Пепел Яворника

1286 год. Велен. Деревня Вербица. За окнами темень темная, ветер скулит, как пёс бешеный, завывает страшно, по дикому, да так, что сердце стынет внутри груди. Село опустело. На небе нет ни звездочки, ни луны. Глухо вокруг, скверно. С хаты соваться даже на шаг, на шажочек нельзя. Дитю грудному и то уже ведомо, что в ночь Саовины нечисть вся просыпается, глядит на тебя из темноты угла. А вон, прям за сараем с крышей проваленой, тени колеблются, должно быть, уже упыри там сидят. Но Чижик ведь знает, нечисть и средь белого дня вокруг шастает, на ногах двух шагает, и ни рогов, ни копытец у неё нет. Люди черти похуже, чем бесы бывают. — Сказку хотим! Сказку хотим мы, тятенька! — клянчит младшая — Зоська. — Да, тятька. Расскажи! — и Войтек уж тут как тут, двенадцать годков ему стукнет уже в Бэлетейне, а он всё носится, дитя неугомонное. Тятька его вот в свои двенадцать уже… Нет, этого лучше не помнить. — Только страшную! — кричит его средняя — Бьянка, придвигаясь ближе к печи. Волосики у неё светлые-светлые. Глаза голубые, как ручейки. — Уболтали, пусть будет так. — Тяжело вздыхает отец задумчиво теребя грязную ленточку некогда синей ткани. — На ногу уселась, Зоська! — Да тише ты! — Тс-с-с. Ребятня наконец затихла, сбились в клубочек, только глаза поблескивают в полутьме. — Так вот. Есть. Была деревушка в Темерии. Миль тридцать от Марибора, а шесть от… — Скучная сказка! — Заткнись уж, Зоська! — И жила там девица, а звали её… да Бьянка ведь её звали, что значится светлая. — Чего не Зося?! — Чтобы чирь тебе вылез на языке! — Войтек, схлопочешь ты у меня. Ремнем вылуплен к утру будешь. — Прости, тятька. — Ну ладно уж. Так вот, была деревушка в Темерии, и девушка Бьянка, а после… А после пришла война. — А дальше? Чиж мгновение смотрит в стену, там всплывают чужие лица, полузабытые имена. — Нет. Не для ваших ушей эта сказка. Пшли на печь! И к утру никуда не соваться! 1242 год. Тимерия. Деревня Завада. Пожар смердит страшно.Человечина того хуже. Тошнотворно и сладковато, что внизу, а что сверху — жженая, черная плоть. Вокруг кружат голодные вороны, по земли снуют трупоеды. Ступают тихо, брезгливо слоняются меж обугленых балок. Подбирают, то то-то сё, забирают что приглянулось. Волочат в сторонку. Мешки с овсом, парочку дохлых курей, тощую, полудохлую клячу. И Бьянку. Бьянку тоже туда оттащили, жа так и бросили наземь подле мешка з зерном. Команду отдал высокий, чернявый эльф с шрамом кривым, от виска и к самому подбородку. От него кровью за милю несет. Кровью и дымом пожаров. Глядит на неё так, будто лохмотья глазами снимает, да что там лохмотья. Кожу сдирает с неё. — Beanna Caem Veloё — Бьянка не знает, что это значит, да и не хочет знать. Оторопелая, испуганная, зареванная, в рубахе порваной, страшной и грязной, что едва закрывает весь стыд и позор. — Отпустите, милсдарь — скулит она, как собачонка драная. Цепляясь за ноги нелюдя, заглядывая в глаза. Но глаза у него ястребиные, что в них вертится, что в них плещется — не угадать. — Thaess aep. — ласково шепчет он утирая ей слезы с лица. Должно быть нелюдь свободы дать хочет. А Бьянка ни словечка не понимает. Понимает уже потом, когда эльф уламывает её на подстилке из прелой соломы и начинает брать. До слез. До крика сдавленного где-то посреди глотки. До тьмы и черноты перед глазами. Она отпирается поначалу, извивается, как уж брошеный на угольях. Хочет вырваться, отстраниться, вывернуться. Крепкие руки — не позволяют. — Терпи, если жить хочешь, сука! — кричит на ломаном общем и голос его уже не похож на тихий шепоток ветра, скорее на рык одуревшей гончей. А жить Бьянка хочет. Ух как хочет. Поэтому терпит. Мгновение, два, три… Двести