(Без)Будущего

***

A heart that's full up like a landfill

A job that slowly kills you Bruises that won't heal

You look so tired, unhappy

Bring down the government

They don't, they don't speak for us «No Surprises» — Radiohead

      С Чеченской войны Андрей возвращается потерянным, нет, не щенком, а куском мяса без особого стремления жить и разбираться с делами, что поджидали на «гражданке». Тут поразительно шумно и тихо одновременно. Никто не стонет от боли, не зовёт маму, не проклинает судьбу, ничего не взрывает, не стреляет и не тащит никого из окопа в окоп. Тут просто размеренная жизнь, для которой война происходит на страницах прошлого. Вряд ли хотя бы один человек из толпы встал бы и задумался, что в стране что-то не так, что кто-то гибнет напрасно, что кому-то просто не повезло оказаться в оружием в руках в грязных окопах.       Работу искать необходимо: не вечно же висеть у родителей на шее. Они не давят, но совесть (удивительно, что из чувств осталась лишь она, хотя должна было сгнить после убийства первого десятка человек) грызёт, капает на темечко. Лишь это принуждает отправиться на поиски трудоустройства. С ним всё плохо. Таких солдат, как Андрей, пруд пруди, на каждого работы не найти. Правда, в конце концов помогает мама: поскребла по связям и приткнула красить стены. Дело не пыльное, а образование в реставрационном училище впервые пригодилось.       Рутинное занятие помогает на мгновение забыться. Нет, не погрузиться в тёплые воспоминания, а отключиться от мира. Ничего не существует. Есть стена. Есть краска. Самого Андрея нет. Он просто тело, выполняющее поставленную задачу.Он не воображает о лучшей жизни. Он отрекается от тела и разума, засыпает, пока руки автоматически выполняют поставленную задачу. Похожим «трюком» доводилось пользоваться на войне. Осознавать роль убийцы оказалось сложно, а отречься от себя — легко. Правда, теперь Андрей никого жизни не лишал, но по-прежнему бежал от осознания совершённых им поступков. Он оставался убийцей.       В те мгновения, когда он приходил в себя, ему казалось, будто он не стену в красный красил, а размазывал чужую кровь. Не мутило. Просто было стыдно. Щёки и руки горели. Вены будто купорились. Дыхание перехватывало.       Коллеги не понимали, но и не лезли особо. Они, в целом, старались избегать военных, коих считали больными на голову. Справедливо. Они не понимают состояние «транса», не знают ничего про то, что происходило в горячих точках. Это прошло мимо них. Они слышали о смертях из новостей, но не видели трупов.       Зато Андрей видел.       Сейчас у него толком и нет отношений с коллегами, хотя ещё совсем недавно Андрей смог бы развеселить их так, что стал бы главным заводилой и душой компании. Но та бодрость и то желание вечно смеяться покоились в прошлом. Умение постоянно находить повод для смеха пропало ровно в тот момент, когда отдали официальный приказ о завершении войны. Странно это ощущалось. Слишком легко. Будто кто-то издевался.       Возможно, так оно и есть.       На фронте Андрей оставил себя, а вернулось его раскуроченное тело. Оно же и работает сейчас. Методично водит кисточкой по стене, закуривает новую сигарету, потом тащится домой. Точнее… в место, которое нужно называть домом.       Желательно съехать от родителей и не мозолить им глаза своей кислой миной. Но зарплаты на съём квартиры в одиночку не хватит, а найти хорошего соседа практически невозможно. Почти все связи с бывшими одноклассниками и одногруппниками потеряны. Да и наверняка у них уже имеются свои семьи, им не до военного-калеки.       Родители переживают, а стыд за это грызёт. Порой внутренний ребёнок воет и умоляет прижаться к маме и разреветься в голос. А потом смятение его окутывает подобно питону и ломает ему кости: хребет, череп и рёбра.       Дни текут нудно, пока на остановке не возникает давнишний знакомый Рябчик. Он не сразу узнаёт, но радостно приветствует после, прижимает к себе, хлопает по спине, отстраняется и утягивает в приятный разговор. Он ощущается лёгким. Приятным. Его можно расценивать как своеобразный глоток свежего воздуха.       Рябчик не делает акцента на изменениях Андрея, общается с ним как раньше. Без тени жалости или страха. Наверное, именно этого так сильно не хватало. Впервые проявляется что-то, помимо сжигающего заживо стыда.       Болтовня касается темы жилья, и неожиданно Рябчик бодро чеканит:       — У меня есть знакомый, который ищет себе соседа…       — Я вряд ли с ним уживусь: сплю ночью плохо.       — Он сам ночами не спит, вряд ли ты ему помешаешь. Миша он такой…своеобразный, по ночам у него мысли «бурлят».       — И сколько он просит?        — Не так много, хватит и на покурить, и снять кого-нибудь.       — И в чём подвох?       — В том, что он ебанутый. Называет себя «первым консультирующим следователем». Его не взяли в органы работать, вот он сам на себя. Очень эксцентричный человек со своими тараканами в голове. С ним мало кто уживается.       — И почему ты думаешь, что я уживусь?       — Потому что ты тоже ебанутый.       Это звучит вполне себе логично, если подумать. Адреналина Андрею не достаёт, как кислорода или рыбе -воды. Неосознанно и тело, и душа тянутся к опасности, а спокойствие отвергают, будто это нечто инородное. Неправильное.       