёс Бомгю возле уха Ёнджуна.       Его взгляд был горячим, пронизывающим насквозь. Он протянул руку, осторожно касаясь ткани одежды на плече Ёнджуна. Тот вздрогнул, но не отстранился.       — Ты не должен… — начал было Ёнджун, но его голос ослабел.       — Должен? Или хочу? — перебил его Бомгю, наклоняясь ближе и смотря прямо в каштановые глаза, пока их лица не оказались разделены только тонким дыханием.       Ёнджун стоял, замерев в этом тонком мгновении. Его разум кричал об отвращении, страхе, осуждении, но тело не подчинялось. Он не отстранился, не сделал шага назад, но и не позволил Бомгю приблизиться ближе.       Тот почувствовал тонкую грань, отодвинувшись совсем немного, но его голос остался уверенным:       — Ты не можешь меня игнорировать, Ёнджун. Мы оба это знаем.       Сцена осталась напряжённой, словно натянутая струна, готовая в любой момент оборваться. Расставив руки в стороны, уперев их о стол перед собой, Бомгю прижался всем телом к Ёнджуну, не давай тому отступить назад. Отважившись, он осторожно провёл носом по острому подбородку и остальной нижней челюсти, вдыхая желанный аромат. Проведя повыше, он дошёл до скулы, что выражала напряжённые дрожащие мышцы под нежными касаниями и вызывали желание их расслабить.       Трепет в груди разгорался, а мозг не отдавал себе отчёта – стремился наконец упиться тем, о ком желал долгое время, особенно в таких касаниях. И ещё более грязных. Объект его воздыхания, своим существованием внушающий желание продолжать дышать с открытой грудью и душой, таившей в себе множество скрытых слов и желанных действий, – разум Бомгю всегда находился на грани взрыва.       Он прикоснулся своими холодными губами к тёплой напряжённой коже и усмехнулся резким вздрогом под собой. Ёнджун, преодолевая внутренний сумбур, выставил вперёд руку, отталкивая от себя молодое тело, что желало слиться с ним воедино. Его голос обрёл твёрдость, но глаза оставались напряжёнными:       — Хватит. Ты переходишь черту, и дороги назад уже не будет, Бомгю. Ты должен исповедаться, прямо сейчас.       Бомгю улыбнулся краешком губ, словно слова святого отца лишь подогрели его интерес. Он опустился на колени прямо перед Ёнджуном, не отводя взгляда, горящего странной смесью вызова и подчинения.       — Исповедаться? Конечно, отец, — его голос звучал мягко, но в нём проскальзывала опасная нотка. — Я расскажу вам всё, что вы хотите услышать.       Ёнджун нахмурился, держа руки за спиной, будто стараясь сохранить строгий облик, несмотря на растущее напряжение. Бомгю наклонил голову, но взгляд его оставался устремленным на святого отца, словно он признавался не в грехах, а в сокровенных желаниях. Его губы дрожали от едва сдерживаемого возбуждения, а в голосе звучала грязь, изысканная и порочная, когда он начал говорить:       — Всё, что я сделал – непростительно, но я каюсь перед святым отцом и Господом. Каюсь в том, что сотворил ужасный поступок, который чуть не погубил жизнь человека. Те жизни, что я отнял у несчастных и грязных животных… все они жаждали встать на сторону бога. — его голос стал низким, но полным странного трепета. — Сначала я делал это ради мести злости, что бурлила во мне, а потом… ради удовольствия.       Он сделал паузу, облизывая свои губы, а затем продолжил, голос его стал всё более тяжёлым:       — Я чувствовал, как их жизнь вытекает, и это возбуждало меня. Но знаешь, что меня заводило ещё больше? Ты. Я думал о тебе, когда всё это происходило…       Ёнджун стоял, стиснув челюсти, но внутреннее напряжение было явным. Бомгю наклонился вперёд, потянувшись к Ёнджуну и осторожно схватился за его бёдра, смотря снизу вверх. Его дыхание стало быстрым, горячим, а голос – тихим и липким, будто он ловил каждое слово, отрываясь от их греховной сути, чтобы передать настоящей грязи.       — Ты тоже это чувствуешь, да? Ты ведь не можешь игнорировать этот тягостный влекущий страх, который тебя настигает каждый день. Ты так же чувствуешь меня, как я чувствую тебя.       Он склонил голову, опирая её на живот и провёл кончиками пальцев по руке Ёнджуна, тянувшегося к нему, как если бы он не мог оттолкнуть этого желания.       Ёнджун сделал шаг назад, сердце его сжалось, но взгляд не уводил, оставался устремлённым. Он знал, что это грех. Знал, что было неправильно. Но, несмотря на всё, что он пытался скрыть от самого себя, что-то внутри отзывалось на Бомгю, на его навязчивую близость, на его слова, как нечаянная искра, разжигающая огонь.       Бомгю вглядывался в него, голос его был теперь почти шёпотом, полным сладкой жестокости:       — Ты не можешь меня оттолкнуть, потому что мы с тобой одинаковы, не так ли, отец?       Схватившись за его одежду, Бомгю тянул её на себя, выказывая при этом невыносимую жажду и ответ на свои вопросы. Встав с колен, он снова попытался приблизиться, но на него даже не смотрели. Взгляд Ёнджуна был направлен куда-то вниз, будто боялся пересечься с ним взглядом. Бомгю убрал выбившуюся прядь волос за ухо и снова нежно прошептал:       — Мы все повязаны в грехе, не так ли? Так давай же вместе покаемся за наш общий грех, Ёнджун.       Томный шёпот пробирал до колких мурашек, но действие, что последовало за этим отдало электрическим разрядом в мозг. Бомгю аккуратно прикусил его мочку уха, нежно посасывая и даря ласковые поцелуи, которые ощущались на коже игрой в огонь: сначала оно жжёт, вызывая странные ощущения, но затем превращается в тёплое и манящее тепло. Затем Бомгю сжал его руки за спиной, тем самым прижавшись к тёплой шее и втягивая благоуханный аромат сандалового дерева и воска. Одна рука сжимала оба запястья, тогда как вторая переместилась на спину, тем самым надавливая на шрамы и вызывая в ответ шипение с нервными вздохами.       — Бомгю, прекрати, пока не поздно.       Но его не хотели слушать. Ногти медленно впивались в старые и новые рубцы через плотную одежду, тем самым заставляя прогнуть спину навстречу пылающей груди напротив. К шее не прикасались губами, будто боясь чего-то, действия прекратились, так и застыв в оцепенении. Чувство, что он мог только любоваться, а не прикасаться даже в такой момент оставалось с ним. Лишь томный шёпотом проскользнул среди всех действий:       — Когда-нибудь, мы обязательно снова встретимся, Ёнджун. И тогда уже нам никто не помешает.       Отпустив его, Бомгю взял Ёнджуна за руку, нежно поглаживая все фаланги и поцеловал их: невесомо, с особой осторожностью и любовью, боясь спугнуть.       — До встречи.       Лишь раздались напоследок два слова, что звучали как прощание. У Ёнджуна перед глазами лишь ступор, а в мыслях желание себя скрутить и выбить всю дурь до последней капли. Не может устоять перед таким как Бомгю, будто сам дьявол во плоти пришёл показать, что давно забытые и забитые чувства в которых исповедовались всю жизнь – никуда не исчезли. Бомгю переходит грань дозволенного, тем самым подрывая людскую жизнь безопасности и здоровья. Он не исправился.

