Stigmata

1946

Церковь Святого Петра

      Оба уже не те, сменили давно подцарство. Комната наливается томным похотом и нежное электричество проходится между двумя телами. Господь и Демон превозносятся, правда тело под верхним охватил сковывающий паралич, поглотивший каждую клетку, не позволяя даже пошевелиться. Смердящие прикасания, что холодными поглаживаниями пытались вызвать реакцию на свои ласки. Атмосфера давила своей сущностью. Свет от подсвечника было недостаточно, оставляя большую часть комнаты во мраке, где лишь угадывались массивные силуэты статуй святых, когда под ними происходит погрешное действие. Но не для Демона. Для него – это воссоединение с единым целым, который должен быть рядом с ним вечность. Судьба свела их, в последние минуты своей жизни ему протянул руку сам Господь, что когда-то ещё улыбался ему, сумел подарить смысл жизни и так же возродить в нём настоящую сущность.       Горячее тело прижималось к парализованному, кровать под ними неприятно скрипела, а черный крест над изголовьем кровати был тем самым символом, что закрепит их связь и наделит особенными благословением. Массируя под белоснежной альбой пока ещё мягкий член, Бомгю облизывал и целовал его лицо и шею, зубами стараясь сорвать одеяние. Нервное дыхание возбужденного Бомгю опаляло влажное лицо Ёнджуна от скользкого языка, что проводился по каждой части лица, желая впиться зубами в нежную кожу и содрать мягкую плоть, чтобы унять бурю крови и боль по ходу в артериях. Но постепенно холодные руки сами нервно расстегивали и снимали чернильную одежду с белоснежной альбой, что была проблеском среди этой тьмы. Но Бомгю считал, что единственный свет среди его тьмы и всего мира – это Ёнджун.       Тело Ёнджуна напротив не подаёт никаких признаков, будто застывшее, мышцы напряженные до предела, Бомгю их чувствует, когда сжимает его запястья сильнее и не сдерживаясь кусает предплечье, зализывая укус и холодный пот, что проступил на коже. Дыхание сбивается, а сердце колотится в груди как бешеное. Пальцы дрожат, выдавая его состояние, но Бомгю только ласково гладит и успокаивает, припеваючи доставая что-то из кармана:       — Ёнджун, в честь сегодняшнего перерождения для нас двоих, я подумал, что лучшего и более искреннего слияния просто нет, поэтому, — он достал маленький нож, что был спрятан всё это время в незаметном кармашке и провёл по оголенной груди плоскостью лезвия, очерчивая загрубевшие шрамы и холодом своим даруя отрезвляющее ощущения на соске, что заставило вздрогнуть. — Ты же не против будешь, если мы вот так покажем свои сущности друг другу? Посмотрим, что внутри каждого из нас и согреем друг друга своим нутром.       Ёнджун не мог подать голоса, а тело сковало – то ли страх, то ли что-то иное, более глубокое, что не поддавалось логике. В комнате был один источник света, оставляя тени плясать на мозаике святого лика.       Холод лезвия, резко скользнувший по его коже, вырвал у него сдавленный вдох. Тонкая полоса боли прорезала плечо рядом с недавним укусом, а теплая кровь лениво текла вниз. Ёнджун стиснул зубы, но его тело предательски откликнулось – волна жара отозвалась внизу живота, обострив все чувства. Он хотел остановить это, хотел вырваться, но пальцы Бомгю, тверды и неумолимые, смыкались на его запястьях ещё сильнее.       — Тебе нравится боль, — голос Бомгю прозвучал почти ласково, но в нём таилась тёмная одержимость.       Ёнджун задрожал, чувствуя, как от нового пореза горячая кровь пропитывает ткань его одеяния. Он хотел отвернуться, сказать, что это ложь, что это неправильно... Но его дыхание предательски сбилось, и по телу пробежала дрожь.       Бомгю провёл пальцами по тонкой линии раны, то раскрывая её, то сжимая двумя пальцами, попутно размазывая кровь, и наклонился ближе. Его дыхание жгло кожу.       — Ты всегда делал это сам, — шепнул он, чуть касаясь губами его уха. — Но я могу сделать это за тебя.       