Однако Андрей пожимает плечами:       — Я не знаю…       — Ты хотя бы попробуй с ним встретиться. Ему тоже нужен собеседник, а ты без всего напряжения курок у виска спустишь.       Тут Рябчик прав лишь частично: Андрей о суициде старался не думать. Однако порой сидел ночью. Смотрел в окно. А рука сама тянулась к лезвию. Хотелось просто закончить всё. Упокоиться. Перестать гореть от удушающего стыда. Однако до суицида не хватает силы духа. Или же снова стыд мучает. Кто-то не вернулся. И нужно жить за них.       В любом случае, Андрей соглашается хотя бы встретиться с этим Мишей и поговорить. Делать выводы о человеке проще, когда видишь его. Воображение не подкидывает никаких идей касательно внешности будущего знакомого. Фантазия частично атрофировалась под гнётом стыда. Тот пронзает пальцы металлическим тросом, стоит карандашу попасть в руки. Голоса в голове утверждают, будто права рисовать больше нет.       На встречу с Мишей Андрей идёт без особого энтузиазма и даже не старается принарядиться. Не продумывает представлений. Просто идёт и готовится к отказу. Никто не захочет жить с бывшим военным, которого по ночам мучают приступы. Надежды нет. Ничего, кроме плескающегося в груди стыда, не существует.       Он распространяется по венам.       Место встречи — парк, то есть нейтральная территория. Если там удастся найти общий язык — Миша поведёт смотреть квартиру. Надежд и ожиданий нет. Андрей на той стадии ненависти к себе, что ему плевать, где существовать. Он согласен спать и на замызганном матрасе в обоссанной однушке, кишащей полчищем тараканов. Какая разница, где жить, если ты всё равно разучился жить, а не волочиться по свету, потому что пуля не коснулась тебя?       На нужном месте оказывается Рябчик, который бегло здоровается и тащит к хмурому высоком человеку, уткнувшемуся в тетрадь. Выглядит он средне: не самый красивый, но и не самый страшный. Седина на висках есть. В Андрее просыпается глупая надежда на то, что он встретил такого же вояку с бесконечным стыдом.       Рябчик резво представляет Мишу и Андрея друг друга, садится на другую скамейку и принимается лениво наблюдать за неуклюжей попыткой начать общение. Андрей снова вяло здоровается, а после Миша резко обрубает:       — Чечня, да? И работа моляром?       — Как вы…       — Это очень просто. Только у военных такие побитые глаза, а краской от вас пахнет за километр. К тому же вы ходите беззвучно, а это признак либо домашнего насилия, либо военной подготовки. На жертву семейного прессинга вы не похожи: от вас пахнет домашней едой, вряд ли её готовила ваша девушка, у вас её попросту нет, иначе бы вы не искали соседа. А сами вы не могли бы приготовить, поскольку люди в вашем состоянии подобным обычно не занимаются. Исходя из всего этого, можно сделать вывод, что вы недавно вернулись из горячей точки.       — Невероятно…       Андрей глупо улыбается, но с долей сожаления понимает — перед ним не вояка, а «обычный» человек. Он определённо внимательный, но родственную душу найти в нём вряд ли удастся, как бы в обратном не заверял Рябчик. Он просто относится к тому типу людей, что наивно полагает, будто странные люди автоматически становятся друзьями.       С губ Андрея слетает:       — А вы работаете «консультирующим следователем»?       — Можно и так сказать. Вообще, я секретарь, но ко мне ходят за советами дураки, потому что сами в делах разобраться не могут.       — Если вы такой умный, то почему сидите в должности секретаря? Намного лучше же быть полноценным следователем.       — Проблемы с гневом мешают. Ну не могу я себя контролировать, когда человек несёт откровенную херню, понимаешь, да? У меня из ушей кровь литрами начинает вытекать. Они все идиоты, верят, будто преступники — не люди, а монстры, потому и гонятся за монстрами. А в этом деле не чудовищ надо ловить, а людей! Именно люди убивают, насилуют и грабят, они и есть монстры. Чтобы поймать преступника, надо видеть в нём человека!       Андрей кивает. Ему нравится ход мыслей Миши, но тот ощущается ребёнком. Или же это сам Андрей постарел на фронте? Ему и тридцати нет, а он рассуждает, как мужчина в кризисе среднего возраста. Наверное, он и выглядит так же…       Однако ему легко удаётся найти общий язык с «маленьким» Мишей, договориться с ним о встрече уже у дома и возможной цене за комнату.Многого Миша не требует, ему просто намного важнее присутствие живой души рядом. А Андрей не решается сказать, что он не уверен в том, что жив. Эта информация не к чему.       Её Андрей не сообщает даже после переезда, во время которого ничего не запоминает. Всё вокруг превращается в пустоту. Руки сами выполняют работу, пока мозг продолжает мариноваться В сознание приводит Миша, который практически силой заставляет отметить новоселье. Говорит, будто трупы вне работы не нужны.       И Андрей пьёт, вяло рассказывает о службе, почти плачет, скулит побитой псиной и повторяет, что всё было зря:       — Они мою молодость забрали… Сломали всех нас, а потом выкинули. А кому мы нужны такие поломанные? Да никому!       — Может, мне и не нужны все «поломанные», но мой сосед мне нужен.       После этих слов Андрею будто становится не так стыдно…

***