***

      По возвращении в комнату позднего вечера, где лежала Шухуа, послышался едва уловимый голос Юци, что вещал какую-то историю в полусне, лёжа рядом с ней в обнимку засыпая. Ёнджун, взглянувший на столь милую картину, улыбнулся и перевёл взгляд на сидевшую в углу Донын, что упорно вязала и только после стука в дверь, она заметила прибывшего. Упорные взгляды пересеклись и с настороженностью в её взгляде она отложила спицы и вздохнула:       — Ты пришёл, Ёнджун.       — Да… Донын, как Шухуа себя чувствует?       — Очень хорошо. По словам сестры Соён с ней всё в порядке и, кажется, девочка не очень шокирована. Долго болтала, а сейчас заснула.       Молчаливый слушатель только тихо внимал её словам и с лёгким выдохом промолвил:       — Слава богу.       — Отец Ёнджун, что с тем мальчиком, который такое сделал? Вы хоть немного поговорили?       — По вашим словам, Донын, у нас с ним много было много общего, — уводя взгляд в сторону, Ёнджун не хотел смотреть в глаза монахини. — Я смог понять его недостатки и притупить их. Однако, ради безопасности детей, Бомгю на какое-то время останется в моей комнате.       Накрывшая лицо женщины уставшая рука вздрогнула после последней фразы, а взгляд её уставился прямо на священника перед собой. Его слова как будто её напугали, но она быстро поменялась в лице на уставшее выражение.       — Спасибо, Ёнджун.       — Донын, были ли другие проблемы? Вы кажетесь печальной.       Только стук настенных часов перебивал напряжённую тишину, давая возможность вздохнуть. Лицо женщины перекосилось в неуверенности и сомнении, но по поджатым губам было видно, что гложет её что-то серьезное.       — Ранее сегодня, сестра Соён сказала, что нам следует отправить Бомгю в больницу. Не то чтобы меня не потрясли её слова, я быстро осознала свою ошибку. Но в тот момент, возможно, я испугалась своего выбора, — воспоминание, что пришло в голову, будто отрезвило её. — Если бы ты ответил иначе, я, может, сейчас не нервничала.       Вопросительный взгляд, что кинул Ёнджун на её последнюю фразу, заставил только воспылать накал эмоций внутри женщины, но она только тяжело вздохнула, сдерживая себя, вопрошая:       — Ёнджун, прошу, помоги мне найти верный путь. Как ты усыпил дьявола в себе – упокой демона, который бушует в этом светлом парне.