Ёнджун судорожно вздохнул, его разум кричал, но тело откликалось, захвачено странной, порочной зависимостью. Он чувствовал, как боль сплетается с чем-то ещё, глубоким, опасным, сводящим с ума.       А Бомгю улыбался, наблюдая, как святой отец ломается у него в руках.       Не смея себя больше сдерживать, Бомгю снова скользнул лезвием по груди Ёнджуна и слыша судорожный вздох с сжатыми кулаками и тяжело вздымающейся грудью, не смог сдержать улыбки. Его губы от нервного дыхания становились сухими, приходилось постоянно облизывать их ради того, что смягчить соприкасание губ с новоиспеченной раной, которую он аккуратно зализывал, будто пытаясь её залечить таким способом.       — Твой верный пёс не даст тебя в обиду, не бойся, Ёнджун. Я лишь подарю тебе то, о чём ты тихо грезил в тёмном уголке.       Проводя ребром лезвия по участку кожи на груди, Бомгю будто рисовал себе набросок для будущей картины. Ледяное лезвие заставляло неудержимо прогибаться и втягивать живот, чтобы отстраниться и верить в то, что разум всё ещё не повержен. Бомгю старался вылизывать проступающие дорожки крови, попутно раскрывая ещё больше рану и нанося новые порезы.Казалось бы, большая часть огрубевшей от старых шрамов, кожа должна быть менее чувствительной, но даже так реакция Ёнджуна была медленной и пугающей. Эта боль сначала терзает, затем растворяется, оставляя после себя странную дрожь, будто холодную волну, пробежавшую по позвоночнику. Где-то внутри что-то щелкает, освобождая чувства, которые Ёнджун сам себе запрещал испытывать. Лезвие едва касается кожи, но он уже чувствует, как раны пульсируют, и как этот пульс уходит глубже, цепляя нервы, заставляя мышцы дрожать от каждого движения. Оно просачивается сквозь боль и раны, расползается по телу, заполняет его жаром. Это пугает. Это неправильно. Но когда Бомгю прижимается к нему так, будто хочет стать одним целым, как горячее дыхание касается шеи, а пальцы, испачканные его собственной кровью, скользят по груди, оставляя алые следы, он не может не содрогнуться.       Бомгю глядел на само произведение искусства, что больше не сопротивлялось. Он ослабил хватку на побелевших запястьях и прильнул ещё ближе к Ёнджуну, заглядывая в полуоткрытые глаза.       — Я ведь обещал, что мы вместе освободим свои сущности, — шепча в самые губы напоследок, он приподнялся и уселся на его бедрах. — Так взгляни же на меня, святой отец.       Дерзкий тон и слова заставили колкий взгляд зацепиться за ухмыляющееся лицо с похабным взглядом и узреть следующее: нож бесцеремонно резко провели по очертанию ключиц чуть глубже, чем у Ёнджуна. Оба не могли отвести глаза друг от друга. Ёнджун не моргающим взором оглядывал Бомгю, будто хотел того на месте съесть, убить, а Бомгю объедался этим вниманием вдоволь и всё больше кривил губами в безудержной улыбке. Он снова и снова вырезал на себе новый трафарет на котором выступали дорожки теплой крови, что медленно вытекала из неглубоких ран, пока жадный взор глядел на него снизу вверх. Радость вперемешку с возбуждением даже через порезы не могли вдоволь освободиться и лишь добивали больной мозг, но Бомгю ни секунды не жалел бы о своей смерти в такой момент. От предвкушающего взрыва мозга у себя, Бомгю прижался окровавленным телом к Ёнджуну, который даже не пытался отстраниться, но прикосновения Бомгю завораживают его, тянут обратно. Тепло крови и ран странным образом смешивается с жаром их тел.       Ёнджун не может усмирить своё сердце и в данный момент сопоставить что правильно, а что нет. Он боролся всё это время с самим собой и Бомгю, своими противоречиями, что обратились против него же. Прямо сейчас его разум всё ещё сопротивляется, но тело начинает дрожать не только от боли, но отчего-то более глубинного, первобытного. Он начинает осознавать, что эта боль – не наказание, а что-то другое, нечто странно интимное. Рефлекс требует вырваться, оттолкнуть Бомгю, но вместо этого тело предательски замирает, позволяя сделать ещё один надрез. Столь безобразная картина, казалось бы, но для них это было что-то сродни очищения и плотоядного слияния, признания своих скрытых желаний и освобождение. Бомгю продолжает шептать что-то на ухо, при этом вдавливая его в кровать от невозможности проникнуть в дрожащее тело, его слова проникают под кожу, запутывают разум.       