тридцать три… 1273 год. Велен. Лагерь Скоятаэлей Мгновение, два, три… Считалочка слишком проста, Бьянка делает так каждый раз, стараясь не сбиться. Когда счет доходит до ста двадцати становится всё терпимей, когда переваливает за триста — она терпит ещё сильней ощущая, что конец уже близко. Триста шестьдесят… Триста шестьдесят три. Терпи, Бьянка, коль жить хочешь — значит терпи. Коль мстить хочешь — терпи ещё больше. Триста семьдесят восемь… Триста семьдесят девять… Кончено. Эльф ещё долго таращится на неё своими светлыми зеньками, брезгливо, изучающе, гадко. А после скатывается с неё и начинает болтать. Ох, он страшно любит болтать, да так, что Бьянке охота вырвать ему язык и затолкать в глотку до самой гортани. Да и чем глубже — тем лучше. Лишь бы он замолчал. Ей ведь больше не в моготу. Ни чувствовать внутри себя его плоть, ни слушать беличью похвальбу и скулеж о проклятых d'hoine. Бьянка хочет быстрее умыться холодной водой и уснуть. Уснуть и проснуться за добрый десяток дней, когда всех Белок из лагеря вздернут. — Страх нам не к лицу. Но есть тут один d'hoine… Вернон Роше. — тихий шепот у края уха, эльфский треклятый говор — Берегись. Берегись его. Бьянка скручивается в комок ощущая в его тоне что-то не то, быть может капельки страха? осколки от битой гордости? А после он опять нависает над ней, как шакал учуяв раненое зверье. Пахнет кровью. Железом. Лесом. Пахнет хвоей, ольхой и можжевельником. Смердит ненавистью, но Бьянка сегодня стерпит. Мгновение. Два. Три… Командир белок берется за старое дело. Сто тридцать три… Ухмылка в скудном свете кажется ей звериной. Он сильнее прижимает её к земле, уже не заботясь о брошенной где-то в сторонке попоне. И захлебывается собственной кровью, свалившись будто прошлогодний лист. Кто-то метнул с чащи нож, а тот возьми и встрянь эльфу в неприкрытое горло, да встрял же как хорошо, рукоятка едва виднеется, а лезвие — всё вошло. Бьянка глядит широко распахнутыми глазами на явившийся с леса отряд. Ни знамен, ни штандартов в такой темени не разглядишь. Напрасно она пытаеться. — Вставай, девка. Да не боись. Синие полоски девок не обижают. Вот как началась её новая жизнь… 1274 год. Велен. Деревня Яворник. Жить в страхе — это не жить. Это тлеть, как фитиль выжидая, что-вот вот подует сквозняк и потушит тебя за миг. Лучше уж без страха гореть. И потухнуть зная, что огонек твой горел всегда ярко. Солнцу час до горизонта, лежит на тучах, как кровавое яйцо; свет стал медным: глазу — зловещий, носу — серный, пахнет дождем и молнией. Смертью? Пусть даже и смертью. От своей всё равно не сбежишь. Бьянка чует грубый нильфгардский говор, ещё не слышит, но уже ощущает кожей, каждой клеточкой, каждым клочком. Вот оно как. Поначалу бывало страшно, после она упивалась этим, как Тимерской ржаной. Хорошая водка. Крепкая. Пригубишь раз — тут же в глазах зажжет. До слез. Прескверное дело — засада. Дурно, когда попадаешь. Ещё дурнее, когда затеваешь сам. Ожидание ломит, ковыряет маленькой ложечкой. Бьянка не поддается. Рано ещё, нильфы только вползли в деревню гремя черными латами. — Дохера же их тут! — стонет кто-то по правую руку, наверное, Чиж? но затыкается быстро, будто глотнул все слова с слюной. Бьянка ведь не слепая! Бьянка видит, что дохера. Два хера копошатся у хаты, ещё два тащат по улице старика, целая дюжина тех херов вальяжно оцепляют Яворник, со знанием дела, почти по хозяйски. Злость застилает глаза, они заплывают туманной дымкой дурного прошлого… Не сейчас. После. Когда она опрокинет чарку Темерской ржаной и слезы так кстати покатятся по щеке, но за это никто не осудит. После… Не будет этого после, есть только прошедшее трижды