***

flashback

      В холодную зимнюю стужу на пороге церкви Святого Петра стояли мужчина с ребёнком, во взгляде которого читалось опустошение, а выражение серьезного лица на молодом лице вызвали жалость. Такой ребёнок, а судьба с ним сыграла злую шутку. Около одиннадцати лет мальчику, что выжил в пожаре. Имя настоящее неизвестно, но крестили его именем Ёнджун.       Мужчина, что привёл его, был родственником погибших родителей мальчика, но тот не справлялся со своими обязанностями в связи потери руки на войне. Заработок шёл худо, сложные времена после войны настигали всех, даже невинных детей.       — Эй, поздоровайся. Это сестра Донын, она позаботится о тебе, — с какой-то язвительностью в голосе проговорил мужчина, смотря свысока на мальчика.       Все лица взрослых были какими-то пустыми и серьезными слишком для Ёнджуна. На каждом плече взрослого сидела сколопендра, что ядовито смотрела на мальчика и шевелила своими лапками в предупреждении. Но Ёнджуну приходилось держать лицо, чтобы его снова не посчитали дураком и сумашедшим. В храм его приняла молодая настоятельница Донын, что с улыбкой приветствовала его и тем самым облегчила жизнь мужчине, что отрёкся от лишнего рта.       — Иди и слушайся её, и прекрати вытворять все свои глупости.       Звук колокола разнёсся по всей окрестности, а медленные шаги, что приближались ко входу в церковь теперь навечно укоренятся в этом месте.       — Ты давно был в церкви? Именно здесь мы будем жить.       Ласковые поглаживания по щеке и спокойный голос вселял какую-то тревогу в молодом теле, но Ёнджун не шевелился, будто чего-то ожидая. Что она выползет и на её плечо. Настоятельница, что смиренно приговаривала каждое слово смотрела на мальчика с жалостью и надеждой в сердце.       — Может быть, тебе это место покажется немного скучноватым, но монахини здесь хорошие люди, и они многому тебя научат, — а в ответ смиренно молчание. — Через несколько дней прибудут другие дети, так что постарайся с ними поладить.       Неловкий кивок головой и опущенный взгляд порадовал Донын.       — Вот так, хорошо. Тогда сначала я проведу тебе экскурсию по собору.       Осенняя буря, завывая за массивными окнами, сливной дикий зверь, пытался прорваться внутрь. Тяжёлые тучи ползли низко, разрываемые зловещими вспышками молний, которые на мгновение озаряли готические стёкла, превращая их в пеструю мозаику ужаса. Каждый удар грома отзывался в груди женщины глухим, давящим эхом, будто предвестником чего-то неизбежного.       Тревога росла, будто холодная змея, обвивающая её изнутри, когда монахиня подбежала к ней в яростном ужасе и не могла связать ни слова:       — Донын…! Сестра Донын! Ёнджун… Птицы в курятнике… все мертвы.       И стояли другие монахини поодаль в немом страхе, не отважившись подойти к курятнику и кровожадному мальчику, что был весь в их крови и разбросанных переломанных трупов птиц вокруг, смотря на монахинь испепеляющим взглядом.       — Донын! Почему ты всё ещё против? Почему?! — почти что кричала девушка, что не могла успокоиться. — В прошлом месяце он разрыл могилу, на прошлой неделе он сломал лодыжку Мён Ги, а на этот раз забил кота камнями до смерти. И вы до сих пор собираетесь его оставить?       А на неё в ответ смотрели безучастным взглядом и не единого слова против не выказывали.       — Этому животному нужна не милость Господа, а психологическое лечение! По крайней мере, давайте его отправим на лечение, многие монахини это поддержат.       Тихий накал в преддверии бури только подогревался молчанием Донын. Не выдержав этого молчаливого ответа, монахиня сделала свой выбор.       — Ясно. Простите, сестра, но если вы действительно имеете это ввиду, то у нас не выбора, кроме как уйти. Спасибо за всё и прощайте.       Всё ещё испепеляя уходящие фигуры стеклянным взором с чемоданами, Донын окликнули где-то снизу:       — Донын, простите, я наделал шума.       Безучастный вид мальчика и его слова не вязались с адекватным представлением о ребёнке и правде в его словах, но настоятельница аккуратно положила на его плечо свою руку, почти грустно вопрошая:       — В чём дело, Ёнджун?       — А куда отправляются другие монахини? — указав рукой на уходящие фигуры и не сводя глаз с женщины, спрашивал Ёнджун. Взгляд напротив нервно скользил по комнате, выдавая растерянность, но и пытаясь выудить ответ из пустоты с кривой полуулыбкой:       — … Кажется, они собираются на время в путешествие.       — … Правда? Тогда, получается, кроме вас мне некому читать Библию?       Рука женщины сильно сжалась на крестике на груди, выдавая дрожь, но мальчик подошёл к ней ближе, будто пытаясь заглянуть в самые глаза, задирая голову ещё выше.       — Вы почитаете мне Библию, Донын?       Она посмотрела на него с лёгким удивлением, но затем кивнула, сжимая крестик ещё крепче. Тогда он ещё не знал, почему слова из Священного Писания так завораживали его, а голос Донын, мягкий и тёплый, словно обнимал его изнутри. Он не знал, что этот момент станет началом пути, который приведёт его к тому дню.       Колокольный звон раздался гулко, разрезая тишину храма. Ему было двадцать пять. Одежды, белоснежные и строгие, обвивали фигуру, а крест, который ему передали в руки, холодил пальцы. Это был его день крещения в священника — день, когда он полностью посвящал себя служению.       — Плод крещения – спасение. Это процесс освобождения от наших грехов и погребения в том же месте, где и Господь.       Настоятельница Донын проговаривала каждое слово с особой чуткостью и передавала всю важность. Здесь и сейчас, они были только вдвоём. В тёмном и потаённом здании, которое освещали канделябры свечей, отдавали ярким светом готические окна с мозаикой, освещая рисунки на ней ещё ярче.       — День рукопожатия – празднование, где ты должен получить благословение от множества людей. Мне очень жаль, что приходится проводить его так.       Омывая его голову священной водой, Донын с добродушной улыбкой поздравила и освятила Ёнджуна:       — Поздравляю со становлением священником, Ёнджун.       — Всё, что мне нужно – Донын, дети и место, куда я могу вернуться, — с закрытыми глазами и сложенными руками проговорил Ёнджун. — Этого достаточно.