Бомгю замечает, как Ёнджун потроху отдаётся моменту и отпускает себя, позволяя свершиться начатому. Его глаза мерцают в тусклом свете свечи. Он изучает каждую дрожь, каждый тяжёлый вздох, каждый раз, когда Ёнджун сжимает губы, пытаясь скрыть охватившее его чувство. Но тело не врёт. Оно предательски поддаётся навстречу, просит большего, даже если разум кричит, что это недопустимо.       — Ты чувствуешь это, святой отец? — шепчет Бомгю, касаясь языком капель крови на его ключице.       Ёнджун не отвечает. Он не может. Он лишь задыхается, ощущая, как реальность вытекает из кончиков пальцев, как всё вокруг него рушится, как прежние принципы рассыпаются прахом.       Боль становится сладкой, а удовольствие – болезненным.       — Ты дрожишь. — голос ласковый, но с оттенком насмешки. — Ты ведь хотел этого, не так ли?       Ёнджун судорожно глотает воздух, когда Бомгю проводит ладонью по его животу, смазывая алые следы. Он чувствует горячее дыхание, что опаляет его шею, затем губы обжигают мочку уха перед тем, как жадно облизать и войти внутрь, даруя странные и возбуждающие ощущения. Он замирает, чувствуя, как внутри вновь что-то ломается, поддается.       Боль и возбуждение смешиваются, расползаются по телу, не оставляя ничего, кроме всепоглощающего жара.       Бомгю вновь ластится к нему всем телом с тихим липким звуком. Он сжимает Ёнджуна в своих объятиях, при этом потираясь об него и так же жадно сжимает в своей ладони часть его бедра, и вдыхает удушающий аромат пота со свертывающейся кровью. Бомгю смотрит на Ёнджуна внимательно, изучающе, будто хочет запомнить каждую его реакцию и почувствовать её через себя. С долей насмешки, он приподнимается, обводя контур его тела, но теперь нет насилия – есть лишь ожидание.       — Если хочешь, чтобы я остановился… — Бомгю задерживает дыхание и смотрит сверху вниз с задранным подбородком.       А Ёнджун долго молчит. Он должен сказать «да». Должен. Но слова никак не могли сорваться из его рта: ни упрёка, ни жалобы, ни приятных слов, ничего. Но знал, что обратного пути уже нет. Отступать поздно, он хорошо это знал.       В тусклом свете тёмной комнаты, с багровыми следами на коже и разорванными оковами запретов, он делает единственное, что может в этот момент.       Прижимается ближе.       Оба с передышкой чувствуют друг друга и свои липкие тела, что безудержно прижимаются друг к другу. Свернувшаяся кровь, что наполняет воздух запахом металла, с неудержимой жаждой прижимающиеся тела, что разрывают засохшие раны и высвобождают из раненых артерий свежую кровь – всё это затуманивает разум ещё больше. Ёнджун задыхается, когда Бомгю с напором целует его, не давая ни секунды на глоток воздуха. Казалось, будто он хотел убить его, съесть его дух с потрохами, высосать все соки и насладиться им до краёв. Он чувствовал, как член, что твёрдым накалом тёрся об его бедро, давало ответную реакцию. Вся ситуация казалась настолько неуместной, но Ёнджун с каждой секундой отпускал свои принципы и давал волю своим чувствам и голосу, что больше не сдерживался в похабных стонах.       Акт, что совершался прямо сейчас – ни что иное, как освобождение. Грязные тела и люди, которые не имеют права на существование сейчас упиваются друг другом. Господь, что принял сторону Демона – ни что иное, как принятие себя и своих желаний. Слияние, что навеки будет запечатано в их телах, разуме и душе. Ёнджун чувствует, как их самая горячая плоть трётся друг об друга, а пылающий жар изо рта будто плавит лица. Так приятно, оказывается, слышать эти сладкие и искренние вздохи полного удовольствия. Бомгю будто слушает симфонию, что заставляет покинуть разум ещё больше и расплавиться прямо в Ёнджуне от нарастающего возбуждения, от его голоса и действий, что принимают его и хотят большего. Кульминация происходит неожиданно резко, электрический разряд по всему телу и полное освобождение из тела. Казалось, их души вознеслись куда выше, чем рай или ниже, чем ад. Необъяснимая боль с удовольствием ударили в голову настолько ярко, что пару минут они просто лежали, прижавшись друг к другу, а ласковый смех Бомгю давал ощущения первобытной свободы, где беспокоиться не о чем.       