проклятым Нильфгардом сейчас. Хмурится. В воздухе дребезжит запах близящегося дождя. Скоро небо не удержит его и лопнет. А черное какое, ух, лишь бы миновать града. Сломанная кость всегда непогоду чувствует… крутит, ноет, нестерпимо жжет. А Бьянка ведь ломаная вся переломанная чуть снаружи, внутри всё больше. Трава под телом мокрая, слишком колючая. Бьянке давно не впервой скрытничать и терпеть. Терпеть, когда жизнь рушится перед глазами. Терпеть, когда несносный, заносчивый нелюдь касается тонкими пальцами, но никогда губами. Мерзко ему целовать людское отродье. А вот трахать, как суку последнюю — это вот подойдет. Терпеть, когда умирают люди, хорошие люди, что давали краюху хлеба и крынку свежего молока. Всё терпеть в этой жизни нужно, вот только сегодня Бьянка стерпеть не смогла. Впервые его ослушалась. Вернон, должно быть, шкуру с неё сразу спустит, если Бьянка вернется жива. Если… Такое слово неверное, будто шлюха в дешевой корчме. Неясное оно, не твердое, может случиться, а может и нет. Как оно будет — Бьянка ещё не знает. А Вернон… Пусть уж простит её. Или не так. Пусть поймет её. Она не могла иначе. — Окружат они нас, холера ясная. — сплюнул на землю Силас. — Значит прорвемся сквозь них! — твердо чеканит Бьянка. — Да не выстоим мы. — поиграл кинжалом в руках Коротышка. — Ты хоть, Бьянка, держись позади, а то ведь… Медленно холодает, над полем за спинами тихо всползает туман. Пока-что серенький, жиденький, но тут и ума слишком много не надо, чтобы понять — скоро будет он как стена. Укроет собой деревеньку и всю долину. Бьянка шепчет ругань одними губами. Она ведь — солдат, и её раздражает до скрипа зубов, если кто-то видит в ней лишь две сиськи да задницу. Бабу видят, а потому берегут, как умеют. Не любят пускать на разжон, прикрывают. — Сожгут они Яворник. Баб и детей сожгут, а мужиков порежут. Глядеть на это спокойно сможете? Чиж опустил свои синие, как два озерца, глаза — всегда малец был слишком честным, верил ещё в справедливость, ему бы податься в рыцари, а не в лесные разбойники. Овен, как самый старший тихо сжал рукоять меча. Силас и Коротышка молча пожали плечами. Все горячие головы, таких лишь она собрала. Таких, кто срать хотел на осторожность и покорную долю солдатскую. Бьянка вдохнула глубже, а воздух холодный, прямо нутро всё жжет. Пора уже. Ждать больше не позволено. — За Темерию! — крикнула им она, поднимая меч. — По коням! Яворник горел. Узкие улочки, где недавно резвились дети играя в жмурки да салочки, заполнили дикие крики да тонкие вопли. Нильфы прошли здесь, как чёрная буря с ненастьем, бросая лучины в оконницы и поджигая снопы. За её спиной стоят их лишь четверо — те, кого она сумела собрать мимо глаз Роше. Все они — уже раненые и подуставшие, но всё ещё преданные. — Держимся вместе. Прикрываем другу другу спину. Говорит она складно, твёрдо, но внутри уже знает: шансов у них точно нет. Нильфов в Яворнике много слишком, снуют меж домами, как мураши. Укрепились недурно, холеры, арбалетчиков с флангов выставили. Но Бьянка не может остановиться, если остановиться — не сможет себя простить. — Если это конец, — глухо бубнит Коротышка— так пусть хоть он будет достойным. Бьянка кивнула, взгляд оставался холодным, но сука, глаза горели от накативших слез. — Значит будет. Вскипело. Её меч рассёк воздух, пробив горло нильфгардцу на дюйм выше от кадыка. Тот булькнул, хлюпнул, свалился на землю отхаркиваясь собственной кровью. Жалкие секунды. Короткий бой. Липкий меч зажатый в ладони. Кровь на земле, и трупы, трупы, трупы застывшие на дороге. Сталь целовалась со сталью, встречалась и расходилась, как два неудачных любовника. И звук боя эхом нёсся по