end flashback

***

1932

      — Это всё из-за меня… из-за меня, Ёнджун. Они мертвы из-за меня, — дрожащим голосом, вся мокрая до нитки под мглой ночной и сильным ливнем проговаривала Донын на коленях у Ёнджуна. — Все эти невинные жизни… они умерли из-за меня.       Встав самостоятельно и опираясь на грязную землю, Донын тяжёлыми шагами побрела в храм, где в одной из комнат произошёл поджог за закрытыми дверями, где маленькие и взрослые дети нещадно задыхались в дыму и сгорали заживо. Ёнджун даже не посмотрел ей вслед, лишь слышал тихое уходящее бормотание. Свой взор упёр он на памятные кресты и продолжал сидеть под проливным дождём, смотря будто сквозь них.       — Я непоправимая грешница. Я не заслуживаю быть погребённой Господом.       Вернувшись в церковь и решив проверить настоятельницу Донын, Ёнджун аккуратно постучал и открыв дверь замер на месте. Тело с ужасающим лицом и высунутым языком висело подвешенным за шею. Перекошенное лицо Ёнджуна в непонимании от происходящего выдавало его чувства, а так же подбивало на мысль, что пора избавиться от этого парня. «Столько жизней он погубил, это переходит всю черту дозволенного». И выгнал он его с пустыми руками и приказал больше никогда не возвращаться.       Если бы я послушала вас тогда, с вами бы этого не случилось.       Простите, ангелы мои, я так виновата…