Но граница между страстью и жестокостью присутствует беспрекословно.       Бомгю чуть отстраняется, позволяя Ёнджуну перевести дух. Но взгляд его жадный, цепкий, проникающий под кожу. Он изучает каждую дрожь, каждую тень эмоций на лице святого отца.       И вдруг, почти в задумчивости, наклоняется над его лицом, смотря пронзительно в один из затуманенных глаз.       — Хочешь почувствовать меня ещё острее?       Ёнджун не успевает ответить. Бомгю хватается за ножик, что был откинут в порыве страсти и кончиком ведёт по его щеке, не давя, лишь угрожая. Ёнджун застывает, дыхание срывается с губ, но он не отстраняется, а напор Бомгю лишь усиливает зародившийся тугой узел внутри. Обезумевший первобытной идеей заклеймить своего Господа – даровала невероятный восторг. Резкий рывок и лезвие скользит вдоль глаза – тонко, безумно точно. Оно не проникает глубоко, но этого достаточно, чтобы по коже пробежала острая боль. Алый след расцветает, скатывается вниз, смешавшись со слезой, которую не успели удержать. Ёнджун вздрагивает, но Бомгю, будто очарованный, наклоняется ближе, проводя пальцем по свежей ране. Он смотрит на кровь на своих пальцах, а затем на самого Ёнджуна с кривой улыбкой и восхищенным взглядом.       — Ты прекрасен.       В этот момент внутри Ёнджуна всё переворачивается. Он должен возненавидеть его за это, должен наконец оттолкнуть. Но жар, пронзающий его тело, говорит о другом.       Тяжело дыша, сознание металось между ужасом и болезненным восторгом. Боль от пореза, обжигающая и пронзительная, странным образом вплеталась в жар, пульсирующий внизу живота. Он чувствовал, как по щеке скатывается тёплая струйка крови, и, что пугало больше всего, ему не хотелось стирать её. Бомгю смотрел на него расширенными зрачками, дыхание сбито. В этом взгляде было что-то ненасытное, как у человека, что только попробовал запретный плод. Он провёл пальцами по свежему порезу, сжимая лицо Ёнджуна, заставляя того смотреть прямо в его глаза.       — Смотри, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Чувствуй.       Он накрыл губами след крови, будто запечатывая рану, и в тот же миг Ёнджун издал тихий стон – он сорвался с его губ, прежде чем он смог сдержать его. Стон не только от боли, что отдавала покалываниями по всей области раны, но и отчего-то глубже, чего-то, что он не мог до конца признать.       Бомгю усмехнулся, почувствовав, как тот ещё больше задрожал.       — Теперь ты мой, — выдохнул он, ласково, почти нежно проводя рукой по затылку Ёнджуна, в то время, как другая рука скользила по телу, оставляя царапины, как клеймо поверх стигмат. Но самая главная стигмата была оставлена на лице, где каждый мог её узреть. Глаз, как зеркало души, покажет, что Господь увидит этот мир совсем иначе. Все узрят, что Демон забрал частицу его сущности.       Ёнджун на это лишь мог задыхаться, ощущая, как в нём сгорает что-то священное, оставляя лишь голую, открытую душу, жаждущую ещё.       Бомгю прижался к его уху, едва касаясь губами:       — Ты ведь знал, что это неизбежно, ведь так, святой отец?       Тот лишь закрыл глаза. Всё, что он знал, – это то, что пути назад уже нет.       В это мгновение свеча дрогнула, словно сама тьма одобрительно прошептала своё благословение. Бомгю прижал Ёнджуна к себе крепче, сжимая его дрожащие руки в своих, в то время как алые капли крови пропитывали постельное белье, окрашивая этот момент в цвет греха.

«В аду слишком холодно без тебя, Ёнджун.»