улице. К алому небу, к кровавому зареву от заката, к окончанию горизонта. Бьянка сбила с ног одного, пляша увернулась от острия стали другого. Удар, разворот, и удар. Разворот, подсечка и выпад. Но нильфы наступают из всех щелей, будто моря. Увернуться — не увернешься, скрыться — не скроешься. Коротышка свалился наземь, пронзённый копьём. Затем грохнул наземь Овен и Силас. Чиж то и дело пятиться едва успевая отводить от себя удар. Бьянка осталась одна. Одна среди дыма и пепелища. Как и тогда… Не время сейчас вспоминать. — Уходи! — завопила она в никуда. Меч зажат в руках до вздувшихся жил, отчаяние коверкает голос почти что до рыка. — Но Бьянка… — то ли шепчет, а то ли стонет парнишка. Зелень зеленая, в жизни ещё ничего не видал. А как не успеет удрать, то быть может уже не увидит. — Приказ это, Чиж! — Тяжелый вдох. Ещё тяжелее выдох. Чёрные доспехи мигают и тут, и там, и вокруг. Мир в глазах начинает дрожать, клониться в другую сторону. Она сделала шаг назад, прижалась спиной к стене, чтобы суки не подобрались с тыла. Ещё один нильф упал, затем свалился второй. Много. Их слишком много, а сил слишком мало. Лучше прожить один день как король, чем всю жизнь как несчастный нищий. Усвоила она это должно быть в шестнадцать годков. Или нет, всё же гораздо позже, когда на скрытый в лесах лагерь Белок наткнулся отряд партизан. Когда первый удар копья пронзил её бок, она лишь стиснула зубы. И не упала, ноги не подкосились. Ещё немного. Пусть запомнят, что такое Темерия. Пусть усвоят, как может рвать глотки только загнанный в угол пёс. Её меч рассёк чей-то шлем пробираясь до косточек черепа, но следующий жесткий выпад точно свалил Бьянку с ног. Сначала она завалилась набок, после сползла на колени. Унизительно. Как унизительно. Когда тьма уже затопила голову, а боль стала слишком далёкой, как эхо песни, что пела перед сном мать. Бьянка увидела его. Во сне? или Наяву? Не ясно. Должно быть во сне. Наяву Вернон улыбается слишком редко. Вот, она и он сидят у костра. Тихий вечер после спешного боя, один из немногих, когда оба могли позволить себе просто жить. Он смотрел на огонь, а она на его лицо. Бьянка любила глядеть на его лицо, любила его тихий голос, твердость и ясность, Бьянка любила его… Нет, солдат не может любить командира отряда. — Эх, Бьянка, Бьянка, ты всегда находишь как справиться, — журил её он, а голос был низким, спокойным и успокаивающим. — Даже когда нет шансов. — Прости, командир… — прошептала она в пустоту, едва размыкая губы сухие как трин-трава. —Не справилась я сегодня. Сегодня я не смогла. 1286 год. Велен. Деревня Вербица. — Она не узнала, что Вернон прибыл в Яворник через четверть часа. И клянусь я детьми своими, что таким, как тогда я его никогда не видал. Будто зверь в человеческой коже. Но что ведь с того, не успел он судьбу обогнать. — Чиж залил в глотку сивухи и тихо прокашлялся, пока девочки спали, а Войтек сидел перед ним восхищенно таращась на синюю ленточку, что Чиж хранил в закромах. — Не увидела Бьянка уж следующую весну. Умерла сразу там, кровью вся истекала — раны слишком глубокие. Много Нильфов с собой унесла, а сама вот…Не устояла. Никто бы не устоял, а она, Войтек, она ведь даже не дрогнула! А тятька твой… А тятька то твой удрал, как пёс шалудивый хвост между ног зажав смылся. Вот какова она правда, Войтек. Тятька твой струхнул и сбежал, сидит сейчас перед тобой. А Бьянка и весь отряд смельчаков сгнили в сырой земле. Не справедливо, сыночек, несправедливо… Она не узнает уже, как Вернон продолжил борьбу. Не узнает, как вспоминал он её. Как таскал с собой всюду её колечко на память… Впрочем, Войтек, другая уж это сказка. Поздно уже, сынок. Спать пора.