***

1946

      Падающие капли с влажных чернильных волос на открытую ладонь старались смыть весь грех с рук Бомгю, что впился взглядом в столь умиротворяюще зрелище на краю кровати. Но под сильным наклоном головы, холодная капля всё же опустилась дальше руки на безвинное лицо, что крепко дремало. От внезапного влажного ощущения на лице, Ёнджун мутно разлепил свои глаза и узрел напротив себя глядящего с интересом на него человека, что был в бежевом пальто, которое обрамляло тёмные капли крови. Его лицо в кривой улыбке ласково вопрошало только что проснувшегося:       — Ну что, проснулся? Доброе утро, Ёнджун. Кажется, сон был очень хорошим и крепким.       — Бомгю, как долго я?... — резко раскрыв глаза, Ёнджун попытался привстать, но его тут же оттолкнули на спину, прижимая к кровати.       — Неважно, это не имеет значения. Я сжёг немного опиума, пока ты спал. Ведь уже давно, — он со всей осторожностью провёл тыльной стороной ладони по его щеке, чтобы не оставить никакой грязи на чистом лице. — Ты не спал так долго и крепко, полежи ещё немного.       Ледяная рука, словно тяжёлым камнем, переместилась со щеки на полуоголенную грудь, проведя прохладными фалангами по проходящим синякам от свирепых поцелуев. Тело дернулось в предвкушающем напряжении.       — Действительно, ты ни капли не изменился, Ёнджун. Немного постарел… и похудел? В остальном всё такой же. Будь то день или ночь – время будто останавливается, прямо как сейчас, — с хищным взглядом и улыбкой проговорил Бомгю под застывшем священником. — Дыши, Ёнджун.       Красивые узловатые пальцы поползли по шее, будто запоминая её пропорции вместе с грудью. Взгляд напротив же снизу был смиренно-уставшим, не комментируя даже внешний вид Бомгю, что был весь грязным и в чужой крови. Будто обладатель сего взора не хотел даже противостоять чужим действиям и дал возможность обоим насладиться моментом.       — Снова ты где-то пропадал, Бомгю.       — Хах, да. Но сегодня всё немного по-другому, я приготовил тебе особый подарок, — он вынул из кармана и протянул полицейское удостоверение ожидавшему Ёнджуну.       — Ким Сынмин, — он спокойно проговорил, пока широкую улыбку напротив сдерживали в нетерпении.       — Верно. Полицейский, который помог тебе вытащить меня из камеры смертников, – уезжает, Ёнджун.