***

      Возле алтаря так холодно и неприступно стоит стройная фигура, что читает молитву лишь для одного, что внимает каждому слову с опущенной головой. Он на это лишь тихо может усмехаться и ждать своего череда на милость.       Чувство греха висит в воздухе.       — Я, Чхве Ёнджун, наречённый в честь апостола Твоего, сына Ионы, возношу Тебе свои молитвы… — сухая рука проводит с особой нежностью по страницам и внимает взору столь прекрасную картину перед собой. — Отец Всемогущий... Ты даровал мне любовь Свою, благословил меня душою и теплом, дабы я мог восхвалять Тебя и приводить к Тебе других.       Только его, в чёрном церковном облачении, что подчеркивает его фигуру, освещает ясный свет свечей. Только его, такого праведного и святого, что смиренно обращается к Богу, может любить свет. Отчётливый взгляд с добродушной улыбкой, что бросает свой взор на отрешённого мужчину, не может не искриться. Восседает тот на длинной скамье со связанными руками в пустом зале. Сзади так темно, но больше такого не будет. Только они вдвоем перед Господом сейчас. Правда один из них прямо сейчас видит Господа в чистом проявлении, что показал свою истинную сущность только ему. И показывает другим, что он только его. Не знают они, насколько жесток этот Господь может быть в своём проявлении, но Бомгю отнюдь не против. Только радуется, что сумел пробудить в нём истинные желания и только на него одного они попадают. Сегодняшняя церемония должна только укрепить их и принять все стороны друг друга.       — Хоть я всего лишь грешник, отдаю в руки Твои тело своё и душу. Вознося Тебе благодарность свою и восхваляя Тебя. Именем Господа нашего помолимся.       И поднимает своё израненное лицо Бомгю с тем же отрешённым взглядом, и пытается поймать взгляд этого богослужащего, всё ещё желанного страдателя перед собой. Старается испепеляющим взглядом привлечь внимание к своей персоне, браво выходит. Чёткий шрам вдоль открытого белого глаза только смотрит на него пару секунд, а после наступает заключительный этап. Святой отец подносит ко рту два пальца, чтобы смочить их жарким языком и перевернуть страницу.       — Аминь.       Пожирающий взгляд изувеченного не может успокоиться и насладиться вдоволь. Фигура перед ним, что в мыслях витает с целую вечность, стоит перед ним, как будто ни в чем не повинная. Смиренно проговаривает от души каждое слово и больше не смотрит на него.       Настоящий Дьявол в обличье Господа, как восхитительно. Вот кто сумел пробудить в Бомгю всю его смелость с истинным удовольствием – Чхве Ёнджун, святой отец, который должен был остаться чистым до конца своих дней. Но соучастие к педофилии, закрытые глаза на ужасные зверства со стороны маленького Бомгю, предательства, из-за которых жизни некоторых в земле останутся навеки запечатаны без огласки. Ёнджун верил, что всё делал правильно, что ещё имеет шанс на раскаяние, так же, как и Бомгю. Но оба знали, что сегодняшний акт второго очищения пройдёт грязно. Бомгю готов пойти на встречу Ёнджуну всегда, он готов был взять всю вину на себя и раскаяться на коленях полностью в крови, подставив голову к земле. При этом Ёнджун будет жадно наблюдать за этим и тихо восхвалять себя и видеть, как тот начинает выцеловывать его ноги, аккуратно пробираясь всё выше.       Для Ёнджуна и Бомгю всё было предрешено, и их пути не могли не пересечься. Церковь, где они жили и действовали, стала их скрытой ареной, где каждый был предан своему делу. Ёнджун продолжал играть роль святого, проповедуя добродетель и спасение, неся слово Божье, в то время как Бомгю, темная тень, скрывающая свою сущность, искушал и водил грешников на их последний путь, руководя их душами, как проводник в ад.       Церковь была фасадом, под которым скрывались их настоящие сущности. Каждый день для них становился продолжением этой игры: Ёнджун на высоте, преподносит милосердие и прощение, в то время как Бомгю тихо манипулирует и мстит за падших, указывая им путь к гибели. Они не разрывались, но лишь становились всё более неотделимыми в своей совместной деятельности, где один был ангелом, а второй — дьяволом.       Церковь, где они теперь правят, будет процветать и расти, пока их тайные поступки остаются скрытыми, а их дуэт не будет разоблачён. Но если когда-то истина выйдет наружу, они встретят её плечом к плечу, готовые стоять за свою игру до конца.       Для них обоих лишь одно остаётся неизменным: наслаждаться каждым моментом, каждым взглядом, каждым жестом, который они могут позволить себе, не раскрываясь до конца. И всегда помнить о своих тёмных, невидимых стигматах, которые навсегда связали их судьбы, создавая вечный союз греха и искупления.