***

hours earlier

      — Видимо, сегодня мы в последний раз сидим вот так, — проговорил устало мужчина с недопитым виски державших слабо пальцах стакане.       Обстановка вокруг была громкой, по ночам в барах только такая атмосфера придаёт энергию и резвости, но не сегодня. Сейчас внутри только колкая напряжённость, что отдаёт дрожью во всём теле, которую даже алкоголь не способен унять. События разворачиваются слишком опасно для инспектора Ким Сынмина.       — Когда луна скроется в облаках, меня здесь уже не будет: уеду на лодке контрабандистов, на этот раз навсегда. Никогда не знаешь, когда нагрянет полиция.       А в ответ ему лишь тихое молчание рядом. У спутника, что внимал его речи, было полностью закрыто лицо от зорких взглядов. Сам он был высоким и с длинной тёмной косой, что красиво расположилась на его плече. Опасно было показываться живому человеку, когда на свободе ходит виновник ужасного события.       — Я уже отправил свою жену и дочку в другую страну, — помолчав с минуту, он с грустным выдохом продолжил. — Я знаю, что я трус. Просьба об этой встрече – это моя последняя попытка, как слабого человека, избавиться от чувства вины перед уходом. Но я подумал, что хоть кто-то здесь должен знать правду.       Заинтересованный взгляд рядом только подстрекал вывернуть всю правду наизнанку сразу, не колеблясь. Но после сказанных слов, жутком потрясению и бегающих зрачках не было предела.       — Тот хладнокровный убийца всё ещё жив. Я помог отцу Ёнджуну спасти его в день казни, — рука тяжёлым грузом упала на лицо мужчины, скрывая внутренние терзания. — Во всех недавних случаях обнаружения мёртвых тел и исчезновений, вероятно, виноват этот убийца… Должно быть, в тот день дьявол завладел моей волей. Его речи были сладки, словно топлёная карамель, и когда я пришёл в себя…       В тот самый роковой день перед тем, как лицезреть обречённого на главной улице в предвкушении смертной казни, Ёнджун и инспектор Ким остановились для ещё одного обсуждения, которое решило судьбу Сынмина.       — Инспектор Ким, я слышал, что у вашего ребёнка редкое заболевание. Как она поживает?       — Откуда вы?!... — застывший в немом ужасе взгляд и нервное дыхание заставило мозг потребовать ещё одну сигарету, но ещё больше хотелось надеяться, что после такого заявления ничего плохого не последует.       — Не хотите ли заключить со мной сделку? Шанс спасти вашу умирающую дочь есть только сейчас, инспектор, — монотонно проговаривая каждое слово и смотря прямо в глаза, Ёнджун не сомневался в его выборе.       Допивая остатки напитка на дне, наполовину разбавленного подтаявшими кубиками льда стакане, мужчине было тяжело пересказывать эту историю. Но он знал, что его не осудят, этому человеку нужно было узнать всю правду.       — Я заткнул рты офицерам и вытащил его. Совершенно потерявшего рассудок убийцу. Я чувствую вину, но ни о чём не жалею. Если бы я этого не сделал, моя дочь была бы мертва…       Но слушателю явно не понравилось окончание этой истории, где мужчина почти что с выдохом говорит о спасённой жизни его дочери. Но эта жизнь не сравнится с теми, что за одну ночь умирали в страшных муках.       — Это полнейшая чушь, инспектор. Вне зависимости от сложившейся ситуации, вы не должны были этого делать, — и ушёл он даже не попрощавшись. Только длинная коса сзади напоследок отмахивала в разные стороны от быстрых шагов. Прикуривая сигарету, мужчина в полную грудь вдохнул табачный дым и с выдохом проговорил себе под нос:       — … Ты прав. Может, я просто слабое звено, по сравнению с тобой, Юци.       Просидев ещё с пару минут и докуривая сигарету мужчина, расплатившись за алкоголь, вышел неторопливым шагом на улицу, отойдя на приличное расстояние от клуба. Вынул он свои карманные часы вместе с удостоверением, он посмотрел на время, но одна из стрелок резко расползлась на прозрачном стекле из-за капли, провозглашающей о проливном дожде. Пора отчаливать.       — Нет смысла злиться или страдать. Всё же, у меня ещё есть шанс, — тихо проговаривая, инспектор Ким смотрел на своё удостоверение тоскливым взглядом, не слыша позади себя предостерегающие шаги. — Я начну новую жизнь с чистого листа. Там, где никто меня не знает…

***

      — Но ты не волнуйся, Ёнджун, инспектор Ким уже мёртв. Его тело и кишки были брошены скоту в качестве пищи. Вероятность того, что он будет пойман полицией и сдаст тебя – утонула в желудках тех зверей.       Взгляд, искрящийся надеждой, как свет, пробивающийся через тяжёлые плачущие тучи, заставлял думать, что действие, совершённое Бомгю, было что-то из ряда обычного случая. Но внутри, кроме холода, было какое-то скрытое облегчение, что читалось в тихом выдохе. Бомгю не смог содержаться в опустил голову на его плечо, при этом обнимая его тело и с облегчением сказал следующее:       — Ах… как долго я тебя ненавидел, но теперь, наконец, всё понял. Я не хочу, чтобы ты продолжал жить в аду, так что… я очищу мир от всего, что тебя терзает, — его голос стал почти шепотом, когда он наклонился, кладя голову на вздымающуюся грудь Ёнджуна, словно пытаясь вдавить свои слова в самое сердце. Щебеча свои темные желания, он был полон упоения, будто наслаждаясь каждым моментом.       — Ты будешь продолжать играть роль святого, неся слово божье и воспевая его перед крестом.       Зрачки Ёнджуна расширились в немом шоке, его тело, словно каменное, не могло отреагировать на ласковые, но беспокойные действия сверху. Весь мир вокруг замер, оставив его в этом оглушающем состоянии, в котором не было ни силы, ни слов. Но Бомгю продолжил, как будто обреченно предвосхищая все страдания, которые готов был причинить.       — А я поведу грешников на верную погибель и буду пытать тех, кто попадет в ад.

Te decet hymnus, Deus, in Sion,

Exaudi orationem meam.